Солдатами не рождаются, ими умирают

      Пэнси впервые за долгое время не испытывала совершенно никаких эмоций и её это более, чем устраивало. Девушка устала от того, что её всегда разрывали на куски чувства, казалось, заветная мечта была исполнена и она больше не терзала себя. Но эмоциональное затишье медленно, но верно отступало и на дне сознания, лишённого химического утешения транквилизаторов, постепенно проступали очертания реальности, тяжёлой и неумолимой, как камень, на котором она лежала. Пустота, лишённая мыслей, звуков и оттенков, белое пространство, в котором не существовало даже понятия времени, а затем, сквозь эту ватную пелену, начали пробиваться ощущения, одно за другим, выстраиваясь в чёткую и безрадостную картину её нового существования. Сначала она испытала пронизывающий, сырой холод камня, впитывавший в себя остатки тепла её тела, озноб, мелко бьющий исхудавшее тело, казался древнее самой тюрьмы и говорил на языке вековой затхлости и забвения. Затем брюнетка почувствовала отвратительный смрад: тяжёлый дух плесени, въевшейся в швы между плитами; едкий отзвук хлорки, которой тщетно пытались замаскировать гниение; и под всем этим, как басовая нота, сладковатый, приторный запах старой крови и не до конца заживших ран, запах, ставший её личным амбре, парфюмом отчаяния.       Пэнси не открывала глаз, позволяя миру проявляться постепенно, через призму физического страдания, потому что другого способа восприятия у неё больше не оставалось. Она чувствовала грубую ткань, наброшенную на неё словно после чьей-то неловкой и поспешной попытки приличия, и под ним, собственное тело, что ощущалось чужим и непослушным, источником пульсирующей боли, исходившей прежде всего из двух точек на её запястьях. Боль была, словно отдалённый нарыв, но при этом невероятно настойчивой, напоминавшей о себе с каждым ударом сердца, с каждой попыткой изменить положение конечностей. Джинни Уизли, как выяснилось, обладала практичными, но не слишком умелыми руками: швы она наложила крепко, без особого старания, оставив края ран стянутыми некрасиво, бугристыми рубцами, которые даже сейчас, под слоем заживляющей мази, напоминали клеймо, выжженное на самой её сути.       Когда она наконец разлепила веки, тяжёлые, будто налитые каким-то металлом, её взору предстал низкий, закопчённый потолок камеры, исчерченный трещинами и тёмными разводами, в которых угадывались фантасмагорические узоры, словно карты неведомых и/или враждебных земель. Медленно, преодолевая сопротивление собственных мышц, словно пловец, борющийся с густым течением, она приподнялась и села, прислонившись спиной к стене, и этот простейший акт потребовал от неё таких усилий, что в глазах потемнело, а в ушах зазвенело, и несколько долгих мгновений она просто сидела, закрыв глаза, пытаясь унять тошноту и головокружение, плывя в этом мутном потоке собственной немощи.       Стены из грубого, неотёсанного камня, никогда не знавшего штукатурки, хранили в своих порах холод и сырость столетий. В углу зияла дыра, которую сложно было назвать туалетом в привычном смысле, от него тянуло резким, неприкрытым запахом её же экскрементов, а рядом на полу стояла оловянная кружка с замутнённой водой и лежал кусок хлеба, уже покрытый сизой бархатной плёнкой плесени по краям.       Взгляд ярко-зелёных глаз, лишённый былой остроты и язвительности, блуждал по этому пространству, как взгляд археолога, впервые попавшего в гробницу, где всё, включая воздух, принадлежало прошлому. Она рассматривала глубокую трещину в стене, бегущую зигзагом, как молния, застывшая в камне, и тёмное пятно на полу неподалёку, что стало свидетельством того, как её тело, освободившись от наркотического плена, отвергло всё его содержимое в порыве физиологического бунта. Но главным объектом её изучения стали её руки, она подняла их перед лицом, и эти руки показались ей принадлежащими незнакомке. Они были бледными, с едва проступающими синими прожилками вен, с длинными, когда-то безупречно ухоженными, а теперь грязными и обломанными ногтями.       А потом взгляд упал на запястья, и всё внутри сжалось в тугой, болезненный комок, на них были двое аккуратных, уродливых, параллельных шрама, пересекавших тонкую кожу. Рубцовая ткань уже начала формироваться, швы стягивали кожу, создавая неровные, бугристые линии, похожие на следы от грубой верёвки, и при каждом движении, при малейшем напряжении, эта новая кожа напоминала о себе тупой, тянущей болью. Пэнси коснулась одного из шрамов подушечкой большого пальца, и под пальцем он ощущался пугающе чужим, как будто некий паразит, привитый к её плоти, символ её окончательного поражения.       Мысли текли медленно, она думала о самой боли, об её странной и метафизической чистоте, в этом мире лжи, где слова давно потеряли первоначальный смысл, где Орден копировал методы своих врагов, а идеалы рассыпались в прах под тяжестью «необходимых мер», только эта физическая, простая боль оставалась честной. В момент, когда лезвие рассекло кожу, это был последний, отчаянный акт коммуникации, попытка выразить то, что нельзя было произнести словами: всю полноту отчаяния, ужаса и протеста против мира, который предлагал лишь выбор между разными формами смерти. И теперь, глядя на эти шрамы, она понимала, что этот жест был и её последней свободной волей. Всё, что могло последовать за этим казнь, новый допрос, вечное заключение, уже не принадлежало ей. Паркинсон никак не могла смириться с тем, что у неё отняли собственный выбор распоряжаться своей жизнью и/или смертью.       Пэнси сидела, прислонившись к холодному камню, и смотрела перед собой невидящим взглядом, а в голове, освобождённой от химического тумана, воцарилась странная, пугающая ясность. Тяжесть, огромная и всепоглощающая, невыносимость понимания, что игра окончена, все карты сыграны, и теперь остаётся лишь ждать, когда опустится занавес. Паркинсон больше не боялась, не хотела никакого ебучего спасения. В этой невыносимой тяжести её выборов и никчемной жизни, как ни парадоксально, была своя, извращённая свобода, от надежды, от необходимости бороться, просто быть, пока есть что чувствовать, даже если чувствовать можно только боль и холод камня за спиной. Мир сузился до размеров этой камеры, до биения сердца и жгучего воспоминания о двух параллельных рубцах на коже, и в этой предельной простоте, в этой окончательной утрате всего, возможно, и заключался последний, горький покой.       Спустя время, которое невозможно было измерить ни часами, ни биением сердца, ведь и то, и другое потеряло смысл в каменном мешке, дверь камеры с громким, скрежещущим звуком отъехала в сторону, впуская в затхлую полутьму резкий свет факелов из коридора и двух оперативников Ордена. Они вошли неспешно, с той показной небрежностью, которая выдавала в них привычку к власти над беспомощными, и свет факелов, который попадал из коридора, прыгал по их лицам, выхватывая из тени жёсткие, недобрые черты и глаза, давно потерявшие способность к сочувствию. Пэнси подняла безразличный взгляд, лишённый страха, вызова и сопротивления, казалось, разозлил их ещё больше.       — Ну что, принцесса, отдохнула? — прохрипел первый, мужчина с широким, обветренным лицом и шрамом через бровь, он резко ткнул носком грубого ботинка в её ногу. — Вставай, тебя пригласили на свидание.       Второй, помоложе, с редкими, светлыми волосами и постоянной нервной усмешкой на губах, прислонился к косяку, наблюдая.       — Да куда она встанет, Сайкс, глянь на неё. От своей же чистейшей крови чуть не сдохла, а теперь как тряпка. Чистокровная ведьма, сука.       Пэнси медленно, преодолевая одеревенение в суставах и тупую боль во всём теле, попыталась подняться, опираясь на стену. Руки дрожали, предательски выдавая слабость, а шрам на запястье, от натяжения кожи, жгуче напомнил о себе.       — Я... сама, — выдохнула она, но голос сорвался, прозвучав хрипло и безжизненно.       — А мы и не сомневались, — усмехнулся Сайкс, и его рука, широкая и мозолистая, вдруг впилась в её чёрные волосы, резко дёрнув голову назад. Боль, острая и неожиданная, пронзила череп, заставив её коротко вскрикнуть. — Но мы торопимся, поняла, аристократка? У ваших не было времени на нежности с грязнокровками, и у нас нет времени церемониться с тобой.       Мужчины потащили её, не дав опомниться, она пыталась идти, спотыкаясь о собственные немеющие ноги, но её волокли, как мешок, причём Сайкс не отпускал волосы, так что каждый шаг отзывался новой вспышкой боли в коже головы. Молодой оперативник шёл сбоку, и его факел опалял ей бок пламенем, заставляя рефлекторно отстраняться.       — Слышь, Сайкс, — начал молодой, и в его голосе зазвенела та гнусная, братающаяся пошлость, что рождается в закрытых мужских коллективах, упивающихся безнаказанностью. — А правда, что она с нашей Грейнджер крутила? Две сучки вместе?       Сайкс хрипло рассмеялся, не отпуская её.       — Ага, говорят, ещё в Хогвартсе. Гриффиндорская зубрила и Слизеринская шлюха. Романтика, блять. Ромео и Джульетта нашего времени.       — Ну и ну, — присвистнул молодой, и его рука вдруг грубо шлёпнула её по ягодицам. Пэнси вздрогнула всем телом, попыталась вырваться, но захват в волосах лишь усилился. — И чё, Паркинсон, хорошо лизала ей? Наша Гермиона, значит, тоже... такая же? Любит, когда ей пизду смачно вылизывают, да?       Слова били грязнее любого удара, внутри, Пэнси начала закипать: ярость, желание ранить, укусить, плюнуть в лицо этим конченным придуркам. Она попыталась собрать слюну, чтобы выплюнуть, но рот был сухим, попыталась найти язвительный ответ, тот самый, от которого у наглецов сникали усмешки, но из горла вырвался лишь хриплый, сломанный звук.       — Вы... мрази, — просипела она, но даже это прозвучало жалко, сдавленно, потеряв всякую силу.       — Ой, заговорила! — оживился молодой, он шагнул вперёд, преградив ей путь в коридоре, и его лицо, освещённое снизу факелом, стало похоже на маску гоблина. — А нам твоё мнение, шлюха Слизеринская, нахуй не сдалось. Ты тут никто, ты кусок мяса, который скоро выбросят. Так, что помалкивай в тряпочку, о которую вытиралась после своей грязной любовницы, — мужчина толкнул её плечом, и она, потеряв равновесие из-за того, что Сайкс вдруг отпустил её волосы, грузно рухнула на каменный пол. Удар о плиты отозвался звоном в костях, вышиб воздух из лёгких, она лежала, свернувшись калачиком, пытаясь вдохнуть, а над ней стояли двое, и их смех, грубый и довольный, заполнял коридор.       — Вставай, — безразлично бросил Сайкс, пиная её ногу, чтобы сдвинуть с места. — Не притворяйся, допрашивать тебя будут, а не хоронить.       Мужчины вновь подняли её уже без прежней жестокости, но с полным, леденящим душу безразличием, как поднимают инструмент, который нужен для работы. Её снова поволокли по длинному, извилистому коридору катакомб, и теперь боль была повсюду: в черепе, в ушибленных боках, в растянутых связках, в свежих ссадинах на коленях и ладонях. И эта боль, физическая, простая и неоспоримая, странным образом стала якорем. Пока она чувствовала её, пока жгло в ссадинах и ныло в виске от удара о пол, она понимала, что всё ещё жива и, что эта машина унижения и насилия ещё не смолола её окончательно в пыль.       Наконец они остановились у знакомой тяжёлой дубовой двери с железными накладками, Сайкс постучал, не церемонясь, из-за двери донёсся ровный, безжизненный голос: «Входите».       Дверь открылась, впустив её в кабинет Гермионы Грейнджер, оперативники буквально втолкнули её внутрь, и она, не удержав равновесия, упала на колени уже на пороге этого нового пространства, где запах крови и магии смешивался с запахом дешёвого табака и усталости. Гермиона что-то бросила операм, но Пэнси не слышала, ей было неинтересоно вслушиваться в их диалог. Дверь захлопнулась за её спиной, она подняла голову, за столом, в клубах сизого дыма, сидела Гермиона. Дым от сигареты, тлевшей в переполненной пепельнице, тянулся к потолку медленными кольцами, и в этом движении была странная, гипнотическая медитативность, словно весь мир замедлился, пытаясь отсрочить неизбежное.       Затем Гермиона отложила перо, она медленно поднялась из-за стола, её движения тяжелыми, как будто каждое действие требовало от неё невозможных усилий. Она обошла стол и, не говоря ни слова, остановилась перед Пэнси, которая сидела, сжавшись в комок, пытаясь скрыть дрожь в руках и унижение, жгущее щеки.       Гермиона наклонилась, её длинные, до жути знакомые пальцы, холодные и чуть шершавые от постоянного контакта с бумагой и деревом, обхватили запястье Пэнси, аккуратно, выше тех самых уродливых шрамов, которых она, казалось, сознательно избегала видеть. Прикосновение было на удивление мягким и нежным, и от него по коже Пэнси пробежали мириады мурашек, смешанные из боли, стыда и того старого, глубоко запрятанного узнавания.       — Вставай, — прошептала Гермиона, она потянула достаточно уверенно, чтобы помочь ей подняться. Пэнси, опираясь на ее руку и на край стола, с трудом встала на ноги, всё тело протестуя болью в ушибах и растянутых мышцах.       Она стояла, слегка пошатываясь, а Гермиона, не отпуская ее запястья, провела аналитическим взглядом по ее лицу, по взъерошенным волосам, по грязной, помятой одежде. В этом взоре родных карих глаз, Пэнси увидела то, чего боялась — жалость.       — Как ты? — спросила Гермиона, и вопрос этот, простой и человечный, повис в воздухе между ними аномалией, яркой вспышкой в сером мраке протоколов и взаимных обвинений. Она все еще держала брюнетку за руку, и её палец бессознательно провел по тыльной стороне ладони Пэнси, легкое, невесомое движение, которое они обе почувствовали как электрический разряд.       Пэнси попыталась найти в себе остатки сарказма, ту броню из дерзости, что всегда спасали, она открыла рот, чтобы сказать что-то язвительное о гостеприимстве Ордена, но из горла вырвался лишь сдавленный, хриплый звук. Она кашлянула, сморщившись от боли в ребрах, и почувствовала, как пальцы Гермионы слегка сжались вокруг её запястья, непроизвольным жестом, мгновенной реакцией, которую та не смогла сдержать.       — Прекрасно, — наконец выдавила Пэнси. — Ваша охрана... очень внимательна к деталям, особенно в вопросах этикета и... личной гигиены, — девушка попыталась ухмыльнуться, но получилось лишь кривое подобие гримасы.       Гермиона просто кивнула, не став отвечать на колкость, она отпустила, наконец, её запястье, осторожно, боясь причинить еще боль, и повернулась к столу. Она взяла кусок черствого, но хлеба, подала миску с похлёбкой и кружку с водой, которую, видимо, припасла заранее, потом, поколебавшись, открыла ящик стола и достала оттуда маленький пузырек с изумрудной жидкостью, которая слабо светилась изнутри.       — Сядь, — сказала она, указывая на стул напротив своего. — Ешь и выпей это, — добавила она сухо, заметив, как взгляд Пэнси задержался на пузырьке. — Это от ушибов и... для восстановления сил.       Пэнси медленно опустилась на стул, чувствуя, как дерево принимает ее измученное тело. Она взяла хлеб и откусила маленький кусочек, не чувствуя вкуса, но ее желудок болезненно сжался от прикосновения пищи. Она запила водой, и только тогда взяла пузырек. Зелье было горьким, с травяным послевкусием, но по телу сразу разлилась волна тепла, смягчающая остроту самых жгучих болей, притупляющая дрожь в конечностях. Паркинсон закрыла глаза на мгновение, позволив этому облегчению окутать себя, и когда открыла их, то увидела, что Гермиона села напротив, уставившись на свои сложенные на столе руки, но не на неё.       — Они... избивали тебя? — спросила Гермиона, она не смотрела на неё, её голос был низким и ровным, но по сжатым желвакам, Паркинсон понимала, что шатенка злится.       Пэнси фыркнула, ощущая, как зелье возвращает ей крупицы былой дерзости.       — О, нет, скорее, это был... углубленный курс по межличностной коммуникации от лица Сайкса и его очаровательного протеже. Они очень проникновенно обсуждали мои... прошлые отношения, такие детальные гипотезы выдвигали, — она сделала глоток воды, пытаясь смыть горечь зелья и слов. — Особенно тронула теория о том, как я, цитирую, «лизала пизду гриффиндорской зубриле». Очень образно и поэтично, не считаешь?       Гермиона замерла, её пальцы, лежавшие на столе, сжались в белые узлы, лицо оставалось каменным, но по тонкой линии челюсти пробежала судорога. Она подняла на Пэнси взгляд, и в её карих глазах бушевала настоящая буря: негодование, стыд, ярость, направленная куда-то вовне, и та самая, непрошенная, опасная боль.       — Ублюдки, — тихо выдохнула она.       И в этот момент что-то сломалось, Гермиона медленно, будто против собственной воли, протянула руку через стол, её ладонь дрожала, пальцы нашли руку Пэнси, лежавшую рядом с пузырьком, и накрыли её. Прикосновение было теплым, живым, невероятно острым на фоне всего холода и жестокости, что их окружало.       Пэнси вздрогнула, но не отдернула руку, хотя, первая реакция должна быть именно такой, она смотрела на их соединенные руки: свои, грязные и исцарапанные, и Гермионы, с обкусанными ногтями и чернильным пятном на указательном пальце. И по ее лицу, против всей воли, против всего разума, медленно поползли слёзы, в начале одна, потом другая, это были беззвучные следы, смывавшие пыль и унижение.       Гермиона видела это, как дрожит её подбородок, как смыкаются веки и её дыхание стало чуть более прерывистым. Грейнджер просто сидела, держа ее руку в своей, передавая через это простое прикосновение то, что уже нельзя было выразить словами.       Близость висела в воздухе между ними хрупкая, сотканная из боли, памяти и этой невозможной, неистребимой связи, которую не смогли убить ни война, ни пытки, ни время. Они сидели так, в прокуренном кабинете, среди папок со смертями, две сломленные девушки, нашедшие в прикосновении друг друга единственную правду и опору, которые ещё имели значение в этом свихнувшемся мире. Молчаливое, отчаянное признание, что где-то под слоями грязи, крови и предательства, те девушки, которые любили друг друга, всё ещё живы и от этой мысли одновременно было и невыносимо больно, и невыразимо сладко.       Пэнси медленно допила воду, ощущая, как холод зелья и крохи пищи возвращают её телу призрачное подобие сил, а разуму опасную ясность. Горький привкус от слов оперативников ещё жёг горло, но прикосновение Гермионы, всё ещё лежащее поверх её руки, было противоядием, одновременно болезненным и спасительным, брюнетка не отнимала руку, позволяя этой иллюзии близости длиться ещё несколько мгновений.       Нарушив хрупкое молчание, Гермиона первой заговорила. Её рука осталась на месте, но в голосе вновь прозвучала та сдержанная, научная сосредоточенность, словно она анализировала симптомы, а не разбиралась в глубинах человеческой души своей возлюбленной.       — Зачем ты это сделала? — спросила она тихо, и её взгляд, наконец, поднялся и встретился с глазами Пэнси. Паркинсон увидела в этих знакомых глазах понимание. — Почему ты пыталась убить себя?       Взгляд зелёных глаз скользнул в сторону, остановившись на их переплетённых пальцах. Казалось сюрреалистичным, что эта рука, сейчас с такой нежностью сжимающая её, ещё неделю назад могла направлять палочку, извергающую «Круцио».       — Это не было проявлением отчаяния, если ты об этом, — наконец произнесла она, её голос звучал на удивление отстранённо. — Это был мой осознанный выбор. Орден поставил мне ультиматум: «Сотрудничай или умри». Я выбрала третий путь: уйти по своей воле. Не по воле твоего драгоценного Ордена, не ожидая, пока меня выведут в камеру смертников и хладнокровно устранят, как ненужную вещь. Это было последнее, что я могла взять под свой контроль.       Гермиона слушала, не перебивая, и её лицо стало ещё бледнее.       — Это не контроль, — прошептала она, сжимая губы. — Это капитуляция.       — Нет, — резко парировала Пэнси, и в её глазах вспыхнул старый огонь. — Капитуляция — это надеть твою форму и стать тем, кого я презираю или выжить ценой всего, что делает меня мной. Моя смерть — это просто факт и то, что произойдёт рано или поздно. Я смирилась с этим, Гермиона, — Паркинсон на минуту замолчала, неосознанно крепче сжав пальцы шатенки. — Мне нет места в этом мире. Почему ты не можешь?       Брюнетка почувствовала, как пальцы Гермионы болезненно сжались вокруг её ладони.       — Потому что место можно найти! — голос Гермионы сорвался на полтона выше, в нём прозвучала давно знакомая Пэнси страстность, та самая, с которой она когда-то доказывала свою правоту на дебатах. — Вступи в Орден, помоги закончить эту войну и ты выживешь, ты сможешь начать всё заново.       Паркинсон видела с каким отчаянием это говорила Грейнджер, как она цеплялась за каждую ниточку, чтобы попытаться спасти её. Одновременно это раздражало и льстило, Пэнси лишь устало покачала головой.       — Начать что, Гермиона? Жизнь в этих катакомбах? С тобой, которая будешь каждый день смотреть на меня и видеть не любовь, а свой долг, свою стыдную ошибку молодости, свою слабость? Или где-то ещё, под чужим именем, с клеймом предательницы в моей же крови? Нет, я не хочу «начинать заново». Я хочу, чтобы это кончилось.       Между ними воцарилось гнетущее молчание, настолько плотное, что его можно было ощутить физически. Гермиона тяжело дышала, её грудь заметно вздымалась под тонкой тканью рубашки. Было очевидно, что внутри неё бушевала буря, и эта внутренняя схватка наконец прорвалась наружу, сметая все преграды.       — Тогда есть… другой вариант, — выдохнула она, и её голос стал тише, но не менее напряжённым. Грейнджер наклонилась вперёд, и её глаза загорелись тем самым огнём стратега, который Пэнси так хорошо знала и боялась. — Мы с Гарри и Драко обсуждали кое-что, у нас есть план.       Пэнси насторожилась, её худые плечи напряглись неестественно, но девушка старалась выглядеть максимально отстранённо.       — План? — повторила она безразлично.       — Использовать тебя как приманку, — отчеканила Гермиона, не отводя взгляда, эта знакомая решительность, немного напугала Пэнси. — Подконтрольную утечку, мы «поможем» тебе сбежать, ты выйдешь на связь с отцом, мы выманим их на встречу. Возьмём Персея Паркинсона, а с ним, возможно, и других ключевых фигур. А ты… ты в обмен получишь настоящую свободу. Отказ от всех претензий, документы, деньги, забвение, ты навсегда исчезнешь. И Орден больше не посмеет тебя преследовать, — Гермиона излагала свой план стремительно и с пылом. Предложенная схема была блестящей, циничной и безупречно рациональной, но при этом вызывала отвращение.       Пэнси внимательно слушала, глядя в сторону. Она прикусила пересохший губы, проводя языком по ним. Для Пэнси сдать отца Ордену, могло принести только удовольствие, она бы даже не чувствовала вину. Но уверенная в своей правоте, в том, чтобы не вмешиваться в войну и её ужасы, брюнетка была непреклонна. Она не хотела, чтобы её использовали для достижения своих целей ни Орден, ни Пожиратели, в противном случае, она бы не сбегала и выбрала сторону. И Гермиона прекрасно знала, как Паркинсон ненавидела всего отца, возможно, поэтому она хотела воспользоваться Пэнси, чтобы поймать преданного сторонника Тёмного Лорда.       — Предать отца, — безэмоционально прошептала Паркинсон. — Чтобы вы, в конечном итоге, убили его или заперли там, где я сейчас. И получить за это свою жалкую жизнь. Какая элегантная сделка, Грейнджер, ты действительно стала мастером своего дела.       — Это шанс! — отчаянно вскрикнула Гермиона. — Это выход!       — Для кого? Для тебя? Чтобы ты могла сказать себе, что не убила свою бывшую любовницу? — Пэнси наконец вырвала свою руку, прикосновение стало невыносимым. — Я не злюсь, понимаешь? Я не чувствую ничего. Я просто вижу картинку и я её принимаю. Моя судьба — быть разменной монетой в ваших играх, закончить свою жизнь на холодном камне и я, блять, смирилась. Почему ты не можешь принять это? Почему ты продолжаешь пытаться что-то чинить, когда всё уже сломано окончательно?! — Пэнси говорила все эти слова с таким ледяным безразличием, что внутри Гермионы что-то надломилось.       Внезапно Гермиона вскочила, стул с грохотом отъехал назад, её тело сотрясалось от дрожи, кулаки сжались до побелевших костяшек. Когда она заговорила, это прозвучало, как сдавленный душераздирающий крик, копившейся в ней три года:       — Как же ты не понимаешь?! Потому что, если они убьют тебя, я потеряю самую светлую часть себя! — Грейнджер кричала, а мимика на лице выдавала агонию. — Все эти годы... вся эта кровь, вся эта грязь... я держалась, потому что где-то там, в прошлом, была ты! Тот человек, который смеялся над моей серьёзностью, который целовал меня так, будто от этого зависела жизнь вселенной, который был единственным, кто видел не Гермиону Грейнджер, отличницу, не лучшую подружку мальчика-который-выжил, а просто... меня! И, если они сотрут тебя с лица земли, то эту часть меня, ту, что ещё способна на что-то чистое, на что-то не связанное со смертью и приказами... они убьют вместе с тобой! — она тяжело дышала, слёзы, наконец, прорвавшись, текли по её щекам, смывая пот, пыль и маску непробиваемого контроля. — Блять, Пэнси, — её голос сломался, превратившись в шёпот, полный неприкрытой боли, что у Паркинсон сжалось сердце. — Я ведь всё ещё люблю тебя и это хуже любого проклятия.       Последние, оглушительные слова повисли между ними, Гермиона стояла, опустошённая своим же признанием, смотря на Пэнси глазами той девушки из библиотеки, которая боялась, что её бросят, если покажет, насколько она уязвима.       А Пэнси сидела, и ледяное спокойствие внутри неё дало трещину, эти слова, эти же самые слова, которые она слышала сквозь наркотический туман в медотсеке, прозвучали теперь с новой, невыносимой силой. И самое страшное, что они не приносили утешения, потому что любить в этом мире — значило обрекать другого на боль, а быть любимой — становиться оружием против любимого.       Пэнси просто смотрела на плачущую Гермиону, и в её сухих и жгучих глазах, отражалась вся бездна их общей, неисправимой трагедии. Слова Гермионы, её слёзы, этот разрывающий душу крик, всё это пробило ледяную скорлупу, в которую Пэнси заключила себя. Она сидела, будто парализованная, глядя, как самая сильная девушка, которую она когда-либо знала, разваливается на части прямо перед ней, и причина этого разрушения была в ней самой.       С трудом, словно каждая мышца сопротивлялась, будто неся неподъемный груз, Пэнси встала со стула, её движения были неловкими, но в них чувствовалась твёрдая решимость. Шаг за шагом, она приближалась, сокращая не только физическое расстояние в кабинете, но и пропасть, выросшую из лет боли, предательства и молчания. Она остановилась напротив Гермионы, которая стояла, сгорбившись, пытаясь заглушить всхлипы в кулак, подавляя эти нежелательные, опасные звуки. Пэнси не произнесла ни слова, вместо этого она просто обняла её.       Сначала Гермиона напряглась, рефлекс оттолкнуться, защититься, но затем её тело обмякло, и она уткнулась лицом в плечо Пэнси, в грубую ткань её робы, руки сжали складки на спине Пэнси с такой силой, будто хватались за утопающего. Её плач был настоящим извержением накопившихся за долгие годы страданий, страхов и гнетущего одиночества. Это была боль, что сотрясала её до глубины души, вырываясь всем существом. Она дрожала в объятиях Пэнси, которая, не двигаясь, крепко обнимала её, одной рукой поддерживая спину, другой сжимая волосы на затылке. Пэнси прижимала её так сильно, что казалось, могла сломать ей рёбра, Паркинсон ощущала тепло её тела, знакомый аромат: смесь чернил, дыма и чего-то неуловимо родного, чем пахла только Гермиона Грейнджер, аромат, который не изменился с годами и сводил с ума своей неизменностью.       — Я знаю, — прошептала Пэнси наконец, её губы почти касались её уха, хрипло прошептала брюнетка, невозможно мягким голосом, таким, каким он звучал только в темноте их общей комнаты в Хогвартсе. — Я знаю, что ты любишь. И я... чёрт возьми, Гермиона, я тоже, всегда, даже когда ненавидела. Особенно, когда ненавидела.       Гермиона всхлипнула, прижимаясь к ней ещё сильнее.       — Тогда почему? — выдохнула она в ткань её плеча, голос сдавленный от слёз. — Почему ты не борешься? За нас?       Пэнси закрыла глаза, чувствуя, как по её собственным щекам, наконец, скатываются горячие, солёные капли.       — Потому что борьба — это твой путь, — тихо сказала она. — Ты борешься за мир, за идеалы, за правду. Я... я всегда боролась только за право быть собой и сейчас быть собой, значит не надевать твой мундир, не становиться частью машины, которая сломала тебя и нас тоже. Если я предам то, что осталось от меня, ради выживания, то той, кого ты любишь, ничего не останется. Лишь пустая оболочка и тебе будет ещё больнее.       Гермиона отстранилась, но не вышла из объятий, её лицо было опухшим от слёз, размазанных по щекам, а глаза огромными, полными муки. Она смотрела на Пэнси, ища в её чертах ответ, спасение, хоть что-то.       — Так что же мне делать? — её голос был детски-беспомощным. — Смотреть, как тебя ведут на расстрел? Подписать тебе смертный приговор?       — Ты уже подписала его, — беззлобно ответила Пэнси, стирая большим пальцем слезу с её щеки. — В тот момент, когда ты осталась здесь, в этой роли. Мы обе сделали свой выбор, Гермиона. Мой привёл меня сюда, твой привёл тебя, туда, за тот стол, мы не можем это отменить.       Гермиона вдруг вырвалась из её объятий, отшатнувшись, на её лице смешались ярость, отчаяние и любовь в гремучей, невыносимой смеси.       — Ненавижу тебя, — выдохнула она, и её кулак слабо, будто бил ребёнок, ударил Пэнси в грудь. Удар не причинил боли, но отозвался глубокой, ноющей раной внутри. — Ненавижу за то, что ты права. Ненавижу за то, что ты сдаёшься. Ненавижу за то, что заставляешь меня чувствовать это... это всё!       Пэнси не отпрянула, она поймала её кулак, всё ещё сжатый, и прижала его к своей груди, прямо над сердцем, которое бешено колотилось.       — Знаю, — сказала она снова, и на её губах дрогнула горькая, кривая улыбка. — Знаю, что не ненавидишь, так же, как и я не ненавидела тебя, даже когда Круцио рвал меня на части. Мы просто... разучились говорить друг с другом, остался только этот извращённый язык боли.       Паркинсон наклонилась и поцеловала её, с той бесконечной, прощальной нежностью, которая бывает только перед вечной разлукой. Поцелуй, в котором смешались извинения, прощания, любовь. Гермиона ответила на поцелуй, цепляясь за неё губами, как за последнюю надежду, её руки вцепились в шею девушки напротив, в волосы, притягивая ближе, будто пытаясь вобрать её в себя, спрятать от всего мира.       Когда они наконец разомкнули губы, они стояли лоб к лбу, дыша одним воздухом, слёзы смешивались на их щеках.       — Я не предам себя, — прошептала Пэнси, её дыхание было тёплым на губах Гермионы. — Но я не предам и тебя, я никогда не стану их оружием против тебя.       Гермиона лишь кивнула, слова застряли в горле, осознание обрушилось на неё всей своей тяжестью, они зашли в тупик, общий, столь же прекрасный, сколь и ужасающий. Их любовь, столь сильная, не смогла стать спасением, вместо этого она лишь усилила агонию неизбежного финала, сделав его невыносимым. Отступив на шаг, она прижала ладони к лицу, тщетно пытаясь восстановить треснувшую офицерскую выдержку, но было поздно. Этот фасад, некогда служивший ей опорой, теперь был разбит безвозвратно.       — Тогда... тогда мне нужно тебя отправить обратно, — сказала она хрипло, не глядя на неё.       Пэнси кивнула, выпрямившись, она тоже вытерла слёзы, и в её глазах снова появилась та самая ледяная, неприступная ясность, но теперь Гермиона знала, что под ней бушует океан такой же боли, как и у неё.       — Да, — просто сказала Пэнси. — Отправь и делай то, что должна, как и я.

***

      Ночное небо, очищенное от земных огней, предстало во всей своей бездонной черноте, усыпанное россыпью бриллиантов. Звёзды сияли так ярко и обильно, словно кто-то щедро рассыпал драгоценные камни по бархатной ткани ночи. Внизу, в ложбине долины, словно в тёмной чаше, мерцали редкие огоньки Хогвартса, напоминая иллюминаторы огромного, спящего судна.       Пэнси, прислонившись к холодному камню парапета, вдыхала дым украденной сигареты, позволяя ему таять в ночной мгле, рядом, на том же парапете, сидел Драко Малфой. Его бледное лицо и волосы, освещенные луной, казались созданными из холодного мрамора. Он не курил, лишь устремив взгляд в пустоту, его пальцы беспокойно перебирали край дорогой тёмной мантии.       Тишина, окутавшая их, была наполнена смыслом, той особой гармонией, которая возникает между теми, кто понимает друг друга без слов, разделяя гнетущую атмосферу невысказанных надежд и вынужденного притворства.       — Отец показал мне каталог сегодня, — наконец произнёс Драко, его голос звучал ровно и монотонно, но Пэнси, знавшая его как себя, уловила в нём тончайшую нить сдавленной ярости. — Это не каталог волшебных существ или редких артефактов. Это каталог наследниц: Булстроуд, Гринграсс, даже какая-то отдалённая, обескровленная ветвь Лестрейнджей. С портретами и генеалогическими древами, как на выставке племенного скота.       Пэнси фыркнула, выпустив дым колечком, которое тут же разорвал ветер.       — Очаровательно, и какого же трофейного телёнка приглядел для тебя великий Люциус?       — Его не интересует мой выбор, — скривился Драко. — Его интересует укрепление линии, чистота, стабильность, — он произносил эти слова с ледяным, мёртвым презрением. — Он говорит о долге, о будущем семьи, будто будущее — это просто бесконечное тиражирование одного и того же генетического материала в слепой надежде, что однажды получится идеальный экземпляр.       — А тебя спросили, — Пэнси повернула голову, и в её зелёных глазах, отражавших звёзды, мелькнула знакомая Драко язвительная искорка, — нравятся ли тебе в принципе... девчонки?       Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный, Драко замолчал, всё его тело, его маска бесстрастия, на мгновение дала трещину. Он долго смотрел в темноту, будто ища в ней ответа или просто собираясь с духом, чтобы вытолкнуть из себя правду, которая, возможно, никогда прежде не звучала вслух.       — Нет, — наконец выдохнул он.       Пэнси медленно докурила сигарету, раздавила окурок о камень и бросила его в пустоту, она повернулась к нему, облокотившись на парапет.       — Ну что ж, — сказала она, и в её голосе зазвучала странная смесь иронии и нежности. — Добро пожаловать в клуб изгоев, Малфой. Только между нами... мне девочки нравятся, особенно одна, с другого факультета. Слишком умная для своего же блага, с гривой непослушных волос и маниакальной страстью к справедливости.       Взгляд Драко метнулся к ней, и на мгновение его лицо застыло в маске немого, ошеломлённого изумления. Затем уголки его губ дрогнули, и из груди вырвался тихий, надтреснутый смешок, в котором смешались облегчение от нежданного поворота и горькое понимание нелепости их ситуации.       — Господи, — прошептал он, потирая переносицу. — Мы обречены, в самом буквальном смысле. Нас буквально создали, чтобы мы продолжили этот цирк, а мы... мы даже не можем правильно исполнять свои роли.       — Кто сказал, что не можем? — Пэнси улыбнулась, и в её улыбке была вся её дерзость и способность находить лазейки в самых безнадёжных ситуациях. Она сделала паузу, давая идее оформиться в воздухе между ними. — Представь: Свадьба года, Малфой и Паркинсон, идеальная чистокровная парочка. Блеск, церемония, все газеты с новостями об этом событии, наши семьи ликуют. Они получают то, что хотят: союз, престиж, продолжение чистокровного рода.       Драко смотрел на неё, уже угадывая, к чему она ведёт, в его глазах вспыхнул слабый, заинтересованный огонёк.       — И что же за этим последует? — спросил он, хотя, кажется, уже знал ответ.       — А после, — Пэнси протянула руку и легонько ткнула его в грудь, — за закрытыми дверями нашего прекрасного, унаследованного поместья, мы живём своей жизнью. Ты будешь со своим… каким-нибудь избранным рыцарем, а я буду встречаться со своей бунтарской принцессой. Мы будем прикрывать друг другу спины. Это будет ложь, в которой можно дышать и быть собой.       Драко задумался, его взгляд снова устремился к звёздам, он представлял это. Формальности, отдельные спальни и свободу, купленную ценой грандиозного, красивого обмана.       — Ложь, в которой можно жить, — произнес он, обдумывая слова, затем он снова посмотрел на неё, и в его серых глазах появилось что-то похожее на уважение, смешанное с той же горечью. — Ты гений, Паркинсон. Неадекватный гений.       — Спасибо, — парировала она, снова доставая пачку. — Я стараюсь. Так что? Заключаем сделку? Пока смерть не разлучит нас... или пока мы не заебём друг друга в этом фарсе?       — Заключаем, — сказал он.       И в этот момент, под холодными звёздами, они были сообщниками. Единственными людьми, которые видели друг друга насквозь и принимали то, что видели, без осуждения. Это было начало их личной войны против судьбы, которую для них написали другие. Войны, которая, как они тогда ещё не знали, будет проиграна с самого начала, потому что настоящая война, та, что была громче и страшнее, уже стучалась в двери их общего, хрупкого мира.

***

      Смесь пара, вырывающегося из-под колёс паровозов, резкого запаха дизельного масла, угольной пыли и человеческого пота, которые, сплетаясь друг с другом, создавали тяжесть в лёгких, заполнявшей пространство под высоким, закопчённым стеклянным сводом вокзала. Толпы магглов, не осознающих, что прямо среди них прячутся две беглянки из иного мира, двигались в своём бешеном, неумолимом ритме: чемоданы стучали о плиты, детские коляски натыкались на людей, голоса, шаги, объявления громкоговорителей складывались в непрерывный гул, похожий на далёкое, тяжёлое дыхание моря.       Резкий, металлический голос динамиков, выкрикивающий названия станций — «Рединг», «Бристоль Темпл Мидс», «Эксетер-Сент-Дэвидс», — звучал для Пэнси чуждо и отталкивающе, будто заклинания из языка, который она никогда не учила.       Девушка стояла у скромного вагона второго класса, сжимая в одной руке ручку дешёвого, потерявшего форму чемодана, набитого несколькими простыми вещами, пара необходимых зелий, свёрток с галлеонами и поддельные документы на имя «Пенелопы Смит». Больше не было тех роскошных вещей, с которыми она выросла и к ним же привыкла. На ней был самый обычный, купленный в универсальном магазине плащ, над которым когда-то столь требовательная к деталям Пэнси даже не задержала бы взгляда, простая юбка, волосы спрятаны под дешёвым платком. Она превращалась в тень, в ничто, в невзрачную маггловскую девчушку, к которой не оборачиваются вслед и это состояние невидимости, вопреки здравому смыслу, давило на неё гораздо сильнее, чем опасность быть узнанной.       Рядом стояла собранная, внешне спокойная Дафна, но и её спокойствие было натянутым, как тонкая струна; она вновь и вновь проверяла билеты, оглядывала перрон взглядом человека, рассчитывающего пути отхода, время до отправления, возможные угрозы. И всё же между этими рассудочными действиями она украдкой наблюдала за Пэнси, словно боялась, что та в последний момент сорвётся, бросит чемодан и ринется обратно в толпу.       А Паркинсон, действительно, смотрела в эту толпу, с настойчивостью, похожей на болезненную. Она ловила лица, движения, силуэты, будто надеялась увидеть среди них то единственное, которое ещё не исчезло из её сердца, хотя должно было. Её разум, измученный бессонными ночами, убеждал её в том, что Гермиона Грейнджер никогда не появится здесь, на маггловском вокзале, чтобы проводить беглянку в мир, где даже имя Пэнси Паркинсон теперь звучит, как преступление. Но её внутренний сломанный и неисправимый компас, всё ещё повернут в сторону одного человека.       Она представляла, как Гермиона пробирается сквозь толпу, нелепая в своей гриффиндорской прямолинейности, в одежде, которая никак не скрывала бы её принадлежность к этому месту; видела её сбившиеся от влажного воздуха волосы, как она ищет взглядом только её одну. И в этом воображаемом взгляде Гермионы смешивались такие чувства, которых Пэнси не смогла бы назвать без того, чтобы не порезаться ими: гнев, боль, надежда, тихое прощание, возможно, та самая любовь, что уже не позволит произнести ни время, ни обстоятельства.       Голос Дафны прозвучал тихо, над ухом, возвращая Пэнси к реальности вибрирующего перрона.       — Пэнси.       Брюнетка не обернулась, лишь сильнее вцепилась пальцами в ручку чемодана.       — Ещё минуту, — выдохнула она, ощущая, как дрожь, до сих пор прятавшаяся где-то внутри, поднимается к горлу.       Гринграсс вздохнула так, как вздыхают те, которым пришлось слишком рано привыкнуть к суровой правде, и произнесла безжизненно факт, как метеоролог, предупреждающий о смене ветра или приближающегося дождя:       — Ты же понимаешь, что она не придёт.       Пэнси прикрыла глаза. Конечно же, головой девушка это прекрасно понимала, но как убедить в этом эмоциональную составляющую? Какая-то неразумная, упёртая часть её души цеплялась за призрачный шанс, за чудо, которое никогда не придёт, но она всё равно ждала, как безумец ждёт солнца в самую долгую, полярную ночь.       Объявление о посадке пронзило окружающий гул резким звуком, поезд уже готовился уйти на юг, затем к порту, а дальше в те земли, где у них будет новая, лишённая магии и прошлого жизнь, не похожая ни на что, к чему они были воспитаны. Рука Дафны бережно легла на её локоть.       — Пора, мы должны занять места.       Пэнси позволила себе один последний взор в море серых, незнакомых, равнодушных лиц. Ни единой пары карих глаз, ни вихра каштановых волос, только тысячи людей, живущих жизнью, в которую ей отныне вход был заказан.       Она повернулась, подняла чемодан, шагнула в узкий проход вагона с запахом сырости и металла и больше не оглянулась, потому что понимала, что позади уже не осталось ничего, что могло бы спасти её. Лишь рельсы, теряющиеся в тумане, уводили её прочь от Лондона и от последней иллюзии, которую она держала слишком долго.       В вагоне оказалось прохладнее, чем ожидала Пэнси: едва ощутимый, но постоянный сквозняк тянулся от щелей под потолком, смешиваясь с запахом старого металла, влажной древесины и давно выветрившегося машинного масла. Пассажиры рассаживались медленно и неуклюже, с тем небрежным бытовым шумом, который ничем не напоминал обычную магическую суету. Люди ставили чемоданы на багажные полки, поправляли детские куртки, бормотали друг другу что-то успокаивающее, и всё это казалось Пэнси чужим настолько, что она почти физически ощущала границу между собой и этим миром.       Блондинка уже устроилась у окна, поставив свой чемодан под сиденье и разложив на коленях билеты, будто те могли защитить их от возможных проверок. Её лицо было спокойным, но внимательным: она наблюдала за каждым входящим пассажиром, фиксируя мельчайшие детали, словно вырабатывая в уме стратегию на случай, если кто-то задержит на них взгляд дольше, чем следует.       Пэнси медленно опустилась на сиденье рядом, чувствуя, как дрожь, которую она пыталась скрывать на перроне, теперь, когда опасность крикнуть «стой» уже исчезла, осмелела и начала подниматься по телу. Она положила чемодан рядом, стянула перчатки и спрятала руки между колен, чтобы Дафна не заметила, как сильно они дрожат.       Поезд дёрнулся так резко, будто его кто-то пнул; металлический скрежет прокатился по вагонам, и состав медленно, тяжело тронулся с места. Пэнси почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось, девушка не смотрела в окно; её взгляд упёрся в серую спинку впереди стоящего сиденья, словно в ней было скрыто спасение от мысли, которую она не имела сил оттолкнуть.       Гермиона. Имя било внутри черепа тяжёлыми ударами, Паркинсон пыталась оттолкнуть его, представить что-то другое: порт, море, Францию, дом, который им обещали, пусть временный, но безопасный. Однако каждый раз, когда она пыталась построить в голове хоть какую-то картинку будущего, в неё вмешивались карие глаза, тёплые пальцы, осторожная и робкая улыбка, которой Гермиона никогда не показывала другим.       И Пэнси понимала, что бежать можно от Министерства, от войны, от прошлого, даже от собственной семьи, но не от той девушки, которую ты впустила так глубоко, что она стала частью дыхания.       Дафна тихо, рассудительно что-то рассказывала, о расписании пересадки, о том, что на французской границе могут попросить документы, что нужно будет вести себя максимально естественно. Пэнси слушала только половину слов: они доходили до неё глухо, будто сквозь толщу воды, и рассыпались там, где начиналась боль, слишком сильная, чтобы вместить в себя что-то ещё.       С каждым километром железная дорога уносила их дальше от Лондона, но внутри Паркинсон происходило обратное: она погружалась всё глубже в воспоминания, словно поезд ехал не вперёд, а назад, к ночам в библиотеке, к тихим разговорам в укромных коридорах Хогвартса, к той нелепой первой ссоре, когда Гермиона так растерянно прикусила губу, пытаясь что-то доказать, и к тому поцелую, который случился позже, когда слова уже перестали иметь значение.       Её тонкие пальцы незаметно прижались к груди, где всё ещё жило тепло, оставленное Гермионой, и это прикосновение обожгло.       — Ты снова там, — тихо сказала Дафна, не поднимая глаз.       — Да, — брюнетка не стала отрицать очевидного.       Дафна повернулась к ней, не требуя подробностей, не осуждая, она просто была рядом, единственная, кто видел всё это падение Пэнси. Она положила ладонь спокойно, без слов поверх пальцев лучшей подруги.       — Она бы не хотела, чтобы ты так мучилась, — произнесла блондинка мягко.       — Она бы хотела, чтобы я осталась, — Пэнси горько, едва заметно усмехнулась, и это была правда, а от неё всегда было особенно больно.       Поезд входил в кривую, ровная линия горизонта смещалась, и тени от деревьев за окном ложились на стену вагона длинными рваными полосами. Пэнси впервые за всё время обернулась и посмотрела в окно: серое, неуютное английское поле тянулось до самого края видимости, и ей показалось, что она оставляет за собой целую жизнь, которую никто больше не сможет вернуть.       В голове вновь вспыхнула мысль: если бы Гермиона пришла, всего один взгляд, одно слово, один шанс и всё могло бы быть иначе. Но чуда не случилось, и теперь она ехала туда, где имени Гермионы никто не произнесёт. И всё же её сердце продолжало произносить его вновь и вновь, будто Пэнси Паркинсон назвала войну Гермионой Грейнджер, способной убить её.

***

      Камера снова сомкнулась вокруг неё, но тишина в этот раз казалась другой: странным, дрожащим пространством, где каждое забытое чувство отозвалось эхом. Тишина будто повторяла за ней прикосновения Гермионы, её сбившееся дыхание, дрожащие слова, и тот поцелуй, слишком яркий, такой живой, чтобы исчезнуть вместе со светом факела. Он всё ещё горел на губах, как тонкая ожоговая полоска, которой хотелось коснуться, чтобы подтвердить, что она не выдумала.       Пэнси осторожно провела пальцами по губам, будто она боялась разрушить хрупкое воспоминание. Солёный вкус слёз, её собственное смятение, лёгкое, неуловимое тепло чужих губ, всё смешивалось, оставляя внутри странную, растерянную улыбку, как у человека, который впервые за долгое время вспомнил, что способен ощущать что-то кроме боли и от этого в горле что-то болезненно сжалось.       Когда дверь со скрипом открылась, она не вздрогнула, просто медленно опустила руку и заставила лицо вернуться к привычной неподвижности. Но стоило разглядеть фигуру на пороге, как внутри что-то хрупко дрогнуло.       Драко вошёл так, словно эта камера, всего лишь ещё одна комната, в которую он входит по десятому разу за день, и как будто весь мир не должен замечать, как плохо он выглядит. Его плащ лежал идеально, но тень под глазом и усталое напряжение в линии рта выдавали бессонные ночи. Он закрыл дверь и остановился напротив неё, будто собираясь с мыслями.       — Выглядишь паршиво, — сказал он ровно, но без обычной издёвки.       — Ты тоже не блистаешь, — откликнулась Пэнси. — Новый образ? «Выжатый дипломат»? Или «Элегантный предатель»?       Малфой тихо фыркнул и опустился на пол перед ней, не задумываясь о грязи. Ему всегда было проще говорить, когда он не смотрел прямо в глаза. Он обхватил колени руками, словно пытаясь собрать себя в одну линию, и пару мгновений молчал.       — Твой отец поднял все связи, — произнёс он наконец, словно сообщая чужую новость. — Ищет тебя, обратился к иностранным министерствам, в отделы, в те места, куда раньше даже нам было лучше не соваться, он, мягко говоря, в бешенстве.       Пэнси слушала спокойно, без удивления, Персей не умел злиться, как нормальный человек, без истерик.       — Он предложил Ордену выкуп? — спросила она, будто речь шла о простой сделке.       — Было бы проще, — блондин повернулся к ней, и в его взгляде появилось нечто тяжёлое. — Он предлагает информацию о ценной ячейке Пожирателей, в обмен на тебя. Живую и в идеале вменяемую. Кингсли сейчас не знает, в какую сторону склониться.       Холодок прошёл по позвоночнику, но лицо её осталось неподвижным.       — Логично, — сказала брюнетка. — Внешние потери несопоставимы с приобретением.       Драко резче обычного покачал головой, будто отбрасывая её фразу.       — Пэнси, перестань говорить так, будто тебя это не касается, — выдохнул он. — Я не за этим пришёл, — парень посмотрел на каменный пол, словно там было написано что-то важное. — План Гарри и Грейнджер, он единственный, где ты не умираешь, — прошептал он. — И единственный, где у отца наконец ломается эта его проклятая хватка. Он никогда не отпустит тебя, будет искать, пока не найдёт, и тогда всё закончится хуже. Я знаю, что ты не боишься предателей, — сказал он с кривой усмешкой. — И знаю, что предать отца для тебя, всё равно что дышать. Но подумай, потому что это защита тебя. Тех, кто… кто всё ещё остаётся. Если такой шанс есть, его нельзя выбросить, — блондин сказал это ровно, но Пэнси слышала, как у него еле заметно дрогнул голос. Она знала его слишком давно, чтобы не уловить.       — Ты переживал, — сказала она негромко, её взгляд смягчился, хотя лицо оставалось спокойным.       Драко откинул голову назад и прикрыл глаза, как человек, которого поймали на слабости.       — Конечно, переживал, — ответил он без своей обычной бравады. — Ты — единственный человек, которому… не нужно ничего объяснять. Потерять тебя, будет значить снова оставаться одному в мире, где каждый ждёт от тебя спектакля.       — Я подумаю о плане, — произнесла она.       Драко поднялся, вернув себе привычную точность движений, встряхнул плащ и, уже открывая дверь, задержался.       — И, Пэнси… — он посмотрел на неё чуть дольше, чем позволяла осторожность, — что бы ты там ни вспоминала… здесь это лучше не показывать. Я думаю, что ты сама знаешь, что у стен есть уши.       Малфой вышел, оставив её в той же камере, но теперь внутри было иначе, намного спокойнее, чем ещё час назад. Теперь, когда она знала: в этом запутанном, опасном пространстве есть хотя бы ещё один человек, кроме Гермионы, который был готов помочь ей.