Акт.Ненависть

Скаут жалеет, что до сих пор не выучил планировку собственной базы. Затем жалеет еще раз, но уже о том, что он вот-вот очнется на спавне и окажется под прицелом вражеского Снайпера или какой-нибудь турели — о Господи, дай сил продержаться хотя бы минуты две без хедшота. Он уже вырос из мальчика, подающего надежды, в полноценного наемника, но все еще втайне боялся, что его зажмут между стенами, как девчонку, не оставив шанса на побег. Как, например, сейчас. Он чувствует, как фантомно дышит в затылок дуло. Скачет зигзагами, стараясь усложнить задачу для Снайпера. Ему удается: пара пуль со свистом пролетают мимо свободного уха и впиваются всем свинцовым нутром в бетон. Еще немного, думает Скаут, еще пара коридоров — и можно будет заскочить за ближайшую дверь, а там и до конца матча недалеко. В подбитом наушнике глухо шипит цепляющийся за внутреннюю линию связи радиоприемник, но вскоре затихает. Следом в голове затихает еще один голос из полифонии мыслей. Скаут на бегу выцепляет взглядом деревянную дверь и забивается в помещение. Спустя полсекунды в фанере оказывается штуки три сквозных отверстия. Но Разведчик всегда на шаг впереди. Он отскакивает от зоны поражения и плюхается спиной в что-то, что явно не похоже на бетонную стену. А затем это что-то зажимает ему глаза холодной кожаной перчаткой, и Джереми вздрагивает: выхода нет. Темнота путается между конечностями, кидает из стороны в сторону и дышит в лицо никотином. Скаут понимает, что он попал. Парень дергается рефлекторно, нервно, мощно, бьет ногами по чужим голеням, обмотанным в блядски-дорогие штаны — ожидаемо промахивается. Но продолжает дергаться, будто пойманный за крылья кузнечик, все надеется, что вырвется из цепких рук. Шпион лапает его за грудь, за дрожащий пресс, словно ощупывает на входе в театр — мерзко. Но наконец находит нужный хват и рывком подсекает, заставляя парня споткнуться и окончательно потерять ориентацию в пространстве. Скаут наугад запрокидывает голову, стараясь пробить макушкой чужую челюсть, но враг чудом уворачивается и щелкает бабочкой у трепещущей сонной артерии. Лезвие вжимается в горячую красную кожу, разрезает капли выступившей испарины. А кисти, накрепко обмотанные бинтами, больно перехватили и прижали к пиджаку. Шпион на время отдергивает нож от горла, приставляет микрофон к губам парня, неправильно сгибая тонкую проволоку. Скаут дышит шумно, нервно, захлебываясь слюной, и она брызжет на средство связи, заливая прозрачно-сладким окончательно вышедшее из строя устройство. — Ну же, скажи что-нибудь, — давит, режет слух французским акцентом, — пока у тебя есть возможность. Скаут зажмурился до цветных молний перед глазами, пытаясь не дергать дрожащими коленями, не вырываться из-под кожаных перчаток. Боже, он сейчас от одного только стресса откинется. Или обблюется прямо на себя. — Помогите... кто-нибудь... — рвано выдыхает в обслюнявленный микрофон. А затем Шпион сбил гарнитуру с головы, и она полетела куда-то в темный угол. До Разведчика дошло окончательно: его будут убивать медленно и методично. Если, конечно, убийство будет главной целью, а не побочной. Ладонь Шпиона переместилась на искусанные губы, давая слизать парню соль собственного пота. Привыкшие к темноте глаза поразило светом извне: в комнату вошла еще одна фигура, тоже тощая и высокая, но в шляпе и в убогой вонючей жилетке. Знакомый силуэт. Скаут протестующе замычал в перчатку, замотал головой. Все его потуги тут же были обсмеяны и стерты скомканной в кулаке футболкой. От страха и стыда подкашиваются ноги, а лицо уже налилось кровью больше от желания заплакать, чем от того, что Скаут под кожаной перчаткой перестал чувствовать половину лица. Его зажали между стенами, как девчонку, не оставив и шанса на побег. Его зажали между телами, как девчонку, которую вот-вот изнасилуют и кинут на асфальт истекать. Оба смеются одинаково гадко, плюются оскорблениями личности и достоинства, попеременно сжимая в руках части трепещущего тела. Скаут визжит, ему тоже гадко, и эту помойную грязь он впитывает с каждым прикосновением. Ему неизвестно, зачем они это делают. Возможно, для удовольствия, а может, и для разнообразия: мисс Полинг давно всем надоела, что по характеру, что на ощупь. Скаут знал, что это весело — распускать руки на тех, кто слабее, особенно в компании. Но когда на месте слабого приходится оказываться самому... блять, об этом даже думать не стоит. — Собственного сына? — ухмыляется Шпиону Снайпер и рывком задирает бедро в спортивках. — Боже, что за мерзость. — Еще более мерзко тереться в пыльной каморке. Снайпер кивает, не утруждая себя проговаривать ответ, лишь расстегивает ремень на штанах Скаута. Тот заливается криком — истошным, яростным, полным боли, зажатой между кожаной перчаткой и собственными губами. Ему нельзя кричать и привлекать внимание, он это знает, но нарушает чужое негласное правило. По крайней мере, пытается: кусает грубую обработанную животную кожу в форме пятерни, визжит как мразь, лягается и дергается. Силы очевидно неравны. Разведчик чувствует себя героем дешевого наигранного порно с абсурдной развязкой и нелепыми кадрами. Он подозревает, что для кого-то это действительно бесплатный контент "на вечерок" — от заинтересованного взгляда камеры в углу не скрыться никуда. Это выводит из себя еще сильнее, чем четыре сильных ладони, перекидывающих друг другу ослабшее тело. Снайпер смыкает ладонь на тонких щиколотках, невольно представляя, что Скаут похож на тушу парнокопытного над костром. Такой же аппетитный и беззащитный. Он спешно облизывает потрескавшиеся тонкие губы, готовясь к грязной дикой трапезе. Из-под приспущенных черных джинс торчит и течет. Какая же он блядь, думает Скаут и решает, что если у дружеского Снайпера тоже фетиш на изнасилование, то Джереми повесится на ближайшем дереве. Пока что остается только висеть в чужих руках, держащих кисти и затыкающих рот. Снайпер рывком стягивает спортивки вместе с нижним бельем и швыряет их в какие-то коробки. Меняет затекшие руки, перехватывая лодыжку, и в слегка дрожащую ладонь смачно плюет. Скаут реагирует жеваным криком и едва не захлебывается в нем — обгрызанные пальцы елозят наощупь между жестких ягодиц и давят на анус. Парень пытается напрячь все мышцы в организме, но проигрывает и здесь. Секундное замешательство — и боль рвет его изнутри вместе с указательным пальцем, который дергается, раздвигая стенки прямой кишки. Второй палец входит едва ли не сразу, заметно растягивая внутренности. Джереми молится, чтоб его не порвали, иначе придется лежать здесь и ждать появления Дока. Фаланги покидают тело так же резко, как и вошли. Разведчик догадывается, что это не конец. Вслушивается в гогот, шепот и хлюпанье, слившихся в белый шум под толщей мыслей и ощущений. Он перетирает между зубами блядскую кожаную перчатку, качает тазом, ведь обе лодыжки задраны высоко в воздух, и готовится сжимать зубы до скрипа и сглатывать горькую от подступающих слез слюну. Главное — не плакать, иначе это тоже им дико зайдет. Снайпер входит резко, не церемонясь, выбивая удивленный выдох из парня. Шпион вдавливается в бетонную стену, поддерживая сына за лопатки и кисти. Манди фыркает, глядя на вялую реакцию, выходит почти полностью и тут же вгоняет член до упора. Скаут переполнен злобой, обидой и чужим членом. Он утробно воет в такт неспешным толчкам и пытается не думать о пульсирующей боли ниже поясницы. — Ты сейчас последний дух испустишь, — шипит змеей Шпион и меняет позицию совершенно затекших ладоней. А затем целует хнычущего Скаута в висок. Парень кожей впитывает отвечаток сухих губ: это самое яркое проявление отцовских чувств, которое доводилось испытать Джереми. Скаут взрывается слезами. Он чувствует себя крайне мерзко, он готов застрелиться прямо здесь, между насилующим его Снайпером и удерживающим на месте Шпионом. Разведчик даже не возбужден, его вялый член болтается где-то между ног. Снайпер решительно его игнорирует, достигая собственного пика. Судя по всему, он наступит явно нескоро. Манди пыхтит над ним, борясь с одышкой. Он толкается рваным темпом, вбивается в горячее нутро, настолько тугое, что самому больно. Снайпер сжимает ладони на тонких сильных щиколотках, насаживает парня на собственный орган и долго смотрит в его глаза. Красные, заплаканные глаза. Скаут ненавидит это. Он ненавидит это вытянутое лицо с неправильным прикусом, грубые ладони, одна из которых прячется под перчаткой, спущенные до колен обоссанные штаны. Ненавидит и эти серо-зеленые блядские глаза, широко распахнутые, с лопнутыми капиллярами. Не хищные — просто безумные, одержимые, будто Манди наконец дорвался до того, что хотел очень долго. Шпион выдыхает Скауту в шею, удобнее вздернув его вверх. Он непричастен, лишь закусывает губу, скупо выражая неизвестные никому эмоции. Ему плевать на сына, да и его самого здесь ничто не держит — Спай мог бы спокойно сбросить с себя груз ответственности и уйти. Ему просто нравится чувствовать себя сильнее собственного отпрыска, и он не гнушается этого грязного, глупого ощущения. Разведчик рыдает вовсю, потеряв человеческий облик. Захлебывается слезами и соплями, воет на все лады и перетирает кожаную перчатку между зубами. Враг наконец стягивает ее с ладони и силой проталкивает испорченную вещь в рот сына. Тот злобно мычит и мотает головой. От этого ему хочется вырвать. Снайпер ускоряется. Зачем-то сжимает пальцы на чужой заднице, нащупывает одну из ложбинок в районе таза. А затем склоняется над красным мокрым лицом и слизывает с края рта смесь всевозможных биологических жидкостей. Господи, какой идиотизм. Скаут пытается представить, что это дурацкий сон или галлюцинации, возникшие в результате многолетнего употребления радиоактивных энергетиков. Но Снайпер доказывает обратное, облизывая разомкнутые губы, гладко выбритую щеку и края кожаной всех заебавшей перчатки. Разведчик чувствует мерзкий запах изо рта, перемешанный с вонью мятных сигарет, и желание обблеваться накатывает с новой силой. — Блять, Джереми... — выдыхает Снайпер, — как же я ненавижу тебя, ты бы знал. И кончает внутрь. Заливает разодранные внутренности мутно-белой вязкой жидкостью, наверняка мерзкой на вкус и запах — Скаут просто покончит с собой, если Манди заставит его отсосать ему. Снайпер не торопится выйти из пульсирующей дырки, греет орган внутри какое-то время, делая вид, что не пытается справиться с головокружением и дрожью в коленях. Джереми падает вниз. Скаута бросают на бетонный пол. Он поломанной куклой распластался у двоих под ногами, глупо перекинув руку через торс. Отдающая красным по краям поля зрения аура давит болью, и сквозь нее Джереми видит, как разворачивается на пятках Снайпер, параллельно подтягивая штаны, как обособленно держится Шпион и усмехается, кивая на подкол касаемо стояка. Он даже не подумал забрать свой импровизированный кляп — наверное, его надо оставить на память и им же задушить Спая. Дверь хлопает нарочно сильно, не оставляя и надежды на выживание. Администратор что-то кричит своим старушечьим голосом — уже неважно, команда выиграла или проиграла. Джереми впитывает оголенной кожей холод бетона. Он дышит тяжело и ненавидит каждый собственный вдох — он, блять, живой, и быть сейчас в живых позорно, даже позорнее, чем быть изнасилованным собственными врагами. Но тело Скаута все еще функционирует, и это заставляет его снова плакать. Он не пытается позвать Медика — Скаут не хочет выглядеть слабым и сломленным, тем более в этих подслеповатых черных глазах. Джереми перевернулся на спину. Тело страшно ноет, под мышками тянет, а к голеням и щиколоткам страшно прикасаться. Между ног ужасно болит, и боль нисколько не отрезвляет. Скаут молился проснуться в теплой постели, но ни одно из его обращений к силам свыше не было услышано. Он просто лежал на полу до тех пор, пока не отрубился.