Рыжая среди вечных мальчишек

Магический шар пульсировал ровным, тёплым светом. Это тепло было не физическим, а скорее душевным — оно проникало сквозь кожу, растворяя острые грани страха и подозрительности, накопившиеся за дни бегства. Эмили чувствовала, как тяжелеют веки. Борьба с этим ощущением была короткой — усталость, накопленная за дни в страхе и бессоннице, взяла своё, усиленная убаюкивающей магией шара. Её голова медленно склонилась к коленям, пальцы разжались, но шар не упал — он завис в воздухе, продолжая излучать свой умиротворяющий свет, и мягко опустился на одеяло рядом, как светлячок, нашедший приют. Питер наблюдал за этим, не двигаясь. Только когда её дыхание стало глубоким и ровным, он тихо вздохнул. В его руке появился маленький горшочек из темного дерева, наполненный пастой цвета мха и мёда — пахнувшей мятой, землёй и чем-то неуловимо звёздным. Он знал, что даже во сне она может испугаться. Её подсознание, израненное недоверием, было настороже. Поэтому он двигался медленно, будто под водой. Присел рядом на пол, скрывая свою тень от лунного света, падающего в окно. «Просто сон, просто лесной сон», — прошептал он, и его голос стал частью шепота листьев за окном. Осторожно, кончиками пальцев, он коснулся её запястья. Даже во сне она дёрнулась, сжав кулак, и на лице мелькнула гримаска испуга. Питер замер, дав ей успокоиться. Он начал снова — не с нанесения мази, а просто с того, что положил свою ладонь под её руку, позволяя её коже привыкнуть к теплу его прикосновения. Шар рядом слегка запульсировал ярче, и мышцы на её тонкой руке немного расслабились. Только тогда он взял немного мази. Она была прохладной. При первом прикосновении к воспалённой коже Эмили всхлипнула во сне и попыталась отдернуть руку. Питер мягко, но неотвратимо удержал её. «Тише, — его шёпот был похож на колыбельную, которую когда-то, может быть, слышала она или он сам, в другой жизни. — Это просто ручей. Холодный ручей в жаркий день. Чувствуешь?» Он наносил мазь круговыми, гипнотически повторяющимися движениями, говоря без умолку. О холодной воде горных ключей, о том, как феи купаются в росе, о том, что эта мазь пахнет, как лес после дождя, когда все раны земли затягиваются. Он говорил о всём, кроме неё, кроме её боли, отвлекая даже её спящее сознание. Её лицо постепенно разгладилось. Брови, сведённые в испуге, расправились. Другую руку он обрабатывал уже с меньшим сопротивлением. Она лишь вздрагивала, когда он касался особенно расчесанных, кровавых мест, но больше не пыталась вырваться. Питер работал тщательно, с концентрацией, которой обычно требовали только сражения или сложные проделки. Каждый сантиметр повреждённой кожи был покрыт защитным, целебным слоем. Он даже перевязал руки лёгкими полосками того же шёлка, чтобы мазь не стерлась и чтобы она, проснувшись, не начала снова чесаться. Закончив, он не ушёл. Остался сидеть на полу, прислонившись к стене, наблюдая, как под действием мази и магии шара её сон перестал быть тревожным бегством и стал глубоким, исцеляющим покоем. На её бледных губах не было улыбки, но и не было гримасы страдания. Это уже было победой. Утром, проснувшись, Эмили первым делом почувствовала не зуд, а странную, приятную прохладу на руках. Она с недоумением разглядывала чистые шёлковые бинты. Пахло мятой и лесом. Память подсказывала смутные обрывки — холодный ручей, тихий голос, растворяющийся в шелесте листьев. И чувство, что за ней наблюдали, но не как добычу, а как… что-то хрупкое, что нужно было поправить. Она посмотрела в угол комнаты. Там, на резном столике, стоял тот самый деревянный горшочек, а рядом — новый предмет. Не оружие, не украшение. Простая флейта, вырезанная из тёмного дерева. Приглашение. Или новая уловка. Сердце Эмили сжалось от старого страха. Но под бинтами кожа не чесалась. Впервые за долгое время. Она сжала и разжала кулак, прислушиваясь к непривычному отсутствию боли. Цена? Возможно. Но пока что это была самая щедрая и непонятная плата, которую она когда-либо получала.