Интригующие письма и запретные связи

Василий Жуковский с отвращением, смешанным с мальчишеским любопытством, взял следующее письмо. Пушкин, примостившись на ящике, жадно следил за выражением его лица. — Ну? — нетерпеливо подгонял он. — Что там еще? — Он… вспоминает их встречи, — тихо сказал Жуковский и начал читать вслух, его голос дрожал, но остановиться он уже не мог.

***

Письмо Наполеона. Остров Святой Елены. «...и вот я возвращаюсь к тому дню на плоту посреди Немана. Помнишь, Алекс? Тильзит. Ты заставил меня ждать, откладывал встречу, словно невеста, страшащаяся встречи с женихом. Когда ты наконец явился, в своем белом мундире, ты был так прекрасен, что вызывал раздражение. Слишком идеален, слишком чист. Я, коренастый, запыленный, порождение барабанного боя и пушечной картечи, стоял перед тобой и чувствовал себя сапожником, которого пригласили в будуар императрицы. Я ненавидел тебя в ту секунду. И желал...»

***

Июнь 1807 года. Тильзит. Река Неман. Александр I ступил на плот, чувствуя, как под ногами неустойчиво качаются доски. Перед ним стоял Наполеон. Невысокий, плотный, с руками, заложенными за спину, и пронзительным взглядом серых глаз. Он не улыбался. — Наконец-то, Ваше Величество, — голос Бонапарта был резким, без тени почтительности. — Я уже начал думать, что вы предпочитаете переписку личным встречам. Боитесь, что я укушу? — Я предпочитаю тщательно готовиться к важным встречам, — холодно парировал Александр. — А вы, как я заметил, любите действовать стремительно. Иногда слишком. — Скорость — это преимущество. Промедление губит империи. Ваша, к примеру, могла бы рухнуть, как карточный домик, если бы я не решил, что вы мне… интересны. — Моя империя стоит на воле Божьей и мужестве моих солдат, а не на чьей-то прихоти, — Александр позволил себе тонкую, язвительную улыбку. — Божья воля? — Наполеон фыркнул. — Бог на стороне больших батальонов, мой дорогой царь. А батальоны у меня большие. Но сегодня мы здесь не для того, чтобы их сравнивать. Они говорили о новых границах, о судьбе Пруссии, об условиях мира. Фразы были отточенными, колючими. Александр чувствовал, как закипает от ненависти. Этот выскочка, этот корсиканец… И вдруг Наполеон, в середине фразы о континентальной блокаде, остановился. Его взгляд скользнул по лицу Александра, по его высокому лбу, прямым плечам. — Вы знаете, — произнес он, и его голос внезапно смягчился, потерял официальные нотки. — Меня предупреждали, что русский царь — человек выдающийся, но... ваша стать. Она сбивает с толку. На поле боя я бы приказал стрелять по вам без раздумий. Просто чтобы устранить досадную помеху. Александр смутился. Это был комплимент? Угроза? Он не нашелся, что ответить.

***

Несколько дней спустя. Тильзит. Ночь в русском лагере. Они сидели вдвоём на берегу реки, отправив свиту подальше. Между ними стояла бутылка бордо. Звезды отражались в темной воде. — Вы пьете слишком медленно, Алекс, — Наполеон налил ему еще. — Боитесь опьянеть и сказать лишнее? — Я боюсь опьянеть и сделать лишнее, — откликнулся Александр, и сам удивился собственной дерзости. Вино развязало ему язык. Наполеон рассмеялся. Его смех был громким и заразительным. — Вот этого я и ждал! Искры! Под всем этим льдом и протоколам — огонь. Он вдруг протянул руку и коснулся пальцами щеки Александра. — Вы холодный, как ваша зима. Мужчина отшатнулся, как ошпаренный. — Что вы делаете? — То, о чем думаю с той первой минуты на плоту, — просто сказал Наполеон. Его пальцы скользнули к затылку Александра, властно и нежно притягивая его. Мир сузился до звезд, запаха реки и этого близкого, чужого лица. Их губы встретились. Сначала это была борьба — сопротивление Александра, напор Наполеона. Потом что-то дрогнуло, сломалось. Александр ответил на поцелуй, с отчаянием и голодом, которых в нем не было никогда. Руки Бонапарта скользили по его спине, расстегивая мундир, ладони жгли тело через тонкую ткань рубашки. — Я научу тебя не бояться, мой стыдливый царь, — шептал Наполеон, осыпая поцелуями его шею, развязывая шейный платок. — Я научу тебя хотеть. Мы будем править миром, но сначала… сначала я завоюю тебя. Александр, опьяненный вином, ночным воздухом и этим немыслимым наваждением, позволил ему это. Он откинул голову, глядя на звезды, и почувствовал, как тает его воля под прикосновениями этого человека, который был его врагом, завоевателем и теперь… любовником.

***

Жуковский швырнул письмо на пол, как раскаленный уголь. Его лицо пылало багровым румянцем. — Довольно! Это уже… это непристойность! Кошмар! Пушкин, напротив, закатился счастливым, громким хохотом, катаясь по полу. — Ах, Василий, Василий! Да это же гениально! «Стыдливый царь»! Бонапарт, соблазняющий Белого Ангела Европы на берегу реки! Да чтобы отплатить за такую историю, жизни не хватит! — Перестань! — взмолился Жуковский. — Это грех! Мы читаем чужие… интимные тайны! В этот момент дверь в архив скрипнула. Оба вздрогнули и поспешили придать себе вид бурной научной деятельности. На пороге показался адъютант в белом мундире. — Василий Андреевич, — молодой офицер щелкнул каблуками. — Его Величество Государь Император Николай Павлович ожидает вас к ужину. Прошу вас следовать за мной. Жуковский вскочил и судорожно поправил сюртук, пытаясь придать лицу невозмутимое выражение, но уши его горели огнем, а руки дрожали. - Прошу, обождите за дверью. Мне нужно закончить разговор с господином Пушкиным. Офицер молча кивнул и покинул комнату. Василий едва заметно выдохнул. Пушкин, наблюдая за этой метаморфозой, снова рассмеялся, теперь уже над своим другом. — Ну, беги, Василий, — ехидно прошептал он. — Беги на ужин к нашему новому государю. Смотри, не перепутай за столом и не назови его «мой стыдливый царь». И не расскажи случайно за ужином, как Наполеон ласкал плечо его братца под звездами. Он, я думаю, не оценит. Жуковский бросил на Александра убийственный взгляд и, не в силах вымолвить ни слова, поплелся за адъютантом, чувствуя себя не поэтом и воспитателем наследника престола, а школьником, пойманным на чтении похабного романа. Пушкин же остался один в полумраке архива, поднял с пола злополучные письма и, сжав их в руках, задумался. Перед ним танцевали призраки двух императоров, сплетенные в запретном поцелуе, и он понимал, что эта тайна была страшнее и прекраснее любого вымысла.