Эрзац

На платке Виктора нет ни инициалов, которые так любят размещать на ткани представители благородных домов, ни вышивки. Это простой светлый платок, созданный выполнять свою естественную функцию — быть средством соблюдения гигиены, помощником больного, носителем выкашлянной заразы или свидетелем горьких слёз. Платок явно новый, свежий, чистый. Но вместе с этим он уже пахнет Виктором. Это особенный запах. Не шлейф парфюма, но и не обыкновенный аромат человеческой кожи. От платка пахнет чем-то нежным и ожидаемо лекарственным — горьковатым. Джей осознавал, что поступает даже аморально, забирая вещь и не отдавая её владельцу. Но платочек, этот маленький путешественник, юрко выпал из кармана Виктора и соскользнул на лабораторный пол. И теперь оказался в стремительно потеющей руке сотоварища своего хозяина. Джейс прячет находку стыдливо, спешно, пока ещё сам не до конца понимая, зачем. Конечно, правильнее было бы отдать Виктору платок, но тот, сославшись на дурное самочувствие и посоветовав Джейсу продолжить совместную работу утром, спешно удалился домой. Заметил ли он пропажу? Захотел ли по дороге, вдруг закашлявшись, запустить руку в карман и не обнаружить там привычного квадрата ткани? Виктор не был похож на человека, который расстроится такой потере. Да и Джейс… всё ещё может платок на следующее же утро. Вот только он не хочет. Перекатывая пальцами нежную ткань, Джейс ощущает странное, растущее в нём возбуждение. Стыд приносит его домой. Платок следовал с Джейсом в его кармане как подобранный попутчик, обтираясь о другую ткань, сминаясь. Если Джейс отдаст его Виктору, то тот точно заметит, как помялась вещица. От этой мысли гудит в висках, и тело, усталое после дня, полного забот, наполняется предвкушением неги сна. Джейс запирает дверь, хотя дома он один. Замок служит дополнительным успокоением. Никто не потревожит. Его комната находится в состоянии перманентного лёгкого хаоса. Синие чертёжные листы, сложенные горкой книги, оставленная самому себе записка с напоминаниями. Но кровать заправлена. Джейс заправляет её с недавних пор с особым усердием, ведь каждая вмятина на ней напоминает о позорном увлечении. В этот вечер повторяется всё то, что преследует Джейса уже долгие месяцы. Навязчивая идея, целая череда фантазий, выбивающих из колеи. Джейс достаёт платок и вдыхает оставшийся на нём запах. Он не испарился, просто перемешался с множеством других ароматов. Джейс закрывает глаза и представляет: его щёку ласкает не гладкая ткань, а рука Виктора. Пронзительное золото викторовых глаз смотрит то с желанием, то с укором. Взгляд в фантазиях меняется, принуждая чувствовать себя так, будто он правда провинился своими мыслями. Мыслепреступление Джейс Талис совершает еженедельно не только в своей спальне, но и в лаборатории, на улицах Пилтовера, на мосту, в каждом уголке города, где он думает о Викторе. Навязчивые мысли догоняют Джейса с ветром и дождём. Джейс хочет быть виноватым, хочет стыдиться себя. Хочет наказания. И всё-таки, какое-то время Джейс торгуется сам с собой. Он убеждает себя, что в его действиях почти нет ничего ненормального. Он не позволяет себе ничего двусмысленного в отношении Виктора, он не оскорбляет его. Самого Виктора это никак не коснётся. Платок становится не первой жертвой Джейса. До этого ему удавалось принести домой черновики Виктора, сунув те, как бы невзначай, в свою папку. Виктор, конечно, пропажу заметил, сделал замечание. Джейс убедил друга в том, что просто перепутал. На счастье, Виктор не был мещанином, который привязывался к вещам настолько, что строил вокруг них всё своё существование. Но Джейс знает: с платком так уже не выйдет. Это его порок, только ему справляться с этим. Думать он будет потом. Член до боли упирается в ткань брюк. Джейс дотрагивается до себя едва-едва. Он беспокоился, что возбуждение настигнет его прямо по дороге домой, но нет. Всё-таки он умеет хоть в чём-то себя сдерживать. Джейс опускается на кровать — она приветлива к нему сегодня. В спальне стоит тишина, даже дождь перестал барабанить по окнам. Холодное одеяло и простыня приветствуют его. Джейс тихо выдыхает в подушку и пальцы подцепляют пуговицы брюк, а затем лезут в карман. Джейс бросает платок на подушку, а потом ныряет в него лицом, втирается, как собака, как верующий перед алтарём, впитывает в себя этот запах, чтобы он въелся в кожу, чтобы он заполнил всё. Подушка под ним мягкая, она стремительно влажнеет от стекающей слюны, от дыхания. Джейс ворочается, прижимается, шепчет что-то невнятное, хотя никто не слышит, и всё равно стыдно, будто Виктор стоит рядом, смотрит и видит его насквозь. Вот так Джейс проводит вечера. Один за другим. Признаться самому себе в своей одержимости он пока не собирается. Что толку, если он мысленно озвучит то, что каждый вечер ведёт его в пучину удовольствий? В двадцать четыре года Джейс Талис только-только понял, что имели в виду его сверстники, хвастающиеся любовными подвигами. Сладострастие не пытало его своей навязчивостью, приходя в подростковых похабных снах. Первая влюблённость, обрушившаяся фрельйордской лавиной, захлестнула Джейса мириадой разрозненных чувств. Кражу это не оправдывает. Нет оправдания и тому применению, к которому приговаривает Джейс свою находку. Джейс пытается представить перед собой образ Виктора. Представить так, чтобы настроиться на нужный лад. Он перебирает различные выдуманные ситуации, с азартом и интересом настоящего учёного примеряет на себя всевозможные роли. Если бы Виктор хотел его — то как? Но Виктор, этот невообразимый человек, самый умный и потрясающий из всех, что знает Джейс, остаётся отстранённым даже в фантазиях. Джейсу приходится стараться, чтобы на секунду под закрытыми веками вспыхнула нужная картинка: Виктор лежит с ним в постели, его узкая кисть гладит его грудь и живот, дыхание сбито, глаза — только на него. Думать об этом как возносить себя на Таргон, прямиком к древним божествам и духам. Джейс позволяет себе закрыть глаза и отдаться ритму. Становится хорошо, но чего-то не хватает. Долго находиться в этом положении невозможно. Джейс переворачивается на спину, постанывает и вздыхает. Одним резким, длинным движением Джейс заставляет ногу выпутаться из штанины. Он приспускает бельё ниже. Джейс не хочет раздеваться донага. Он не любит ощущение, когда ложишься в прохладную постель совсем голым. К тому же, Джейсу хочется вообразить, что обнимает его Виктор, а не тяжёлый кокон пухового одеяла. Его дыхание сбивается. Джейс гладит член медленно, не желая кончить слишком быстро. Ткань платка Виктора в другой руке такая нежная, и Джейсу дурно от мысли, что он мог бы легко исправить это. Мог бы зайти дальше, и тогда его морально-этический облик окончательно низвергнется в бездну. С губ срывается долгий стон. Он снова меняет позицию, подкладывает подушку под низ, туда же кладёт платок. Глаза застилаются чем-то мутным. Слёзы? От напряжения спина становится совсем влажной, Джейс напряжённо двигает бёдрами. Раз и ещё. Воображаемые руки Виктора поглаживают внутреннюю сторону бедра, скользят ниже. Невероятная фантазия, несбыточная мечта. Ненастоящий Виктор, его заменитель, рождённый из снов, целует Джейса в уголок губ. Джейс никогда не представляет в такие моменты их настоящий поцелуй, полный, полный жара и страсти — не может. Руку на своём члене Джейс вообразить может, а вот поцелуй любви нет. Джейс двигается, и его твёрдый член трётся о подушку. Соскальзывает на платок. Джейс пытается устроиться удобнее, так, чтобы стимуляция была наиболее мягкой и приятной. Джейс периодически соскальзывает, руки, упирающиеся в постель, напрягаются. Но он находит свой ритм. Джейс почти рычит, когда толкается сильнее, когда бёдра бьют почти в матрас. Он двигается быстрее, и вина толкает его так же сильно, как желание. Вина находится с ним рядом, заменяет фантом Виктора, шепчет на ухо. Ещё. Больше. Вина говорит: ты ничтожество. И ничтожество качает бёдрами, сжимает пальцы, держит ткань так, будто она его единственный шанс на спасение. Виктор его друг, а такие мысли о друзьях — аморальны. Вот только в моменте Джейсу плевать. Это неправильно. Неестественно, грубо и похабно, но до выламывающей дрожи приятно. Поэтому Джейс продолжает примитивные движения. Вверх-вниз. Помогает себе рукой, потом снова трётся, вращая тазом. Ягодицы напрягаются, ноги дрожат, мышцы живота сводит. Он доводит себя до оргазма спешно, густо краснея и напрягаясь. Дыхание в горле перехватывает. Лицо всё красное, горит огнём. Джейс чувствует себя почти преступником. Его занятие недостойно учёного мужа, недостойно надежды Пилтовера. Джейс предаёт не только Виктора, но и себя. Кончает он оглушающе резко, болезненно. Сперма выплёскивается вязкими каплями, пачкает подушку и платок. Джейс смотрит на свой влажный, опадающий орган долго, внимательно, изучающе. В глазах рябит как в калейдоскопе. Джейс ненавидит себя сразу, в ту же секунду. Он хочет бросить платок, вымыть его, вернуть тому презентабельный прежний вид, но пальцы держат его, будто вцепились мёртвой хваткой. Осознание чего-то безвозвратно утраченного, однако, покидает Джейса. Потом приходит тишина. Джейс прислушивается к остывающим ощущениям: липкая кожа, мокрое пятно под животом. Простыни под размякшим от усталости телом походят на тряпьё. Он лежит в постели, как посреди места преступления, и думает: это не любовь. Достоин ли он после такого говорить с Виктором, хвататься за всё то светлое, что в них обоих есть, ловить улыбку, блеск глаз? Джейс смотрит на безнадёжно испорченный платок, на изгвазданное свидетельство привязанности, на не выродившийся во что-то нежное жест — Джейс не вернёт эту вещь Виктору. Уже нельзя. Да и что он скажет? Тьма в нём разрастается ещё больше, накрывает, как покрывало, мокрое и тяжёлое, и Джейс думает: всё, конец. Перешедший черту, Джейс с сокрушением понимает, что всё-таки ему стыдно. Стыдно за кражу, за фантазирование, за то, что посмел подумать не о том. Хуже всего то, что Джейс понимает и осознаёт вероятность своего одиночества в этих чувствах. Виктор сейчас, скорее всего, невинно спит в своей постели у себя дома. Потерявший свой платок, не заметивший этого. Это кожа, которую невозможно снять, грязь, которую невозможно смыть с себя. На следующий день, встречаясь с Виктором в лаборатории, Джейс ощущает всем своим естеством: Виктор знает. Джейсу стыдно. Пока что.