Солдатами не рождаются, ими умирают

      Катакомбы под Министерством были больше похожи на склеп. Сырые стены, капли, медленно стекавшие по трещинам в камне, запах плесени и воска. Длинный стол, сбитый из тёмных досок, стоял в центре, заваленный картами, свитками и папками с грифами. Над столом чадили два зачарованных факела, и дым тянулся к потолку, как туман в утреннем лесу.       Собрания проходили здесь — в месте, где звуки шагов гулко отдавались эхом. Никто не любил этих встреч, но все знали: именно здесь решалась судьба войны.       Кингсли сидел во главе стола. Его широкие плечи и спокойная осанка задавали тон, но глаза — усталые, тяжёлые, как у человека, который слишком много носит на своих плечах. Слева от него — Макгонагалл: будто высушенная, прямая, с блокнотом в руках. Рядом, перебивая друг друга шёпотом, Джордж и Фред листали свитки с заметками об артефактах и ловушках.       Билл сидел напротив, рядом с Флёр, она держала в руках свёрнутый пергамент, и её лицо было напряжено так же, как у всех — дипломатия больше не давала реальных результатов. Рон ближе к концу стола, руки скрещены, взгляд упрямый. Драко, в светлом плаще, казался чужим спокойным, холодным, с папкой под мышкой, словно вся эта сырость его не касалась. Гермиона подошла ближе к Кингсли, с аккуратно сложенной кипой документов, лицо бледное, сосредоточенное.       Гарри сидел напротив, в тени, молча, что было ироничным, ведь его лицо было почти в каждой газете. Он смотрел на карту Британии, расчерченную красными и чёрными линиями, и пальцы его сжимались в кулак каждый раз, когда взгляд натыкался на новые отметки нападений. Кингсли поднял руку, и шёпот стих.       — Начнём, — он развернул свиток и начал. — За последние две недели мы провели три рейда. Два из них провалились: лагеря были заброшены до нашего прибытия. Потерь трое, тела вернуть не удалось, — он замолк, где-то в коридоре упала капля воды и этот звук показался слишком громким. — Рабастан Лестрейндж по-прежнему молчит, — продолжил Кингсли. — Допросы не дают результатов. Грейнджер?       Гермиона подняла глаза.       — Он опытный окклюмент. Легилименция даёт лишь обрывки. Бессвязные слова, воспоминания, которые никуда не ведут. Пока пусто.       — Пусто, — повторил Кингсли, будто пробуя слово на вкус, сжав губы. Шеклболт перевёл взгляд на Драко. — Что со сведениями?       Малфой поднялся из-за стола, положил на доски тонкую папку. Его движения были точными, спокойными, без суеты. Он говорил ровно, будто заранее взвесил каждое слово:       — За последний месяц мои люди подтвердили передвижение небольших групп Пожирателей по северу Франции и побережью Бельгии. Следы магии нестабильны, заклинания оставлены так, чтобы сбить с толку. В трёх случаях мы нашли обгоревшие лагеря — их заметали, прежде чем ушли, — он раскрыл папку, и на карту легли новые отметки. Красные булавки тянулись по дуге от Йоркшира до Роттердама. — Что до крестражей… пока нет прямых подтверждений. Есть косвенные: упоминания «реликвий», «сосудов» в разговорах. Но имён и точных описаний — ничего.       — Кто именно сообщил? — резко спросил Рон.       — Источники, — спокойно отозвался Драко. — Достаточно надёжные, чтобы не тратить силы впустую. Недостаточно, чтобы раскрывать их здесь.       Макгонагалл сжала губы, но промолчала. Джордж и Фред переглянулись, явно недовольные.       — Европа? — повернулся Кингсли к Флёр.       — Французы не вмешаются. Немцы делают вид, что войны не существует. Северные страны присылают вежливые письма, но ни золота, ни зелий, ни людей, — она чуть подняла подбородок, в голубых глазах промелькнула усталость. Делакур положила на стол свиток с печатями. — Никто не хочет втягиваться в конфликт. Для них Британия — поле боя, но не их война.       В воздухе повисло тяжёлое молчание. Поттер резко оттолкнул стул и поднялся.       — Значит, всё, что у нас есть — это пустые лагеря, слухи и молчаливый Лестрейндж?       — Мы ищем, — твёрдо сказал Кингсли.              — Мы топчемся, — бросил Гарри. — Волдеморт жив, Беллатрикс где-то рядом, а мы сидим в этой дыре и считаем булавки на карте! — стол вздрогнул от удара его кулака.       — Сядь, Поттер, — голос Кингсли остался ровным, но в нём прозвучала сталь.       Гарри встретил его взгляд, но всё же сел, дыхание его сбивалось от злости. Кингсли сложил руки.       — Решение такое: Рабастана допрашиваем дальше. Разведку расширяем, даже если для этого придётся жертвовать людьми. Европа — пока тупик. Но крестражи где-то здесь и мы их найдём.

***

      Коридоры катакомб были длиннее, чем казалось в первый день. Гермиона шла медленно, гул её шагов отдавался в камне, а воздух был таким влажным, что казалось, он оседает на коже липким налётом.       В руках у неё была тонкая папка с досье Рабастана. Она почти не смотрела в неё: фотографии, даты, рапорты выучены наизусть. Лицо с колючим взглядом и тенью усмешки на губах — тот же человек, что сидит сейчас за каменными стенами.       «Они всё ещё боятся его больше, чем Волдеморта», — подумала она. Рабастан был не стратегом, не вождём. Но он был символом верности. Сломать его, значит показать всем, что нет никого, кто смог бы выдержать.       Слова Кингсли застряли в голове: «Рабастана допрашиваем дальше. Даже если придётся жертвовать людьми». Людьми жертвовать он был готов. А вот она нет, она сама сделала этот выбор.       Гермиона сжала папку крепче, почти до боли. За эти годы она привыкла думать о себе как о инструменте. Инструменте, который можно применить, пока он рабочий, а потом выбросить. И всё же… иногда в тишине катакомб ей мерещилось, что внутри осталось нечто человечное, что она потеряла после начала войны.       У двери допросной стоял молодой опер, нервно теребивший рукав мантии. Увидев её, он вытянулся, как и следовало перед старшим офицером.       — Мисс Грейнджер?       — В допросную, — тихо сказала она, даже не глядя на него. — Лестрейнджа привести.       Парень кивнул и исчез за поворотом. Гермиона осталась одна в коридоре, прислонилась к холодному камню. Влажность пробирала до костей, но эмоционально она ничего не ощущала. Грейнджер вошла в комнату и оперлась на спинку стула.       «Если он умрёт, так и быть. Но если заговорит, возможно, у нас ещё останется шанс. Какой угодно, пусть даже призрачный».              Щёлкнул засов. Дверь отворилась, и в проёме появился Рабастан — закованный, худой, с синяками на лице, шее, но всё с той же насмешкой во взгляде. Девушка обернулась, выпрямилась и шагнула вперёд.       — Садись, — сказала она ровно.       Рабастана усадили на стул, цепи звякнули друг о друга. Он устроился, как будто это обычная беседа в пабе, и даже ухмыльнулся, несмотря на рассечённую губу.       — Ну, здравствуй, милая, — хрипло сказал он, голос скрипел, но в нём была издёвка. — Опять пришла залезть мне в башку?       — Мы можем упростить это. Скажи, где Беллатрикс, — Гермиона села напротив. На столе папка и её палочка.       — А ты мне скажешь, где моя молодость? — Рабастан ухмыльнулся шире, показав зубы с засохшей кровью. — Или где моя кружка пива, чёрт возьми.       Грейнджер холодно подняла взгляд:       — Легилименс.       Её сознание врезалось в его, но вместо нужных воспоминаний — грязный поток. Лица, вспышки, крики. Но всё искажено, как будто он нарочно выворачивает свои мысли.       — Ах, не стесняйся, копай глубже, — прохрипел он. — Может, найдёшь, как я однажды трахнул служанку прямо на лестнице.       Гермиона вынырнула и ровно произнесла:       — Круцио.              Тело Рабастана выгнулось, цепи натянулись, но через несколько секунд он задыхаясь рассмеялся:       — Сука, давай ещё. Ты думаешь, я первый раз? Твои палачи слабее, чем мои друзья на пьянке.       — Где Беллатрикс?       — Там, где твои книжки никогда не подскажут, — он сплюнул на пол, кровавый сгусток растёкся тёмным пятном. — Она умнее тебя, красивее тебя, а главное — живая.       — Легилименс, — Гермиона снова подняла палочку.       На этот раз — вспышки: Белла с кинжалом, Долохов в тени, портовые склады. Но картинка тут же обрывается, стены сознания Рабастана захлопываются. Он откидывается назад и хрипло усмехается.       — Видела? Красотка Белла до сих пор делает лучшее шоу, что можно себе представить. Только тебе туда вход закрыт, книжная сучка.              Грейнджер молча встала и пошла к двери, открыв её, она ровно произнесла оперу:       — Сыворотку, сейчас же.       Через несколько минут дверь отворилась, опер подошёл, грубо разжал ему рот, влил мутную жидкость. Рабастан кашлянул, часть пролилась на рубашку. Грейнджер подошла ближе.       — Ну? — Гермиона наклонилась. — Где она?       — В твоей пизде, Грейнджер. Ты ведь мечтаешь, чтоб она была там, — он моргнул, глаза затуманились, но улыбка осталась.       Гермиона сжала палочку так, что костяшки побелели. Опер шагнул ближе, но она подняла руку, останавливая.       — Ты сдашь её, Лестрейндж. Иначе я разберу тебя на куски.       — Разбирай. Всё равно вы тут сдохнете раньше меня, — Рабастан сиплым хрипом рассмеялся.       Лестрейндж дёрнулся на стуле, цепи лязгнули. Глаза на миг стекленели, и Гермиона поняла — зелье работает. Теперь каждое его слово будет правдой, но он всё равно будет изгаляться, прятать её в грязи и сарказме.       — Итак, — она покрутила палочку в руке. — Где Беллатрикс?       — У тебя в голове, — выдохнул он, и усмехнулся, кривя рассечённую губу. — Каждую ночь, когда ты куришь в одиночку и думаешь, что всё под контролем. Она там, Грейнджер. Трахает твои мысли лучше любого мужика.       — Где крестраж?       Улыбка у него стала шире, но голос подрагивал, выдавая, что сыворотка вытягивает слова наружу.       — Крестраж? А, эта маленькая золотая хуйня… — он прикрыл глаза, как будто видел что-то перед собой. — Вино там кислое, хлеб чёрствый, а стены пахнут костями. Там, где кровь въелась в стены и землю. Где крики были еще задолго до твоего рождения, сучка.       — Где это? — Гермиона напряглась.       — Старая земля, — продолжил он, будто напевая. — Там, где поля длиннее, чем твоя жизнь. Где люди прятали евреев в подвалах и молились, чтобы никто не услышал. Теперь там прячем мы.       — Что именно вы спрятали? — холодно спросила она, но её сердце застучало быстрее. Польша.       Рабастан вдруг резко вскинул голову, кровь стекала по подбородку, но в глазах блеснула злая радость.       — Чашу! — выкрикнул он, а потом добавил, снова ухмыляясь. — Красивую, сука. Ты бы тоже из неё пила. Вино или кровь, — он запрокинул голову и рассмеялся сипло, кашель вплёлся в смех, изо рта хлынула свежая струйка крови. — Хотела услышать? Получай! Чашу, мать её! Но никогда не найдёшь. Потому что даже если найдёшь, стены — они сожрут тебя раньше, чем ты войдёшь.       Гермиона замерла, в комнате стало особенно тихо, только звук капающей воды и тяжёлое дыхание Рабастана. Она знала: он не лжёт, ведь сыворотка не даёт. Но в его словах — лишь обрывки, загадки, осколки. И всё равно это больше, чем у них было до этого момента. Грейнджер медленно подняла палочку:       — Легилименс.       Сознание Рабастана раскрылось рывком — неохотно, сквозь боль и ярость, но зелье прорвало защиту. Вспышки образов: чёрные стены, сырость, огонь факелов. Беллатрикс, с лихорадочными глазами, чертит символы на полу. Долохов стоит за её плечом, нервно стискивая палочку. Рабастан держит в руках свёрток, и ткань распадается, обнажая золотую чашу.       Чаша сияла даже в грязи и темноте, её гладкие бока отливали старым светом. На них был выбит барсук, лапы которого опирались на пшеничные колосья. Хаффлпаф. Гермиона поняла это мгновенно.       Она вцепилась глубже, пытаясь удержать картинку. За чашей — каменные арки, лестница вниз, влажные стены. Кто-то говорит: «Её место здесь, пока не придёт он». Беллатриса поворачивается, на губах её сумасшедшая улыбка. Картинка дрогнула, рассыпалась. Рабастан выдохнул, и изо рта у него пошла пена. Он кашлянул, но всё же захрипел:       — Она… она ждёт там, где…       — Где?! — голос Гермионы прозвучал звонче, чем ранее, разрезая тишину. Грейнджер еле сдерживала эмоции.       Рабастан вскинул голову. Его глаза были налиты кровью, но в них горела странная, торжествующая ярость.       — Ты думаешь, я отдам тебе её? — прохрипел он. — Беллу?!       Мужчина резко сжал зубы. Хруст. Звонкий, мерзкий звук, как будто рубили сырое мясо. Его тело дёрнулось, кровь брызнула, потекла по подбородку, хлынула на грудь. Он начал захлебываться, но всё же выплюнул на камень то, что осталось от его языка.       Глухой влажный стук и красное пятно расползлось по полу. Рабастан задыхался, глаза блестели, и вдруг он засмеялся — сипло, с бульканьем крови. Смех звучал так, будто он уже победил.       Гермиона застыла, пальцы дрожали на палочке. Её лицо оставалось каменным, но в груди что-то сжалось. Она смотрела, как кровь заливает каменный пол, и понимала: даже её методы — даже всё, что она сделала не смогли его сломать. Он сам выбрал, что сказать и сам выбрал, чего не сказать никогда.       Грейнджер зашагала к двери, открыла ее, пропуская оперов. Она не видела лиц парней, когда те вбежали в допросную, хрип Рабастана уже наполнял каменный коридор. Кровь текла по подбородку и груди, а на полу лежал кусок языка, блестящий в тусклом свете факелов.       Один из оперов выругался, схватившись за голову. Другой шагнул ближе:       — Он сдохнет, Грейнджер.       Гермиона наблюдала медленно, будто у неё было всё время мира. Во взгляде никакого ужаса, только холодная оценка.       — Нет, — сказала она тихо, но так, что звук её голоса был острее любого крика. — Он пережил уже слишком многое и он ещё нужен.       — Но… у него нет языка…       — Я сказала: спасти, — она подошла ближе, пальцами указала на Рабастана, который всё ещё дёргался в цепях, захлёбываясь собственной кровью. — В медкрыло. Поддержать, залечить, не дать умереть.       — Но он всё равно не сможет говорить! — выдохнул молодой аврор, бледный как мел.       Гермиона перевела на него взгляд.       — А у нас есть другие методы, — холодно ответила она.       Опера подчинились. Двое подхватили Рабастана, кровь капала с его подбородка и оставляла густой след на каменном полу. Он пытался смеяться, но из горла вырывался только булькающий звук. Цепи скрежетали, когда его тащили к двери.       Оставшись одна, Гермиона опустилась обратно на стул. Сигарета вспыхнула, дым медленно пополз вверх. Она смотрела на пятно крови у своих ног, и только в её внутреннем голосе прозвучало признание:       «Мы не спасаем. Мы держим живыми ровно настолько, насколько нам нужно. Это уже не война. Это мясорубка».       Она глубоко затянулась и выдохнула, словно пыталась задушить этим дымом собственные мысли.