Интригующие письма и запретные связи

Зеркала Георгиевского зала отражали бесчисленные огни люстр, смешивая их с золотом мундиров и бриллиантами дам. Воздух был густ от аромата цветов, духов и шампанского. Шел бал в честь юного цесаревича Александра. Василий Жуковский, в парадном мундире, стоял у колонны, стараясь быть невидимым. Он наблюдал, как наследник, сияющий и немного застенчивый, танцует со своей сестрой, великой княжной Марией. На другом конце зала император Николай I, величественный и невозмутимый, танцевал с императрицей Александрой Фёдоровной. Их танец был образцом грации. И в тот момент, когда они вошли в поворот, взгляд Николая на мгновение встретился с глазами Василия. Одно короткое мгновение, но невероятно значащее: во взгляде императора читалось и напоминание об их разговоре, и ревность к покойному государю, и немой вопрос. Жуковский почувствовал, как по его спине пробежал ледяной холод. Он схватил бокал с шампанским с подноса проходившего лакея и выпил его залпом, пытаясь затопить жгучее воспоминание: Николай был уверен, что он, Жуковский, был тайно влюблен в Александра Павловича. Эта мысль сводила его с ума. В это время Александр Сергеевич Пушкин, сияющий и полный энергии, использовал бал не для танцев, а для исторического расследования. Он, как пчела, перелетал от одной группы почтенных сановников и военных к другой, большей частью ветеранов 1812 года. — Ваше Превосходительство, — обращался он к седому генералу с грудью, полной орденов, — вы, конечно, были близки ко двору в те годы... Не замечали ли вы особой... нервной реакции у государя Александра Павловича при упоминании имени Бонапарта? Не в смысле ненависти, а... волнения? Генерал хмурился. — Молодой человек, государь испытывал к узурпатору лишь праведный гнев! — Ах, конечно, конечно! Но, скажем, после получения каких-либо известий... может, писем... не замечали ли вы, как он поправляет свой мундир или трогает орденскую ленту? Это важная деталь для... исторического очерка! Получив несколько сбивчивых и ничего не значащих ответов, Пушкин переключился на фрейлину вдовствующей императрицы. — Милая графиня, говорят, у вас феноменальная память! Не помните ли вы, какие духи были в моде при дворе в 1807 году? Любил ли государь Александр Павлович какие-либо особые ароматы? Или, может, вы слышали, что предпочитал Наполеон? — Ах, Александр Сергеевич, какие странные вопросы! — фрейлина захихикала, скрываясь за веером. — Бонапарт, кажется, любил лаванду, а наш государь... он пахл свежестью и властью. И иногда... миндальным молоком для рук. У него были такие ухоженные руки... Пушкин мысленно отметил: «Миндальное молоко. Важная деталь. Нежность». Следующей его жертвой стал пожилой дипломат. — Ваше Сиятельство, простите за бестактность, но... существовали ли слухи о том, что на встречах в Тильзите императоры иногда удалялись для приватных бесед... без свиты? На плоту, например? Может, до утра? Дипломат побледнел. — Александр Сергеевич! Ради Бога! Какие дикости! Наконец, довольный собранным «урожаем» слухов, Пушкин с сияющей улыбкой уткнулся в грудь графу Бенкендорфу, который мрачно наблюдал за его маневрами. — Александр Христофорович! Дорогой! А вы не в курсе, правда ли, что у Наполеона была родинка в виде орла на внутренней стороне бедра? Или это всего лишь поэтическая метафора? Бенкендорф схватил его за локоть с такой силой, что у Пушкина хрустнули кости. — Что вы себе позволяете! — прошипел он, увлекая поэта в сторону, к выходу на балкон. Он вытолкнул Пушкина на прохладный ночной балкон и захлопнул за собой дверь. — Вы обходите весь зал и задаете вопросы о покойном государе и его враге, от которых у честных людей волосы встают дыбом! Что подумает государь, если узнает, что вы собираете сплетни о его покойном государе? Пушкин, не смущаясь, прислонился к перилам. — А что он подумает? Что я интересуюсь историей? Он же знает, что я писатель. Мне нужны детали, и вы, граф, вполне можете мне с этим помочь. — Он сделал шаг вперед, сократив расстояние между ними до неприличного. — Вы знаете больше всех. И я вижу это по вашему взгляду, что вам тоже не терпится прочесть остальные письма, признайтесь. Бенкендорф отступил, но Пушкин был настойчив. Он легонько провел пальцем по орденской ленте на груди графа. — Не отнекивайтесь. Я вижу, как вы смотрите на Василия Андреевича. Вы безумно хотите узнать то, что узнал он. — Прекратите это, Пушкин, — голос Бенкендорфа дрогнул. Он смутился, почувствовав тепло пушкинских пальцев сквозь ткань мундира. — Я не буду играть в ваши игры. — А мы уже играем, — тихо и интимно прошептал поэта, его губы были в паре сантиметров от уха графа. — Мы все в одной лодке, мой дорогой жандарм. Если уж пойдем ко дну, то вместе. Если со мной или с Жуковским что-то случится... этот прекрасный, грязный секрет выплывет, и ваша репутация образцового служаки потонет вместе с нами. Вы же уже об этом подумали, не так ли? Бенкендорф замер. Да, он думал. Он прокручивал эту мысль в голове всю ночь. Он был заложником их безрассудства и собственного любопытства. Он сглотнул, чувствуя, как предательский жар разливается по его телу от близости этого невыносимого, гениального, опасного человека. — Черт тебя побери, Пушкин, — выдохнул он, отводя взгляд. — Уже, — усмехнулся поэт. — Неоднократно. Когда они вернулись в зал, их взорам предстала другая картина. Жуковский, бледный как полотно, стоял рядом с императором, который о чем-то тихо, но властно с ним беседовал. Рядом были цесаревич Александр и великая княжна Мария. — ...и потому, Василий Андреевич, я надеюсь, вы вложите в моего сына не только знание истории, но и понимание силы характера русского народа, — говорил Николай, его рука лежала прямо на плече Жуковского, и от этого прикосновения Василий казался готовым упасть в обморок. В этот момент Николай заметил подошедших Пушкина и Бенкендорфа. Его взгляд скользнул по их слегка раскрасневшимся лицам, изадержался на мгновение дольше необходимого. — Вот и вы, Пушкин, — произнес государь, и в его голосе прозвучала легкая, но недвусмысленная сталь. — Я слышал, вы сегодня очень активны. Продолжайте в том же духе на поэтическом поприще, а что до беготни по моим дворцам... советую прекратить. У меня для этого есть другие... служители. Его взгляд на долю секунды встретился с взглядом Бенкендорфа, и в воздухе снова повисло то самое напряженное молчание, полное невысказанных тайн, ревности и опасного влечения, которое свело их всех в одном зале под мерцание сотен свечей.

***

Глубокой ночью, когда Зимний дворец погрузился в сон, в дверь покоев Жуковского постучали. Стук был негромким, но властным, не терпящим возражений. Василий, не спавший и ворочавшийся в постели с книгой, вздрогнул. Он набросил халат, запутался в его полах и, проклиная все на свете, открыл дверь. На пороге, закутанный в темный плащ, стоял граф Бенкендорф. Его лицо при свете единственной свечи, которую держал Жуковский, казалось высеченным из гранита, но в глазах горел неприличный, голодный огонек. — Василий Андреевич, — его голос был низким и хриплым от бессонницы или волнения. — Я не могу. Я должен увидеть еще одно. — Александр Христофорович, умоляю вас... — начал было Жуковский, но в этот момент из-за спины Бенкендорфа возникла тень. — А я почувствовал, что здесь пахнет историей! — прошептал Пушкин, сияя как черт на исповеди. — Мое внутреннее чутье, знаете ли, прямо звало меня сюда. Или, — он озорно посмотрел на Бенкендорфа, — это вы, граф, так сильно излучали напряжение? Жуковский простонал, отступил вглубь комнаты и, не говоря ни слова, достал из буфета не до конца допитую бутылку хереса. Он налил три полных бокала, один из них осушил залпом, снова закутался в халате и тяжело рухнул в кресло. — Ладно, — хрипло сказал он. — Черт с вами. Черт со всеми вами. Вот. — Он протянул Бенкендорфу другой листок из своей потайной шкатулки. — Читайте. И да сгинем мы все в тартарары. Бенкендорф с жадностью схватил письмо. Пушкин пристроился у него за плечом, его дыхание горячими паром касалось шеи графа. Тот вздрогнул, но не отстранился.

***

Письмо Наполеона. Сентябрь 1812 года. Накануне Бородинской битвы. «...Твое последнее письмо, мой стыдливый сфинкс, я получил. Ты спрашиваешь, не жалею ли я о том, что наши пути вновь сошлись на поле брани, а не в мирной постели. Какой же ты глупец. Эта война — всего лишь продолжение нашего диалога иными, более грубыми средствами. Каждое сражение — это мое желание, обращенное к тебе в свинце и стали. Каждая захваченная верста — это мой палец, скользящий по карте твоего тела. Ты пишешь, что лежишь без сна и представляешь мои руки на своём мундире, расстегивающие его. Вообрази теперь нечто большее. Я стою в палатке, пахнущей дымом и лошадьми. Я вспоминаю, как ты, во время нашей последней встречи, внезапно сдался, откинул голову и позволил моим губам найти ту точку у тебя на шее, от которой ты весь вздрагиваешь. Ты тогда сказал, что это слабость. Я же говорю — это единственная твоя сила. Та самая искра, что заставляет тебя, правителю полмира, подчиняться воле одного человека. Завтра будет битва. И когда пушки смолкнут, я найду тебя. Не как победитель побежденного, а как любовник, пришедший закончить то, что было начато. Я сниму с тебя этот запылённый мундир,обниму так, чтобы хрустнули кости и доберусь до самой сути тебя, мой дорогой Алекс. До той дрожи, что ты так тщательно прячешь ото всех. И в этот раз ты не убежишь в свою холодную сдержанность. В этот раз я заставлю тебя кричать мое имя так, чтобы его услышали твои придворные в Петербурге. Это будет моя настоящая победа». Бенкендорф читал, и его пальцы так сжали бумагу, что она грозила порваться. Он чувствовал жар, исходящий от Пушкина, и ему казалось, что слова письма обжигают его изнутри. Он представил это: двух величайших мужей эпохи, слившихся в поцелуе в потаенном шатре где-то под Москвой... Власть, подчиняющаяся страсти. — Он ему отвечал, — с сомнением прошептал Бенкендорф, пораженный. — Александр Павлович не просто получал эти письма. Он писал в ответ. Это была... переписка. Пушкин сиял, как тысяча солнц. — Я знал! Это не был монолог сумасшедшего корсиканца! Это был диалог! Они оба были в этом замешаны! О, Боже, это грандиозно! «Ты пишешь, что лежишь без сна...» — он перевел восторженный взгляд на бледного, как смерть, Жуковского. — Василий! Ты понимаешь? У нас есть лишь одна сторона, но она доказывает, что была и другая! Где они? Черновики Александра? Они должны быть там же! Жуковский мрачно смотрел в свой бокал. — Я не знаю и знать не хочу. Я хочу, чтобы этот кошмар закончился. Но Александр Христофорович уже не его не слушал. Он смотрел на письмо, и его железная воля дала трещину. Он был начальником Третьего отделения, шефом жандармов, человеком долга. Но он был также мужчиной, и это письмо будило в нем что-то темное, порочное и невероятно притягательное. Оно говорило о силе, которая была сильнее долга, сильнее политики, сильнее войн. — Еще, — хрипло сказал он, поднимая на Жуковского горящий взгляд. — Покажите мне еще одно. Пушкин радостно потер руки, его пальцы невольно коснулись руки Бенкендорфа, лежавшей на столе. Граф снова вздрогнул, но на этот раз его пальцы не отдернулись, а остались лежать под этим легким, почти случайным прикосновением. В тесной комнате, залитой дрожащим светом свечи, трое мужчин сидели над свидетельством страсти, способной уничтожить их всех, и ни один из них не мог заставить себя остановиться.