Солдатами не рождаются, ими умирают

      Боль была тупой, давящей повязкой на всём лице, глубокое, костное нытье, будто её саму заново сшили из чужих, не подходящих по размеру частей. Гермиона лежала на жесткой койке в медотсеке и смотрела в шершавый каменный потолок. Глазами она проводила по трещинам, мысленно продолжая их, рисуя карты несуществующих земель. Любая работа ума была желанным побегом от реальности, которая состояла из вот этой боли и памяти.       Перед глазами снова проплыло лицо Персея Паркинсона — высокомерное, холодное, высеченное изо льда и векового презрения. И его слова, отточенные, как то самое лезвие, что едва не лишило её глаза: «Грязнокровка Грейнджер. Та самая, что внушила Пэнси свою гнилую, магглородную идеологию. Та, что украла у меня дочь».       Украла. Это слово, будто обжигало сильнее, чем прикосновение к пламени, потому что в нём была своя, извращенная правда. В их мире, мире Паркинсонов и Малфоев, предложить чистнокровной волшебнице выбор — уже было кражей наследницы, воровством того, что они считали своей собственностью. Но это было не самое страшное, Грейнджер ужаснул его взгляд таких же зелёных глаз, как у его дочери. В том, как он смотрел на неё и видел не просто на врага, а на нечто низшее, оскверняющее и в этом взоре, она снова стала той самой Грейнджер — умной выскочкой из грязи, осмелившейся поднять глаза на то, что ей не принадлежало.       И теперь этот взгляд видели все. Билл, Тонкс, Аббот, чёрт возьми. Весь Орден, для которого она была символом стойкости, холодным и безошибочным стратегом, теперь знал или скоро узнает, потому что в таком ограниченном месте слухи распространяются в геометрической прогрессии. Шепоты пойдут по катакомбам, тихие, как скрип крыс в стенах. «Слышала? Грейнджер и Паркинсон. Та самая Паркинсон. Говорят, они...»       Девушка зажмурилась, пытаясь выдавить из себя этот стыд. Почему стыд? Она не сделала ничего плохого. Вернее, делала — допрашивала, пытала, приказывала, но не это. Не это было её преступлением в их глазах, её преступлением была Пэнси, тайна, которая теперь висела на ней ярмом.       Она разжала кулак — тот, что был ранее забинтован и посмотрела на ладонь, — на свежий, розовый ожог, оставленный той самой ручкой на входе. Грейнджер заплатила своей плотью и кровью, чтобы они вошли и провалили задание. Шатенка всегда понимала физическую боль, с ней было намного проще жить, её можно было перетерпеть, заглушить зельем, залатать заклинанием. А вот эту, внутреннюю, эту трещину, что проходила через всё её нутро, чем её запечатать?       Дверь скрипнула, Гермиона не повернула головы, лишь краем глаза увидела знакомую рыжую косу и белый халат.       — Как себя чувствуешь? — тихо промолвила Уизли с усталой добротой.       — Функционирую, — коротко бросила Гермиона, отворачиваясь к стене. Она не хотела сейчас видеть это понимание в её глазах, которое было почти таким же мучительным, как осуждение.       Девушка слышала, как Джинни подошла к тумбочке, как зазвенела стеклянная склянка.       — Обезболивающее, — сказала Джинни, ставя пузырёк рядом. — И, — она сделала паузу, и Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. Уизли наклонилась, убирая волосы с лица подруги. — Я могу использовать эпискеи, для лица. Шрамы свежие, можно сделать едва заметными.       Гермиона молча взяла пузырёк с обезболивающим, сделала глоток. Горьковатая жидкость обожгла горло, а затем разлилась по телу тёплой, сковывающей волной. Острие боли затупились, мир стал чуть более отдалённым, чуть более терпимым, звон стекла о камень прозвучал оглушительно громко в тишине палаты.       — Не надо, — сказала она, и её голос прозвучал сдавленно.       Пусть шрамы останутся, чтобы все видели и знали цену этой войне. И пусть этот уродливый шрам на щеке, едва не доставший до глаза, будет её ответом на те уродливые взгляды, что теперь будут преследовать её в этих стенах, Гермиона Грейнджер больше не будет прятаться.       Уизли решила осмотреть заплывший глаз, она шептала заклинания, направляя палочку. Гермиона видела им смутно, расплывчато. После того как рыжая провела несколько манипуляций над ним, муть из её поля зрения растворилась, что делало ситуацию намного лучше, чем она предполагала изначально.       — Тебе повезло, подруга, — прошептала Джинни, все ещё осматривая глаз. — Ещё бы немного и пришлось бы вставлять тебе протез, как у Грозного Глаза.       Грейнджер слабо улыбнулась, но не стала ничего отвечать. Эта новость не могла не радовать, но девушка не почувствовала облегчения, которого она ожидала. Она просто смирилась с этим, как с фактом. Глаз цел, что было уже её личной победой.       Джинни взяла бинты и молча начала менять повязку на её шее, её пальцы были тёплыми и удивительно нежными. И в этой тишине, в такой простой заботе, Гермиона почувствовала, как что-то внутри неё сжимается в тугой, болезненный комок, она закрыла глаза, позволив на мгновение этой слабости взять верх.       — Как... всё прошло? — наконец осторожно спросила Джинни, её голос был глухим, будто приглушённым ватой. Она не стала уточнять, что именно, ведь весь Орден уже знал о провале в Шварцвальде.       Гермиона провела языком по сухим губам, говорить было больно, больше эмоционально, чем физически, будто каждое слово царапало её изнутри.       — Паркинсон был там. Персей, — выдохнула она, глядя в стену перед собой. — Но это неважно, как Драко?       — О нём не беспокойся, о нём позаботятся, — тихо сказала рыжая. — Его мать, Нарцисса, с ним. Большую часть ожогов удалось снять, остальное... пройдёт. Он будет хныкать, но выживет.       В палате воцарилась тишина, нарушаемая лишь их дыханием. Гермиона закрыла глаза, пытаясь отогнать образ Драко, корчащегося от боли, и его же — язвительного и живого в своём кабинете. Потом её мысли, против воли, рванулись дальше, к самому больному, к тому, о чём она боялась спросить.       — А Рон? — голос дрогнул, выдавая всё напряжение, которое она пыталась в себе задавить.       Джинни вздохнула, и в этом звуке была вся усталость мира.       — Держится, как может. За ним присматривает Дафна, — она сделала последний узел на повязке и отступила на шаг, её лицо было серьёзным. — Драко... договорился. Нашли мага, который согласился, Рону сделают протез.       Слова повисли в воздухе, тяжёлые и безрадостные. Потому что уже не зелья, не заклинания совершенно не могли помочь. Оставался только кусок дерева или металла, который навсегда заменит часть её лучшего друга. Часть того рыжеволосого мальчишки, который когда-то ругался с ней из-за домашних заданий.       Грейнджер медленно кивнула, сглотнув комок в горле. Она чувствовала странную, горькую благодарность к Малфою за эту его чёрствую, практичную эффективность. Пока они проваливали миссии и получали шрамы, он делал то, что было нужно. Договаривался, организовывал, обеспечивал выживание в тех его аспектах, о которых они, с их принципами и яростью, даже не думали.       Она откинулась на подушку, чувствуя, как обезболивающее окончательно накрывает её жёстким покрывалом. Боль притупилась, эмоции отдалились, оставив после себя лишь ледяную, бездонную пустоту. Они вернулись не с победой, а с ранами, слухами и протезами, уже в который раз и, глядя в потолок, Гермиона не знала, что из этого было хуже.       Джинни, закончив с перевязкой, принялась без нужды поправлять склянки на тумбочке. Стекло тихо позвякивало, нарушая их затянувшееся молчание. Гермиона чувствовала это напряжение — вибрацию невысказанного, что висело между ними тяжелее каменных сводов.       — Мама передала тебе носки, — заговорила Джинни, слишком бодро для окружающего мрака. — Тёплые, с узором. Говорит, в катакомбах сыро, ноги мёрзнут, — рыжая говорила о носках, но её взгляд скользил по стенам, избегая встречи с глазами подруги.       Гермиона молчала, она смотрела на забинтованную ладонь, чувствуя под повязкой призрачное жжение ожога. Носки. Какая разница?       — Флёр, — продолжала Джинни, словно зачитывая сводку, — снова пытается что-то сделать с Международной Конфедерацией. Пишет письма, договаривается о встречах, — она замолчала, её пальцы сжали край тумбочки. Притворство было слишком хрупким, чтобы его долго выдерживать. — Гермиона... — голос Джинни наконец сдался, став тихим и неуверенным. — Мне нужно сказать тебе кое-что о Пэнси.       Имя, произнесённое вслух, ударило Гермиону в солнечное сплетение, заставив сжаться всё внутри. Она не пошевелилась, но её взгляд стал острым и сосредоточенным, а в плечах скопилось напряжение.       Джинни сделала глубокий вдох.       — Её... нашли пару часов назад. В камере, она... попыталась покончить с собой, — слова застревали в горле. — Использовала нож для бумаг. Еле откачали, сейчас ей дали снотворные, спит.       Внутри Гермионы всё оборвалось, комната поплыла, звуки стали приглушёнными, будто её голову окунули в воду. Она не видела этот момент, девушка его ощутила. Холод каменного пола, тихое шипение рассекаемой плоти.       После того, как Гермиона, сорвалась и применила Круцио, после того, как боль и ярость вырвались наружу и ударили по тому, кого она когда-то... к кому она когда-то прикасалась с совсем другими чувствами. А потом был последний допрос. Её собственная, отчаянная попытка всё исправить. Огневиски, сэндвич, который Пэнси ела с волчьим аппетитом, словно не принимала пищу неделями. Сигареты, дым которых смешивался, как раньше, в их общем прошлом. Девушки говорили, не как следователь и пленная, а почти как раньше, с намёком на ту язвительную нежность, что всегда была их общим языком. Она видела в глазах Пэнси то же ностальгическое отчаяние, ту же запертую в четырёх стенах боль.       И всё это оказалось ложью или, что хуже, — правдой, которая ничего не изменила. Потому что теперь Пэнси предпочла лезвие и этот поступок был громче любого крика, яснее всех возможных признаний, точнее слов.       — Отведи меня к ней, — голос Гермионы прозвучал глухо, но с той стальной нотой, что не допускала возражений. Она уже сбросила с себя одеяло, её ноги, слабые и ватные, нашли опору на холодном полу.       — Гермиона, нет, — Джинни шагнула к ней, её лицо вытянулось от тревоги. — Ты еле держишься. Тебе нужен покой. Она под седативными, ты ничего не сможешь...       — Сейчас же! — шатенка сдавленно, хрипло прорычала, голосом, полным такой неприкрытой агонии, что Джинни отшатнулась. Гермиона стояла, шатаясь, держась за спинку койки, но её взгляд горел лихорадочным огнем. Вся её холодная собранность испарилась, обнажив израненную, отчаявшуюся девушку. — Отведи меня к ней, Джинни, пожалуйста. Или я сама пойду, и чёрт побери эти стены, если они встанут у меня на пути.       Подруги стояли друг напротив друга — одна, дрожащая от слабости и ярости, другая — от беспомощности и сострадания. В тишине медотсека слышалось лишь их прерывистое дыхание. Джинни сдалась, медленно, с тяжёлым вздохом, она кивнула.       — Хорошо, — прошептала она. — Но только посмотреть и потом сразу назад.       Рыжая подала Гермионе её плащ, и та накинула его на плечи дрожащими руками. Джинни взяла её под локоть, осторожно, но твёрдо, принимая вес. Дверь палаты скрипнула, открываясь в полумрак коридора.       — Пойдем, — сказала Джинни тихо, и они сделали первый шаг из относительной безопасности палаты в холодную, безмолвную тьму медблока, навстречу призракам их общего прошлого и невыносимому настоящему.       Они подошли к простой, деревянной, двери как в обычном больничном крыле. Но эта обыденность была обманчивой, Джинни толкнула ее, и тьма коридора сменилась тусклым светом единственной зачарованной лампы у изголовья койки.       Их шаги заглушил мягкий каменный пол, здесь пахло зельями — горьковатым крововостанавливающим и сладковатым успокоительным и пылью.       Пэнси лежала на спине, слишком прямая и неподвижная, чтобы это был естественный сон. Её лицо, обычно оживленное язвительной усмешкой, было бледным и разглаженным, можно сказать детским под действием седативных. Тёмные круги под глазами говорили о бессоннице, предшествовавшей этому отчаянному шагу.       И тогда Гермиона увидела их — белые, плотные бинты, грубо намотанные на обоих запястьях и поверх холодный, бездушный блеск металлических манжет, приковывающих ее руки к железным поручням койки. Кандалы, как для самого опасного преступника, будто для зверя. Что-то острое кольнуло Гермиону под ребра, горло сжалось, девушка испытала чистый ужас от этой картины.       — Это... обязательно? — её голос прозвучал едва слышно, она не смотрела на Джинни, ее взгляд был прикован к этим бинтам, к этому металлу, уродующему хрупкость запястий.       Грейнджер чувствовала, как в уголках глаз скапливаются предательские слёзы. Они потекли сами, против воли, смешиваясь с остатками крови на лице и солящей свежие шрамы. Она поспешно, яростно, провела тыльной стороной забинтованной ладони по лицу, смазав и слезы, и грязь, и боль в одно беспорядочное пятно.       Джинни ничего не говорила, её молчание было красноречивее оправданий. Гермиона сделала шаг ближе к койке, её дыхание перехватило. Она видела тонкую синеву вен на руках Пэнси, проступающую сквозь бледную кожу, замечала, как слабо пульсирует кровь под белой тканью.       — Сколько... — Гермиона сглотнула комок в горле, заставляя себя говорить ровно, но получился только хрип. — Сколько зелий она получила?       — Одно крововостанавливающее. Стандартная доза, — голос Джинни был ровным, профессиональным, и от этого еще более невыносимым. — Обезболивающее, седативное. Все по протоколу для таких... случаев.       «По протоколу», эти слова прозвучали, как холодная, бюрократическая констатация того, что Пэнси была просто еще одним «случаем», очередной строчкой в отчете, а не...       — Блять, — слово вырвалось у Гермионы низко и гортанно, полное такой животной, неприкрытой ярости, что Джинни вздрогнула. — Дай ей еще! Сейчас же! Регенеративное. Укрепляющее. Всё, что есть!       — Гермиона, нельзя, — Уизли попыталась говорить мягко, но уверенно. — По протоколу, мы не можем тратить столько зелий на заключенных... У неё стабильное состояние.       — В жопу этот ебучий протокол! — Гермиона резко обернулась к ней, и в её глазах бушевала буря из боли, вины, отчаяния. Всё ёе тело дрожало от напряжения. — Ты видишь?! — она резко махнула рукой в сторону Пэнси, чуть не потеряв равновесие. — Ты видишь это?! Она истекла кровью! Она перерезала себе вены, Джинни! — голос сорвался, но она заставила себя выдохнуть, — Одного зелья? Одного? Чтобы просто заткнуть дыры? Этого недостаточно!       — Я не могу, — Джинни стояла, сжав кулаки, лицо было маской внутренней борьбы. — Я не могу просто так нарушить...       — Сделай это ради меня! — крик прозвучал негромко, но в нем была такая бездна отчаяния, такая голая, незащищенная мольба, что стены, казалось, вздрогнули. Гермиона стояла, сгорбившись, будто сплошная, живая рана. Протоколы, война, долг — всё это рассыпалось в прах перед этим простым, человеческим криком души. — Пожалуйста, Джин, — её голос снова стал тихим, надтреснутым. — Просто... сделай это, ради меня. Я не могу смотреть на неё вот так. Я не могу.       Уизли смотрела на девушка — на свою лучшую подругу, на железную леди Ордена, сейчас разбитую и умоляющую о милости для девушки, которая была одновременно её пленницей и её болью. Она видела слезы, смешанные с кровью на ее щеках.       Молли Уизли воспитывала ее правильной. Протоколы существовали не просто так, но иногда, в самые тёмные времена, нужно было выбирать не между правильным и неправильным, а между долгом и тем, что оставалось от человечности.       Медленно, ритуально, Джинни кивнула, ни слова не говоря, она развернулась и вышла из палаты, её шаги эхом отдались в коридоре. Гермиона осталась одна, она снова посмотрела на Пэнси, на эти ужасные кандалы. И тогда, шатаясь, она подошла к умывальнику в углу, намочила край своего плаща и вернулась к койке. Осторожно, с невероятной нежностью, она начала стирать с лица Пэнси остатки пыли. Это было все, что она могла сделать, пока ждала.       Джинни вернулась так же тихо, как и ушла. В ее руках был небольшой поднос с двумя склянками, содержимое которых отливало мягким перламутром и густым рубином. Она не спрашивала и не спорила, а молча, с тем практичным спокойствием, которое было ее щитом, она подошла к койке.       Гермиона отступила на шаг, давая ей место, но не отводя взгляда. Она смотрела, как её подруга аккуратно, с профессиональной ловкостью, вливает зелья между бледных губ Пэнси, слегка приподнимая голову. Пэнси даже не шевельнулась, лишь горло рефлекторно сглотнуло, казалось, сама тьма поглотила ее без остатка.       — Регенеративное и укрепляющее кровь, — тихо сказала Джинни, ставя пустые склянки на поднос. Она повернулась к Гермионе, и в ее глазах читалась не просто усталость, а тяжесть принятого решения. — Я оставлю вас. На пятнадцать минут, потому что ей нужен отдых.       Рыжая не ждала ответа, просто вышла, и дверь с тихим щелчком закрылась за ней.       Одиночество, наступившее вслед за этим, было оглушительным. Теперь только она, Пэнси и давящая тишина, нарушаемая мерным, слишком ровным дыханием под седативными. Гермиона медленно опустилась на табурет у койки. Её собственная боль, физическая и душевная, отступила на второй план, затянутая мучительной сосредоточенностью на том, что перед ней. Она смотрела на это бледное, безжизненное лицо, на тёмные ресницы, лежащие на синяках под глазами, на острые скулы, выступавшие под прозрачной кожей.       И тогда память, коварная и неумолимая, принялась свою работу, перед ее мысленным взором возник не изможденный пленник, не жертва ее допросов, а другая Пэнси. Пэнси Паркинсон из Хогвартса. Та, что закатывала свои зеленые, как гуща Запретного леса, глаза, когда Снейп занижал Гриффиндору баллы. Та, чей насмешливый, чуть кривой прикус делал её ухмылку одновременно раздражающей и неотразимой. Та, что шептала ей на ухо в библиотеке, пахнущая дорогими духами и порочной тайной: «Скажи, Грейнджер, а гриффиндорская храбрость включает в себя смелость сделать то, о чем все потом будут шептаться?»       Эти глаза, сейчас скрытые веками, смотрели на нее тогда с вызовом и любопытством, а рот, сейчас безвольно приоткрытый, изрекал колкости, от которых кровь бросалась то в лицо, то в голову. В её памяти Пэнси была живой — резкой, язвительной, полной яда и какой-то странной, магнетической грации, которая заставляла ненавидеть и тянуться одновременно. Девушки были двумя полюсами одного мира. Порядок и хаос, правильность и бунт, и в этом притяжении противоположностей было что-то такое, что Гермиона не могла объяснить книгами, что-то первобытное и до одури опасное. А теперь от той Пэнси осталась лишь бледная тень, прикованная к больничной койке и виной тому была она. Со своими допросами, Круцио, Легилеменцией и неспособностью защитить свою возлюбленную даже от самой себя.       Гермиона больше не плакала, слёз не осталось. Была только тяжелая, каменная глыба вины, придавившая ее к этому табурету. Она смотрела на Пэнси, пытаясь найти в этих чертах ту девушку из прошлого, но видели лишь хрупкую оболочку, из которой ушла вся ее ядовитая, неукротимая жизнь. Шатенка протянула руку, на мгновение замерла, а затем осторожно, кончиками пальцев, коснулась забинтованного запястья Пэнси, лежащего в холодной металлической манжете.       — Прости, — прошептала она в гробовую тишину палаты. Слово было таким тихим, что его поглотила сама тьма, не оставив и эха. Оно ничего не меняло, но сказать его было нужно, хотя бы для себя.       Гермиона сидела, не в силах оторвать взгляд от бледного, заточённого в металл запястья. Её собственное дыхание казалось ей грубым и слишком громким на фоне ровного, призрачного дыхания Пэнси. Импульс был сильнее разума, сильнее гордости, сильнее всей той стены, что они годами возводили между собой. Медленно, с робостью, Гермиона протянула руку, её пальцы, обычно твёрдые и уверенные, теперь дрожали. Она коснулась кожи Пэнси чуть выше белой повязки. Кожа была холодной, восковой, лишённой привычной жизни.       Пальцы Грейнджер осторожно обвили ладонь, а большой палец начал совершать медленные, едва уловимые движения, поглаживая тот крошечный участок доступной плоти. Этот жест был таким интимным, таким забытым, что у Гермионы снова предательски запершило в горле.       — Прости, — снова выдохнула она, и на этот раз в шёпоте прозвучала вся глубина её отчаяния. — Я не должна была этого допустить, ничего из этого. Ни твоего плена... ни... этого.       Она говорила в пустоту, в молчание, в надежде, что хоть какая-то часть её признания долетит до того, что осталось от Пэнси Паркинсон за барьером седативных и боли.       Время в катакобмах текло иначе, но сейчас оно и вовсе застыло, минуты тянулись в вечность. Гермиона сидела, не двигаясь, лишь её палец продолжал свой немой, утешительный ритуал на холодной коже. Всё её тело было тяжёлым, как будто с головы до ног её залили свинцом. Все раны, все потери, весь ужас войны — всё это собралось в один плотный, болезненный ком у неё в груди. И тогда, без её воли, из самой глубины этого комка, через все барьеры и запреты, прорвалось ещё несколько слов. Раздался голос, тише шёпота, хриплый от слёз, которые так и не пролились, а лишь жгли внутри.       — Блять... — прошептала она, закрывая глаза. — Я и вправду... всё ещё люблю тебя.       Признание, высказанное вслух, повисло в воздухе, такое оголённое и уязвимое, что ей стало больно на физическом уровне. Оно звучало так глупо, так наивно т несвоевременно. Это была правда, которую она годами прятала даже от самой себя, под слоями долга, ненависти и войны. И теперь, вырвавшись наружу, оно казалось ей самым большим её предательством — Ордена, принципов, себя самой.       И в этой тишине, в этой гнетущей пустоте, её душа, измождённая и сломленная, совершила последний эгоистичный поступок. Она затаила дыхание в ожидании, как в тех самых глупых детских сказках, что ей читала мама в другом мире, другом веке. Гермиона уже взрослая и циничная, ждала ответа. Надеялась, что это признание, как волшебное заклинание, пробудит спящую красавицу, что Пэнси откроет глаза и всё исправит.       Пауза растянулась. Секунды. Минута. Ничего. Только холод её руки под своими пальцами и давящая тишина. И Грейнджер почувствовала себя невыносимо глупой. И вот, когда она уже готова была сдаться, рухнуть под тяжестью стыда и отчаяния, она почувствовала едва заметное движение под своей ладонью.       Гермиона замерла, не веря себе, Пэнси шевельнулась. Слабый, едва уловимый вздох вырвался из её губ. Длинные тёмные ресницы дрогнули, а затем, медленно, с невероятным усилием, приподнялось одно веко. Из-под него выглянул единственный, затуманенный зельями, но всё тот же зелёный, ядовито-острый глаз. Он был полон такой бездонной усталости, вселенской боли, но в самой его глубине тлела искра, такая знакомая, насмешливая, живая искра.       Губы Пэнси дрогнули, потребовалось несколько секунд, чтобы собрать силы, и тогда, едва слышно, сиплым шёпотом, прозвучало:       — Твою мать, Грейнджер... нужно было почти сдохнуть, чтобы ты сказала это?       Всё внутри Гермионы перевернулось, какая-то часть её, зажатая в тиски долга и контроля, рванулась вперёд, желая закричать, разрыдаться, обнять её. Другая, израненная и уставшая, — рассмеяться горьким, истерическим смехом. В итоге она не сделала ни того, ни другого. Она просто сидела, уставившись на этот единственный зелёный глаз, в котором читалось столько боли и столько Пэнси.       Шатенка не нашла никаких слов,, ни оправданий, ни объяснений. Но тогда, сквозь оцепенение, она почувствовала это, обессиленный, едва ощутимый ответный импульс. Пальцы Пэнси, лежавшие в её руке, сжались, на крошечную долю давления, но это был ответ, а этим едва уловимым, физическим признанием её присутствия, прикосновения, жалкого, запоздалого признания.       И в этом слабом рукопожатии из мира теней, в этой немой речи между ними, было больше правды, чем во всех их прошлых словах, полных яда и страсти. Девушки больше не говорили, Гермиона сидела, держа её руку в своей, и впервые за долгие годы в её душе воцарилось хрупкое, выстраданное перемирие.       Они смотрели друг на друга сквозь тусклый свет и давящую тишину. В этом немом диалоге проносились годы: насмешки в Хогвартсе, споры, поцелуи в пустых классах, допросы в подземельях и вот это — хрупкое примирение на краю жизни.       Паркинсон медленно, будто каждое движение требовало невероятных усилий, провела своим затуманенным взглядом по лицу Гермионы. Она видела свежие, розовые полосы на щеке и лбу, повязку на шее, неестественную бледность.       — Что... — голос был хриплым, рваным, словно горло было порезано изнутри, она сглотнула, пытаясь смочить пересохшие губы. — Что у тебя с лицом?       Гермиона не отвела взгляда, чувствуя, как под её пальцами пульс на запястье Пэнси стал чаще и тревожнее.       — Ничего, — ответила она, и её голос прозвучал ровно и нейтрально, словно она докладывала сводку Кингсли. — Неважно.       Но это была ложь, и обе это знали, Пэнси прищурила свои открытые глаза. В её взгляде не было насмешки, не было язвительности, а нечто иное — пристальное, невыносимое внимание. Она видела последствие боя, неудачу, боль. И в глубине её зелёных глазах, за пеленой усталости и седативных, тлела искорка чего-то, что Гермиона не видела в ней очень давно, искреннего беспокойства.       — Врёшь, как дышишь, Грейнджер, — прошептала Пэнси, и в углу её рта дрогнуло подобие старой, знакомой усмешки.       Паркинсон пыталась сохранить маску, но тело выдавало её. Её пальцы, всё ещё лежащие в руке Гермионы, снова слабо сжались. А будто пытаясь убедиться, что Гермиона здесь, что это не сон, не галлюцинация от предсмертного бреда.       Грейнджер ничего не сказала, не стала отрицать. Она просто позволила этому взгляду — этому странному, беспокоящемуся взгляду пронзить себя. И впервые за этот вечер, за эту бесконечную ночь, она почувствовала тёплую такую хрупкую эмоцию, пробивающееся сквозь лёд. Это было страшнее любого проклятия, потому что давало надежду, а надежда в их мире была самой жестокой пыткой.       Пульс под пальцами Гермионы, этот слабый, но упрямый ритм жизни, казался единственной нитью, связывающей их с реальностью. Та реальность, где они были врагами, где шла война, где на них обеих были надеты маски, вдруг отступила, оставив лишь эту палату, койку и хрупкое прикосновение.       Гермиона смотрела на их соединённые руки — свою, забинтованную и испачканную кровью, и её, бледную и скованную холодным металлом. И слова, которые она никогда бы не позволила себе произнести при свете дня, вырвались наружу, тихие, но полные такой стальной воли, что им невозможно было не верить.       — Не смей бросать меня, — прошептала она, и её голос дрогнул от натуги, с которой она удерживала внутри целый ураган эмоций. — Слышишь, Паркинсон? Никогда больше.       Шатенка не ждала ответа, вместо этого её тело само приняло решение. Скованное болью, она медленно, почти неловко наклонилась вперёд. Глаза были прикованы к руке Пэнси, к тому маленькому участку кожи между бинтом и манжетой. Она чувствовала на себе тяжёлый, затуманенный взгляд Пэнси, наблюдающий за каждым её движением и затем, закрыв глаза, она губами коснулась её холодной кожи.       Это был жест капитуляции, благодарности, обещания и отчаянной мольбы, слившихся воедино. Её губы, шершавые и потрескавшиеся, прикоснулись к этой хрупкой плоти с такой нежностью, на какую только были способны. Это было странно, до одури неловко. После всего, что было между ними: после допросов, после Круцио, после ядовитых слов, — этот жест казался абсурдным, вырванным из другого измерения. Но в этой неловкости была оглушительная, всепоглощающая теплота, которая растопила часть льда в собственной груди и, казалось, на мгновение отогрела ледяную кожу Пэнси.       Когда она выпрямилась, они всё ещё молчали, Гермиона не смотрела на Пэнси, боясь увидеть в её глазах насмешку или отторжение. Она смотрела на их руки, всё ещё соединённые, и чувствовала, как её гнетут те самые мысли, от которых она пыталась убежать.       — Я видела твоего отца, — тихо сказала она и тут же пожалела, но было поздно, ведь слова уже сорвались.       Паркинсон не ответила сразу, она медленно перевела взгляд на потолок, и её лицо исказила гримаса, в которой было что-то от старой, привычной язвительности, но теперь приправленной бездонной, болезненной изнеможённостью.       — О... — выдохнула она, и в её сиплом шёпоте проскользнула знакомая, ядовитая нотка. — И как поживает мой... диктатор-папаша? Надеюсь, ты ему врезала, хотя бы по лицу.       Гермиона сжала её руку чуть сильнее, не в силах разделить этот сарказм.       — Он в ярости, — сухо констатировала она. — На меня, на Драко, на весь Орден. Он сказал, — она замолчала, подбирая слова, но правда вырвалась сама, — что я украла у него дочь.       Пэнси издала короткий, хриплый звук, не то смешок, не то кашель.       — Типично, — прошептала она. — Для него я всегда была солдатом или вещью. Красивой вазой на полке, которую нужно выставить напоказ. А ты... ты эту вазу разбила, — брюнетка снова повернула голову, и её глазп уставились на Гермиону с внезапной остротой. — И знаешь что, Грейнджер? Это было лучшее, что кто-либо для меня делал.       Девушки смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё: боль их прошлого, ужас настоящего и та призрачная, опасная нить, что всё ещё связывала их. Орден знал, мир рушился, но здесь, в этой палате, под пристальным взглядом Пэнси Паркинсон, Гермиона чувствовала, что, возможно, некоторые вещи стоят того, чтобы за них сражаться, даже если эта битва будет самой трудной в её жизни.       Дверь скрипнула, и в палату вошла Джинни, она несла еще одну склянку, на этот раз с прозрачной, слегка вязкой жидкостью. Её взгляд скользнул от лица Гермионы к всё ещё соединённым рукам, и что-то мягкое, и печальное мелькнуло в её глазах.       — Пэнси, — шёпотом сказала она, подходя к койке. — Нужно выпить это. Тебе нужен сон для восстановления.       Пэнси не сопротивлялась, она лишь медленно, с видимым усилием, отвела свой взгляд от Грейнджер. Та почувствовала, как пальцы в её руке ослабели, снова становясь пассивными и холодными. Джинни осторожно помогла ей сделать глоток, Пэнси скривилась, но проглотила, её веки сразу же стали тяжелеть.       — Тебе тоже пора, Гермиона, — Джинни повернулась к ней, и в её голосе звучала не просьба, а мягкое, но неоспоримое утверждение. — Ты на ногах только благодаря обезболивающему. Тебе нужен отдых.       Гермиона кивнула, медленно разжимая пальцы, высвободить руку Пэнси было невыносимо трудно, будто она отпускала последнюю связь с чем-то настоящим. Она поднялась, её тело заныло в унисон с движением. Шатенка сделала шаг к двери, потом остановилась и обернулась. Сознание Паркинсон тонуло в волнах снотворного, взор был мутным и невидящим.       — Я... обязательно зайду ещё, — прошептала Гермиона. Это было обещание себе и Паркинсон.       Пэнси не ответила, но уголок её рта, казалось, дрогнул на миллиметр, возможно, лишь показалось.       Гермиона вышла в холодный коридор, и дверь закрылась за её спиной, окончательно разделив два мира. Она постояла секунду, прислонившись лбом к шершавому камню, пытаясь собрать воедино свои расползающиеся чувства. Но долг был железным крюком, вцеплявшимся в её сознание, были и другие, кому она была нужна.       Палата Рона находилась через четыре двери. Разница была разительной, здесь горело больше света, пахло не только зельями, но и едой — следы подноса, который, видимо, приносила Молли. И стоял гул от голоса её лучшего друга.       Рон лежал, прислонившись к груде подушек, его лицо было бледным, но оживлённым. Увидев Гермиону, он попытался приподняться, но тут же схватился за культю левой ноги, скрытую под одеялом, и сдавленно выругался.       — Чёрт, эти фантомные боли... — он прошипел, зажмурившись. — Чувствую, будто пальцы сводит судорогой... а их, блять, уже нет!       Уизли говорил об этом с привычной ему грубой прямотой, но в его глазах читалась та же животная боль и растерянность, что она видела у Пэнси, просто выраженная иначе.       — Драко обещал протез, — сказала Гермиона, подходя ближе. Её голос всё ещё звучал приглушённо. — Он уже договаривается.       — Да, знаю, — Рон хмыкнул, снова откидываясь на подушки. — Малфой, теперь он наш благодетель. Мир сошёл с ума, — друг посмотрел на неё, и его взгляд стал пристальным, оценивающим. Он увидел шрамы, бледность, застывшую маску на её лице. — А у тебя-то вид, Гермиона, будто тебя через мясорубку прокрутили. Всё... нормально?       Гермиона села на табурет рядом с его койкой, снова чувствуя, как её тело громко протестует против каждого движения.       — Вылазка была провалом, Рон, — начала она, и слова давались ей с трудом. — Крестража не нашли. Только... ловушки и Пожирателей, — девушка замолчала, подбирая слова, нервно перебирая пальцы. — Там был... Персей Паркинсон.       Рон замер, его рыжие брови поползли к волосам.       — Отец Пэнси? — уточнил он, и в его голосе прозвучало понимание. Осознание всего того, что это значило, не только тактически, но и лично для неё.       Гермиона лишь кивнула, не в силах говорить, она смотрела на его культю, на его боль, на его попытки шутить, и чувствовала, как вина накрывает её с новой силой. Они все платили цену, Рон — ногой, Дин — жизнью, Драко — ожогами. А она, что она платила? Шрамами на лице и разбитым сердцем, о котором никто не должен был знать.       — Он... говорил, — наконец выдохнула она. — Назвал меня воровкой, сказал, что я украла у него дочь.       Рон смотрел на неё, и в его глазах не было ни осуждения, ни удивления. Была лишь бессильная, братская ярость.       — Ну и пусть болтает, этот старый слизняк, — проворчал он. — Ты ничего у него не крала, Пэнси сама сделала свой выбор, как и мы все.       Его простая, прямая логика была как глоток свежего воздуха в её задымлённом мире. Но она не приносила облегчения, потому что выбор, о котором он говорил, привёл Пэнси на грань смерти и виновата в этом была Гермиона, всегда она.       — Мне так жаль, Рон, — выдохнула она, и голос её, наконец, дрогнул, сдавленный и хриплый. Грейнджер смотрела на контур под одеялом. Слёз не было, но в нём прозвучала вся накопленная усталость, вся горечь от их потерь. — Просто... так жаль, из-за этой чёртовой ноги.       Она не смотрела на него, боясь увидеть в его глазах то же отчаяние, что глодало её изнутри. Но Рон, вместо того чтобы сникнуть, лишь тяжело вздохнул.       — Да ладно, Гермиона, — он провёл рукой по лицу. — Лучше я, чем... — он не договорил, но они оба поняли. Чем ты, чем Гарри, чем Джинни. — Просто... странно. Иногда просыпаюсь и думаю, что нужно встать и куда-то побежать, а потом... — рыжий резко махнул рукой, отгоняя мрачные мысли. — Короче, да, хреново, но не смертельно.       Парень пытался быть крепким, как всегда, но в его голосе слышалась неподдельная боль, которую не могло заглушить даже обезболивающее. Гермиона наконец подняла на него взгляд. Она видела напряжение вокруг его рта, тень в глазах и это зрелище было невыносимым.       — Чем занимаешься тут? — спросила она, отчаянно пытаясь сменить тему, найти что-то, за что можно было бы ухватиться. — Кроме как лежать и... кхм... чувствовать фантомные пальцы?       Рон усмехнулся, и на этот раз это было чуть более искренне.       — А, ну... — он покраснел, что было очень заметно на его бледной коже, и начал теребить край одеяла. — Со мной тут... Дафна Гринграсс заходит. Помогает, приносит еду, зелья, иногда... ну, поболтать.       Гермиона почувствовала лёгкое удивление. «Дафна Гринграсс?» Та самая холодная, отстранённая слизеринка и лучшая подруга Пэнси?       Рон, видя её выражение, смущённо хмыкнул.       — Да, я знаю, звучит странно. Но она не такая, как мы думали, не такая, как Пэнси, — он тут же спохватился, бросив на Гермиону быстрый взгляд, но она не отреагировала. — Она тихая, с ней... спокойно, не осуждает. И у неё странное чувство юмора, — рыжий усмехнулся снова, на сей раз теплее. — Вчера принесла мне пудинг и говорит таким своим, знаешь, ледяным тоном: «Уизли, если выльешь это на себя, пришивать новую ногу буду я. А я в шитье не сильна, получится криво». А сама чуть улыбается в уголке губ.       Он рассказывал это с такой неожиданной теплотой, что Гермионе стало чуть легче. В этом аду находились свои странные, хрупкие отдушины. Возможно, именно так они и выживали, находя опору в самых неожиданных местах.       — Звучит мило, — сказала Гермиона, и в углу её рта тоже дрогнуло подобие улыбки.       — Ага, — Уизли снова покраснел, но на этот раз уже явственнее. — Она... да. Она не так уж и плоха. Совсем.       Парень замолчал, и в палате повисла не столько тягостная, сколько задумчивая тишина. Двое старых друзей, израненные и уставшие, нашли минутку покоя в простом разговоре о пудинге и неожиданной доброте. Это было мало, но в их мире и этого было достаточно, чтобы сделать следующий вдох. Гермиона посидела ещё мгновение, просто слушала, как он жив. Потом она медленно поднялась, кости и мышцы протестовали против каждого движения. Она посмотрела на Рона — на его спутанные рыжие волосы, на по-детски беззащитное лицо, на ту ужасную пустоту под одеялом, которая навсегда изменила его. И её, и его. Девушка наклонилась и, преодолевая сопротивление собственной окаменелости, мягко коснулась губами его лба.       «Всё будет хорошо», — промелькнуло у неё в голове. Старая, наивная мантра, в которую она давно не верила. Она не произнесла это вслух, не стала лгать ему и себе. Но в этом жесте была обещание бороться и, что он не останется один.       Она вышла из палаты, и холод коридора снова обжег её. Дверь закрылась, оставив Рона в относительном покое. Её путь по катакомбам обратно в кабинет был похож на движение призрака. Ноги несли её сами, привыкшие к этим поворотам, к этим трещинам в камне. Факелы отбрасывали на стены прыгающие тени, которые казались насмешливым эхом её собственных мыслей.       Мысли кружились в голове, хаотичные и безжалостные. Холодная кожа Пэнси под её губами, ярость в глазах Персея Паркинсона, фантомная боль Рона, пустота под одеялом, слова Долохова, взрыв «Бомбарды», зеленый свет «Авады», едва не настигший Драко, запах гари и крови.       Она была Гермионой Грейнджер — мозгом Ордена, хладнокровной стратегом, человеком, кто принимал решения, от которых зависели жизни. А сейчас она чувствовала себя разбитой девочкой, которая просто хотела, чтобы всё это закончилось. Чтобы не нужно было выбирать между долгом и тем, что осталось от её сердца. Чтобы не видеть, как люди, которых она когда-то знала — и любила, и ненавидела — , превращаются в бледные тени, прикованные к койкам или уходящие в небытие.       Наконец она добралась до своей двери, дерево было шершавым, знакомым, девушка толкнула её и вошла внутрь. Кабинет встретил её знакомым хаосом, горы бумаг, разбросанные карты, переполненная пепельница. Застоявшийся запах табака, чернил и её собственного пота, здесь снова была война и только она.       Шатенка захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. На мгновение ей показалось, что она всё ещё чувствует на губах привкус соли — от её слёз или от поцелуя в холодную кожу Пэнси, она уже не понимала. Затем она открыла глаза, и её взгляд упал на стол, на груду неотложных донесений, на карту с новыми красными булавками, на пустую склянку от обезболивающего.

***

      Выручай-комната на этот раз была не складом забытых реликвий или тренировочным залом. Под давлением их совместной, отчаянной воли, она преподнесла им нечто иное: маленький, уютный грот. Мягкий, низкий диван, несколько подушек, разбросанных по полу, и тёплый, золотистый свет, льющийся откуда-то свыше, будто в этой комнате было собственное, карманное солнце. Здесь стоял аромат старых книг, воска и чего-то неуловимого, смесь их духов и шампуня.       Гермиона лежала на диване, прислонившись спиной к его мягкой спинке, а Пэнси устроилась у неё на груди, забросив ноги на подлокотник. Её тёмные волосы растрепались и щекотали подбородок Гермионы. Тут было чересчур тихо для Хогвартса, стоявшего на пороге войны. Эта тишина была хрупкой, украденной, и оттого ещё более ценной.       — Знаешь, — брюнетка небрежно провела пальцем по рукаву Гермионы, её голос был приглушённым, немного хриплым. — Если так подумать, это уже не «Выручай-комната». Это больше похоже на «Комнату-для-лучшего-траха», — она произнесла это с той фирменной, язвительной нежностью, от которой у Гермионы по спине пробежали мурашки.       Грейнджер фыркнула, стараясь сохранить маску невозмутимости, но уголки губ предательски дрогнули.       — Ужасно вульгарно, Паркинсон. Как всегда в твоём стиле.       — Зато честно, Грейнджер. Скажи, что я не права.       Паркинсон и была права, в этом уединении, наколдованной идиллии, было что-то порочное. Девушки прятались не от профессоров или одноклассников, а от всего мира. От ожиданий своих факультетов и семей, от нависшей тени Волдеморта, от самого будущего, что с каждым днем становилось всё более хмурым и неопределённым. Здесь, в этой комнате, не было грязнокровок и чистокровных. Не было Золотого Трио и язвительной слизеринки. Здесь были просто две девушки, нашедшие друг в друге необъяснимую, опасную и захватывающую отдушину.       Гермиона опустила взгляд на Паркинсон. Та прикрыла глаза, но шатенка видела напряжение в её челюсти, едва уловимое дрожание ресниц. Она знала это состояние — Пэнси никогда не была полностью расслабленной. В ней всегда сидел настороженный, дикий зверёк, готовый в любой момент сорваться с места, но сейчас это напряжение было иным. Не привычная готовность к атаке или защите, а что-то глубинное, тоскливое.       — О чём думаешь? — тихо спросила Гермиона, её пальцы невольно начали заплетать прядь тёмных волос Пэнси.       Та не открыла глаз.       — О том, что завтра понедельник. И будет Зельеварение. И Снейп снова будет травить твоего друга Поттера. Обыкновенная магия будней.       Брюнетка солгала, Гермиона чувствовала это кожей. Они научились читать ложь друг в друге не по словам, а по биению сердца, по изменению дыхания.       — Врёшь, — мягко парировала Гермиона.       Пэнси наконец приоткрыла один зелёный, как идеальный изумруд, глаз.       — А ты становишься слишком наблюдательной. Это раздражает.       — Привыкай.       На мгновение в воздухе повисло знакомое электричество их старого соперничества, но сейчас оно было лишено токсичности. Оно было тёплым и игривым. Паркинсон перевернулась на бок, чтобы смотреть на неё, подперев голову рукой, взгляд был пристальным, изучающим.       — А ты? О чём думаешь, когда лежишь тут со мной? Считаешь, сколько времени потратила впустую, вместо того чтобы зубрить очередной фолиант в библиотеке?       Гермиона покачала головой, правда была сложнее. Правда была в том, что в эти моменты её знаменитый, всегда работающий ум наконец замолкал. Тревоги о Гарри, о Пожирателях смерти, о надвигающейся войне — всё это отступало, уступая место простым физическим ощущениям: теплоте тела Пэнси под её рукой, запаху кожи, звуку дыхания. Это было бегством, возможно, малодушным, но она цеплялась за эти минуты покоя, как утопающий за соломинку.       — Я думаю о том, что здесь тихо, — призналась она, глядя в потолок. — И что, наверное, так могло бы быть всегда.       Девушка почувствовала, как Пэнси замерла, это была не та реакция, которую она ожидала, обычно Паркинсон раскидывалась язвительными комментариями. А не молчала, будто подбирая слова.       — «Всегда» — это очень самонадеянное слово, Грейнджер, — наконец произнесла Пэнси, и её голос прозвучал странно-отстранённо. Она опустила голову, уткнувшись лбом в плечо Гермионы, словно пряча своё выражение лица. — Ничто не длится вечно, особенно хорошее, — она прошептала эти слова с горечью.       Гермиона хотела спросить, что она имеет в виду, хотела заставить её посмотреть на себя, но в этот момент Пэнси подняла голову, и на её лице снова была маска лёгкой, беззаботной насмешливости.       — Ладно, хватит философии, — она потянулась и коротко, целомудренно, поцеловала её в уголок губ. — Иначе я начну думать, что ты на меня плохо влияешь.       Это был поцелуй-отвлечение, поцелуй-закрытие темы. Гермиона это понимала, но позволила себя обмануть, потому что боялась того, что скрывается за этой внезапной серьёзностью. Она просто обняла её крепче, чувствуя, как под ладонью на спине Пэнси по-прежнему застыли напряжённые мышцы. Идиллия была обманчива, обе это знали, но пока что было достаточно и этого — притворяться, что украденный час может длиться вечно.       Тишь после её слов о «вечности» повисла тяжёлым, звенящим грузом. Пэнси резко, порывисто, отстранилась. Она села на край дивана, спиной к Гермионе, и её плечи напряглись. Из складок своей мантии она с отточенным, привычным движением достала пачку сигарет и тонкую серебряную зажигалку. Щёлчок прозвучал оглушительно громко в тишине. Первая затяжка была глубокой, нервной. Дым, терпкий и пахнущий дорогим табаком, медленно пополз к потолку, нарушая идеальную, наколдованную атмосферу их уединения.       Грейнджер смотрела на её спину, на резкую линию плеч, и чувствовала, как в груди сжимается холодный комок. Грейнджер замечала эти перемены, как из язвительной, но живой и острой девушки Пэнси за последние недели превращалась в это — в напряжённое, отстранённое существо, курящее в полумраке, как героиня какого-то проклятого французского фильма. Это было бегство от чего-то, о чём Гермиона боялась спросить.       — Я уезжаю завтра, — произнесла Пэнси, выдыхая ядовитый дым. Голос её был плоским, лишённым всяких интонаций, будто она сообщала прогноз погоды.       Слова не сразу долетели до сознания Гермионы, они просто повисли в воздухе, бессмысленные и чудовищные.       — Что? — выдохнула она, звуча, как короткий, перехваченный звук непонимания.       Пэнси не обернулась, сделала ещё одну затяжку, пальцы её худой ладони дрожали.       — Уезжаю. В Европу. Поезд в семь вечера.       Комната, вся эта уютная, наколдованная иллюзия, вдруг затрещала по швам. Гермиона медленно села, её тело стало ватным.       — Ты... с ума сошла? — её собственный голос прозвучал чужим, сдавленным. — Ты не можешь просто так бросить обучение в конце семестра! Выпускные экзамены через...       — К чёрту экзамены, Гермиона! — брюнетка резко обернулась, её глаза горели в полумраке, в них не было ни насмешки, ни усталости, только отчаянная решимость. — К чёрту Хогвартс! К чёрту всё это! Грядёт война, или ты не заметила?       — Я заметила! — выкрикнула Гермиона, вскакивая на ноги, её сердце колотилось где-то в горле. Все её попытки сохранить спокойствие рухнули в одно мгновение. — Именно поэтому мы должны быть здесь! Бороться! А не бежать из страны, как трусливая...       Грейнджер не договорила, но слово повисло между ними: «...как трусливая слизеринка». Они обе его услышали.       Лицо Пэнси исказилось больным пониманием.       — Вот оно что. Я так и думала, для тебя это всё сводится к факультетам. К добру и злу, — Паркинсон тоже встала, с силой затушив сигарету о поднос, который любезно предоставила комната. — Я не бегу с поля боя, Грейнджер. Я отказываюсь в нём участвовать — это не моя война.       — Это война всех! — голос Гермионы сорвался, в нём зазвенели истеричные нотки. Внутри всё кричало о простом и эгоистичном: «Ты не можешь бросить меня!»       — Нет! — парировала Пэнси с той же яростью. — Это война твоего Гарри Поттера и Волдеморта! А я... я просто пешка, которую с обеих сторон пытаются поставить на свою клетку! Ну уж нет, я не намерена быть разменной монетой в их игре.       Девушки стояли друг напротив друга, две разгневанные, раненные птицы в позолоченной клетке Выручай-комнаты. Дыхание у обеих было сбившимся, фасад беззаботности с Пэнси слетел окончательно, обнажив испуганную, загнанную в угол девушку. А с Гермионы — маска разумности и контроля, показав ту самую вспыльчивую, эмоциональную девчонку, которая когда-то ударила Малфоя.       — Если ты уедешь... — начала Гермиона, и голос дрогнул, — ...то всё это, всё, что было между нами... что, это ничего не значило?       Паркинсон застыла, её зелёные глаза, широко раскрытые, смотрели на Гермиону с такой вселенской тоской, что у той перехватило дыхание.       — Значило, — прошептала Пэнси, голос был хриплым от слёз, которые она не проливала. — Это значило всё и именно поэтому я не могу остаться. Потому что если я останусь, они сломают меня. А я не позволю им сломать то, что было между нами. Поняла? Я спасаю это. Единственным способом, который могу.       Брюнетка повернулась и быстрыми шагами направилась к двери, оставив Гермиону одну в центре внезапно ставшей чужой и пустой комнаты, с гудящей тишиной в ушах и с разбитым вдребезги сердцем.       Рука Пэнси уже лежала на дверной ручке, пальцы сжали металл так, что костяшки побелели. Она была на грани, готова шагнуть в разлом, который сама же и создала. Но её плечи вдруг содрогнулись от того, что сдержать внутри было уже невозможно, девушка обернулась.       И Гермиона увидела её лицо — настоящее, без масок, без язвительности, без защиты. Оно было искажено такой агонией, таким безысходным отчаянием, что у неё самой перехватило дыхание.       — Я тебя очень люблю, Гермиона, — выдохнула Пэнси, и слова прозвучали с невыносимым отчаянием, голос был разбитым, хриплым от слёз, которые она не выпускала наружу. — Просто пиздец, как невероятно сильно. До боли, до тошноты.       Грейнджер стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как эти слова, такие же острые и ранящие, как осколки, впиваются в неё.       — Тогда останься! — это был уже не приказ, а мольба, вырвавшаяся из самой глубины её существа. — Если любишь, останься! Мы найдём способ! Мы всегда всё находили!       — Нет! — крик Пэнси был отчаянным, оглушительным в тишине. Она тряхнула головой, и по её щекам, наконец, покатились слёзы, оставляя блестящие дорожки на бледной коже. — Если я останусь, я предам себя! Ты понимаешь это? Я буду не я! Я стану тем, кем меня хотят видеть — солдатом Волдеморта, или... или твоим тайным грешком, который ты будешь ненавидеть себя за каждую минуту! Я не хочу быть ни тем, ни другим!       Паркинсон сделала шаг назад, к центру комнаты, её тело тряслось от рыданий, которые она пыталась подавить.       — Ты хочешь доказательств? — её голос сорвался на высокой ноте. — Хочешь понять, что это не вру? Тогда, блять, смотри! — Пэнси резко взметнула палочку, держа её дрожащей рукой. — Экспекто Патронум!       Девушки замерли в ожидании, Гермиона подсознательно ждала увидеть её старого патронуса — изящную, ядовитую гремучую змею, олицетворение всего её слизеринского, колючего начала. Но из кончика палочки выплеснулся тёплый, серебристый поток. Он сгустился, сформировал длинное, гибкое тело, короткие лапки... И по комнате, излучая тихую, безмятежную радость, поплыла сияющая выдра. Такая же, как у Гермионы.       Воздух вырвался из лёгких Гермионы одним сплошным, сдавленным стоном. Она отшатнулась, будто её ударили, сердце будто остановилось, а потом заколотилось с бешеной силой.       Пэнси опустила палочку, её грудь судорожно вздымалась. Слёзы текли по её лицу ручьями, но она не пыталась их смахнуть.       — Ты же умная, Гермиона, — прошептала она, и в её голосе не было ничего, кроме обнажённой, разрывающей душу боли. — Сама скажи... что это значит.       Это означало всё, патронус менялся из-за самого сильного, самого светлого воспоминания, невероятно счастливого. И этим воспоминанием для Пэнси Паркинсон, для язвительной, циничной чистокровной волшебницы, была она. Гермиона Грейнджер, кто была её счастьем и её самой большой болью. И шатенка знала, что патронус мог меняться, когда люди очень сильно влюблялись.       Всё сопротивление, вся ярость, вся воля — всё рухнуло в одно мгновение. По лицу Гермионы хлынули слёзы, горячие, солёные, неконтролируемые. Она не пыталась их остановить, а просто стояла и смотрела на сияющую выдру, на плачущую Пэнси, и чувствовала, как внутри неё разбивается что-то на мириады осколков, которые уже никогда не собрать.       Девушки просто стояли и плакали пустой комнате, залитые серебристым светом патронуса, который был одновременно и величайшим признанием в любви, и самым страшным прощанием. Не было ни слов, ни поцелуев, будто они были бы лишними. Была лишь эта всепоглощающая, беззвучная агония, которую они делили друг с другом в последний раз.       Серебристый свет патронуса медленно растаял, оставив после себя лишь горьковатый запах и ещё более густое молчание. Слёзы текли по лицу Гермионы беззвучно, оставляя солёные дорожки на губах. Она смотрела на Пэнси сквозь водяную пелену, и та казалась ей призраком — бледным, размытым, готовым исчезнуть в любую секунду.       И тогда Пэнси сделала шаг к ней. Медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, она подошла и просто обняла её. Обняла так, как никогда раньше, с какой-то бесконечной, всепрощающей печалью. Её пальцы впились в спину Гермионы, прижимая её к себе так сильно, будто пытались вдавить в самое нутро, оставить отпечаток на костях.       Грейнджер уткнулась лицом в её плечо, в дорогую ткань мантии, которая пахла теперь не только духами, но и дымом. Шатенка рыдала, беззвучно, всем телом, её плечи сотрясали беззвучные спазмы. Всё внутри было вывернуто наизнанку. Боль от её ухода, шок от патронуса, горечь от её слов, «если я останусь, я предам себя».       «Она права,» — пронеслось в воспалённом сознании Гермионы. «Боже, она права. Что я могу ей предложить? Тайные встречи, полные страха быть обнаруженными? Вечную борьбу между долгом перед друзьями и любовью к ней? Она видела это будущее, и выбрала свободу. Не от меня, а от всего этого кошмара. И как я могу её винить?»       Пэнси тихо зашептала ей в волосы, её голос был сдавленным, хриплым от слёз:       — Всё, спорить бесполезно. У нас осталось мало времени, невыносимо мало, — брюнетка чуть отстранилась, чтобы посмотреть ей в лицо. Её зелёные глаза, омытые слезами, были огромными и бездонно печальными. — Давай мы просто... побудем. Здесь и сейчас. Забудем про войну, про поезда, про всё. Просто побудем вместе, здесь и сейчас.       «Забудем.» Это слово было таким же невозможным, как и просьба остановить время. Но её разум, всегда анализирующий, всегда ищущий решение, на этот раз сдался. Что ещё оставалось? Кричать? Умолять? Это бы ничего не изменило. Оставалось только это, украсть последние несколько мгновений, сделать их вечностью в миниатюре.       Грейнджер кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она позволила Пэнси отвести её обратно к дивану. Девушки опустились на него, сидя рядом, плечом к плечу, как два усталых солдата после проигранной битвы. Пэнси взяла её руку в свою, их пальцы сплелись.       Гермиона закрыла глазам, она отчаянно старалась запечатлеть в памяти каждую деталь. Теплоту её ладони, ритм дыхания, всё ещё неровный после слёз. Давящую тишину комнаты, которая была громче взрыва. Грейнджер думала о том, что это их последний общий вечер. Что завтра этот диван, эта комната, этот запах — всё это останется лишь воспоминанием. Что Пэнси уедет, а она останется здесь, одна, и будет пытаться жить в мире, который внезапно стал больше, пустыннее и безжалостнее.       Гермиона не молилась, не строила планов, она просто существовала, в этом «здесь и сейчас», которое было и раем, и адом одновременно. Она чувствовала, как Пэнси кладёт голову ей на плечо, и её тёмные волосы снова щекочут шею. Это был жест полного доверия и невероятного отчаяния.       «Я никогда тебя не прощу за это,» — подумала Гермиона, но в этой мысли было только невозможное бессилие. «И никогда не перестану любить.»       Девушки сидели так, не двигаясь, пока заколдованный свет Выручай-комнаты не начал медленно угасать, словно отмеривая последние секунды их общего времени.