Auf Wiedersehen

Они научились говорить молча. Язык их тел стал красноречивее любых дипломатических нот. Взгляд, задержанный на секунду дольше положенного во время военного совета. Случайное, казалось бы, прикосновение к локтю при разглядывании карты. Эти моменты были непонятно значимы. Италия вернулся в Рим, но город казался ему чужим. Солнце было слишком ярким, краски — слишком кричащими. Он ловил себя на том, что ищет в римской суматохе берлинской строгости, в пении уличных торговцев — отзвук гулких шагов по паркету Рейхсканцелярии. Его собственный народ, его улицы, его небо — всё стало напоминанием о том, кем он должен быть, и контрастом тому, кем он становился. Он стоял в своем кабинете в Палаццо Киджи, глядя на карту Средиземноморья, испещренную флажками. Красные — его, чёрные — его союзника. Союзника. Слово обрело металлический привкус. Оно больше не означало договор, подписанный на бумаге. Оно означало холодные пальцы, впивающиеся в его плечи, тихий срыв голоса в полумраке, тяжесть чужой воли, которую он добровольно взвалил на себя. Он взял со стола перламутровый нож для писем — изящный, бесполезный. Провёл пальцем по лезвию. Не режет, не больно. Так и Рейх. Он не причинял боли напрямую. Он был самой болью, принятой за идею. Болью, в которую он, Италия, влюбился.

***

В Берлине Рейх проводил инспекцию нового завода. Конвейер, рёв плавильных печей — симфония мощи, которую он создавал. Он должен был чувствовать триумф. Вместо этого он ощущал пустоту, как кратер. Его адъютант докладывал о цифрах, о тоннах стали, о тысячах новых единиц оружия. Рейх кивал, но его взгляд скользил по лицам рабочих — закопчённым, усталым. Он искал в них не доказательство своей мощи, а… что? Отзвук той самой иррациональной, бессвязной человечности, которую принёс в его жизнь Италия. Той самой, что мешала, отвлекала, размягчала стальную волю. Он вспомнил, как Италия, в тот их последний вечер, разглядывал макет нового танка. — Он страшный, — сказал тогда Италия. — Совершенный и страшный. Но знаешь, что я вижу? Я вижу, как слесарь, который собирал эту башню, возвращается домой к жене и детям. И он, может быть, поёт им какую-нибудь глупую песенку. И этот танк становится… человечным. Пусть на секунду. Рейх тогда фыркнул, счёл это сентиментальным бредом. Но сейчас, глядя на рабочих, он поймал себя на этой мысли. Он пытался встроить эту картинку в свою картину мира — слесарь, песенка, танк. Не получалось. Вечером в бункере, в стерильной тишине, недоступной даже для гула города, он сел за свой стол. Перед ним лежала папка с грифом «Совершенно секретно». План «Ахзе». План на случай выхода Италии из войны. План её оккупации, разоружения, унижения. Он открыл её. Чёрные строчки приказов, схемы расположения дивизий, карты с условными обозначениями. Формула предательства, которую он сам и вычерчивал. Это было разумно. Это было необходимо. Любая слабость союзника — угроза для Рейха. Любая эмоция — изъян в броне. Он взял перьеую ручку, чтобы поставить подпись. И рука замерла. Он вспомнил не поцелуй. Не страсть. Он вспомнил, как Италия, смеясь, сказал ему на прощание: «Постарайся не превратить всю Европу в один большой завод. Оставь местечко для виноградников. Хотя бы для вина». Глупость. Нелепость. Рейх с силой воткнул перо в бумагу. Чёрные чернила расплылись жирным пятном, сожрав несколько строчек текста. Дрожь шла откуда-то из глубины души. Он не подписал. Отложил. Не из-за любви. Не из-за жалости. А потому что в этот момент он с абсолютной, леденящей ясностью осознал: подписав этот приказ, он не просто предаст человека, которому позволил приблизиться. Он предаст ту часть себя, которая ещё способна была услышать в рёве моторов — чью-то глупую песенку. Он встал и подошёл к громадной карте на стене. Его взгляд скользнул от Сталинграда к Сицилии. Два фронта. Два провала. Две раны. Он положил ладонь на стекло, прямо на Апеннинский сапог. Холодное стекло. Никакого тепла. Он предавал его уже тем, что позволил этому случиться. Тем, что позволил себе чувствовать. И Италия предавал его своей неспособностью быть сильным. Их взаимность была взаимностью палачей, приговорённых к одной виселице. Рейх повернулся и вышел из кабинета, оставив папку на столе с прорванным чернильным сердцем. Он шёл по бесконечному коридору, и его шаги отдавались в тишине как удары молота по стали, которая, он теперь знал, была всего лишь шлаком, прикрывающим пустоту.