Интригующие письма и запретные связи

Утро застало Василия Андреевича за тем же столом, где он провел большую часть ночи. Перед ним лежали чистые листы бумаги, но мысли были хаотичны и мрачны. Призраки вчерашнего ужина — заботливая, но тяжелая рука Николая, тающее мороженое, письма, жгущие ему душу, — все это сплелось в один тугой, душный клубок. Он чувствовал себя так, будто нечаянно подслушал шепот самих судеб и теперь не знал, что с этим знанием делать. В дверь постучали. Не официально, как вчера адъютант, а нарочито небрежно, почти нагло. — Василий! Отворяй, солнце встало, а ты, я вижу, все еще киснешь, как прокисшее молоко после вчерашнего императорского ужина! Жуковский вздохнул. Явился спаситель и губитель в одном лице. Он открыл дверь. На пороге стоял Пушкин, сияющий, как майское солнце. В одной руке он держал бумажный сверток с видимым сальным пятном, в другой — две груши и подозрительную, новенькую папку с бумагами. — Входи, Александр, — безрадостно произнес Жуковский. Пушкин впорхнул в комнату и оглядел ее с комическим ужасом. Папку он швырнул на стол. — Господи, здесь пахнет бессонницей, чернилами и государственной тайной! Проветрить, немедленно проветрить! — Он широко распахнул окно, впустив внутрь свежий воздух и уличный шум. — И прими дары от неблагодарное ученика: свежих бубликов от Филиппова и груш, кои, я уверен, не хуже тех, что ели на завтрак на том самом плоту. — Пушкин! — взмолился Жуковский, бросая тревожный взгляд на приоткрытую дверь. — Что? Никто не услышит. Твой Николай Павлович, я уверен, уже три часа как на плацу ломает солдатские спины. Расслабься, мой друг. Он уселся на стул, положив ногу на ногу, и, откусив грушу, уставился на Жуковского с веселым любопытством. — Ну, так что там с нашими влюбленными голубками? Не томи душу! Бонапарт уже написал ему стихи? Александр признался в любви под сиренью? Я видел, как ты прихватил часть писем. Или, — он понизил голос до конспиративного шепота, — они уже дошли до той части, где «мой милый тиран» демонстрирует свое... тиранство? — Перестань! — Жуковский сжал виски. — Это не шутки! Я всю ночь не спал. Эти письма... Они меня с ума сводят. И вчера государь... — Ага! — воскликнул Пушкин, тыча в него пальцем. — Вот где собака зарыта! Не письма тебя смутили, а наша версия живого императора. Что, Василий, приуныл? Испугался, что твой Николай, подобно своему братцу, питает слабость к опасным корсиканцам? Или, что еще хуже, к робким поэтам? Жуковский покраснел. Пушкин, как всегда, попал в самую точку своим разящим, как шпага, остроумием. — Я не робкий, — пробормотал он. — Я осторожный. — Осторожность — удел архивариусов, а не поэтов! — провозгласил Пушкин. — Послушай, всё гениально просто. Твой Николай — не Александр. Он из гранита и льда высечен, а не из томной мечтательности и нерешительности. Если он и проявляет к тебе интерес, то это интерес садовника к особенно капризной орхидее, которую он решил вырастить в своей оранжерее. Расслабься и получай удовольствие от... ухода. Эта нелепая параллель — император как садовник, и он, Жуковский, как орхидея — заставила Василия фыркнуть. Уголки его губ сами собой поползли вверх. — А что до наших покойных грешников, — продолжал Пушкин, уже весело размахивая бубликом, — так радуйся! Ты прикоснулся к величайшей истории любви XIX века! К трагедии! К страсти, которая двигала армиями! Мы с тобой не просто подглядываем в замочную скважину, мы держим в руках ключ к пониманию эпохи! Ты представляешь, какая поэма могла бы родиться? — Родиться и быть немедленно сожженной Третьим отделением, а мы вслед за ней, — мрачно парировал Жуковский, но в голосе его уже слышалась усталая улыбка. — Да пустяки! Искусство требует жертв! А умереть за такую историю — куда поэтичнее, чем от чахотки или в дуэли из-за какой-нибудь ветреной мадам. Так что хватит хмуриться. Ешь бублик, — он швырнул один В руки Жуковскому. — И читай дальше. Я уверен, там, в этих письмах, есть еще с десяток сцен, от которых ты покраснеешь, как рак, а я вдохновлюсь на новую главу «Евгения Онегина», где Ленский будет не просто поэт, а поэт, влюбленный в... ну, скажем, в грозного командира полка. Жуковский покачал головой, но завтрак вдруг показался ему вкусным, а солнечный свет в окне — теплым и живительным. Демоническая энергия Пушкина, его способность превращать трагедию в фарс, а государственную тайну — в повод для остроумной шутки, делала свое дело. Мрачные тучи над его душой понемногу рассеивались. Он откусил от бублика и вздохнул уже не так тягостно. Возможно, Пушкин и был прав. Возможно, нужно было не прятаться от этой истории в страхе, а принять ее как дар судьбы — дикий, опасный и ослепительно прекрасный.

***

Пушкин, разморённый утренним солнцем и бубликами, развалился в кресле, а Жуковский, наконец поддавшись его настроению, с некоторой опаской открыл принесённую папку, куда Пушкин складировал оставшиеся в архиве письма. Идиллия длилась недолго. — Василий, дорогой, — Пушкин томно потянулся. — Мне скучно. Давай уже что-нибудь эдакое прочитаем. Чтобы кровь играла. — У нас тут переписка, перевернувшая историю Европы, а тебе скучно, — вздохнул Жуковский, но в его тоне уже не было прежнего ужаса, а лишь усталая снисходительность. Он развернул следующее письмо и замер. Его брови поползли вверх. — О... Господи... — Что? Что там? — Пушкин мгновенно оживился, подскочив с кресла. — Признание? Новая битва? Скандал с Луизой? Жуковский молча протянул ему листок. Его плечи начали мелко трястись. Пушкин схватил письмо и начал читать вслух с привычной ему театральностью.

***

Письмо Наполеона. «Мой дорогой Алекс, Вчера, после совета, где эти болваны планировали оставить мою армию без снабжения, я сел за стол, чтобы отвлечься. И вместо диспозиций родились эти строки. Не смейся. Или смейся. Мне всё равно. «К чему твои мольбы, о, русский царь прекрасный? Зачем твой взор, стыдливый и ясный, Мой дух смущает, будто вражий штык? Я взять хотел бы твой упрямый лик В ладони, и, усмирив твои метанья, Прекратить наши пустые трепетанья... ...Мы поделены картой, но не духом, Ты — мой восторг и мой несносный мука, И я б желал, чтоб под вечерним сумерком Ты был не император, а мой узник...»

***

Пушкин закончил чтение. В комнате повисла тишина. Его глаза были круглыми от изумления, а потом он разразился таким громоподобным, животным хохотом, что, казалось, задрожали стекла в окнах. — А-ха-ха-ха! Да он... он бездарность! — вопил Пушкин, катаясь по дивану и хватаясь за живот. — «Смущает, будто вражий штык»! «Пустые трепетанья»! О, Боже мой! Бонапарт-поэт! И какой же он плохой поэт! Это гениально! Жуковский, который сначала пытался сдержаться, глядя на друга, тоже не выдержал. Тихий, сдержанный смех перерос в настоящее веселье. Слезы катились по его щекам. Весь накопившийся стресс, ужас и напряжение нашли выход в этом приступе безудержного хохота. — Представь... представь лицо Александра, — всхлипывал Жуковский, — когда он это прочитал! Он же был ценителем! «Вражий штык»! — Он, наверное, плакал! — заявил Пушкин, утирая слезы. — Плакал от смеха! Или от ужаса! «Желал, чтоб под вечерним сумерком...» Да он рифмует «штык» с «трепетанья»! Я бы на его месте объявил войну сразу, без Тильзита, просто за эти стихи! Они хохотали так, что не услышали скрипа двери. Она бесшумно отворилась, и в проеме возникла высокая, мрачная фигура. — Кажется, я помешал веселью, господа, — раздался ровный, холодный голос. На пороге, словно привидение, застыл граф Александр Христофорович Бенкендорф. Его лицо было невозмутимо, но в глазах плескалась тихая, хищная усмешка. — Господа поэты, — произнес он мягко. — Меня известили, что в этом крыле дворца поселился выводок гиен. Похоже, информация была точной. Пушкин, не меняя развязной позы, повернул к нему голову и сверкнул глазами. — Ах, граф! Уже нельзя побыть наедине с музами? Они, знаете ли, стыдливы, как дворянки на смотре невест. — Ловким, почти незаметным движением он сунул злополучное письмо в потайной карман своего сюртука. — Музами? — Бенкендорф медленно вошел в комнату, окидывая взглядом разбросанные бумаги. — Судя по крику, вы устроили не медовый месяц с музами, а кавалерийскую атаку на благопристойность. Что за стихи так веселят вас в столь ранний час? Не ваши ли новые творения, Александр Сергеевич? Позвольте ознакомиться. — О, это старое, граф, — Пушкин махнул рукой, принимая томный вид. — Неудачные опыты некоего графомана. Мы с Василием Андреевичем как раз упражнялись в критике. — Графомана? — Бенкендорф поднял бровь. — И какой же несчастный поэт удостоился чести быть растерзанным двумя первыми поэтами России? Пушкин улыбнулся во весь рот. — Да так, один корсиканский выскочка. Плохой полководец, но еще хуже стихотворец. Мы пришли к выводу, что ему следовало держаться подальше от пера, как от московского пожара. Бенкендорф покачал головой, но в уголках его губ заплясали смешинки. — Удивительно, Пушкин. Я всегда считал вас человеком смелым до безрассудства, а вы, оказывается, стыдливы, как наш Василий Андреевич. Прячете свои литературные опыты, будто крамолу. Жуковский, до сих пор молчавший и наблюдавший за игрой, как за теннисным матчем, вдруг поднял голову. Его смущение куда-то улетучилось. — Александр Христофорович, — сказал он с легким, изящным поклоном. — Есть вещи, которые стыдно показывать не потому, что они крамольны, а потому, что они попросту безвкусны. Мы, подобно ревнивым садовникам, оберегаем ваш утонченный вкус, граф, от сорной травы дурного слога. Это не стыд, а человеколюбие. Пока Жуковский говорил, Пушкин, пользуясь моментом, ловко сделал ему за спиной Бенкендорфа быстрый, выразительный жест: провел пальцем по горлу, а затем указал на папку и ящик стола. Знак был понятен: «Заканчивай спор и прячь доказательства!» Бенкендорф, парируя выпад Жуковского, рассмеялся. — Благодарю за заботу, Василий Андреевич. Но, признаться, я предпочел бы сам решать, что ранит мой утонченный вкус, а что — нет. Или вы боитесь, что я перепутаю стихи корсиканского выскочки с творениями нашего солнца русской поэзии? Вот кто точно никогда не боялся ранить мой утонченный вкус своими творениями, — он многозначительно посмотрел на Пушкина. — Граф, — Пушкин встал и с преувеличенной галантностью расправил жилет. — Ручаюсь вам головой, что творчество этого «графомана» не выдержит и тени вашей критики. Оно того не стоит. А вот если вы желаете обсудить, скажем, новинки парижской моды или достоинства крымских вин... Я к вашим услугам. Пока Пушкин, взяв Бенкендорфа под руку, с шутками и анекдотами начал отвлекать его, Жуковский быстрым, негромким движением собрал оставшиеся на столе письма, убрал обратно в папку и, отперев потайной ящик своего стола, бережно сложил их туда. Щелчок ключа прозвучал тихо, но для него он был громоподобным. Василий обернулся, и Пушкин, стоя в дверях с Бенкендорфом и поймав его взгляд, едва заметно улыбнулся. Буря миновала. Опасные свидетельства тайной страсти снова были в безопасности. По крайней мере, до поры до времени.