𝕿𝖍𝖗𝖔𝖚𝖌𝖍 𝖙𝖍𝖊 𝕬𝖌𝖊𝖘

В наступившей ледяной тишине, пронизанной шоком и обвиняющими взглядами, я подняла книгу. Том в чёрной коже был холодным и тяжёлым, будто выкованным из самой лжи. — Эта книга, — мой голос прозвучал чётко и безжалостно, — летопись того, во что вас заставили поверить. Основа большой иллюзии. Мы начнём с самого начала. С истории, которая была посеяна, как ядовитое семя. Я открыла книгу. Страницы, испещрённые ровным типографским шрифтом, зашелестели. Магия зала сгустилась, вырывая слова из бумаги и заставляя их звучать в воздухе голосом, который был нейтрален, но от этого лишь страшнее. ×Мистер и миссис Дурсль проживали в доме номер четыре по Тисовой улице и всегда с гордостью заявляли, что они, слава богу, абсолютно нормальные люди...× — «Абсолютно нормальные», — язвительно повторил Салазар Слизерин, и его холодный взгляд скользнул по Дамблдору. — Интересный выбор опекунов для наследника двух древнейших родов. Или, возможно, самый удобный? Маглы, ненавидящие магию. Которые даже не зададут вопросов. Гарри-Габриэль сжал кулаки, глядя на парящие в воздухе слова. Он помнил каждый день в этом «нормальном» доме. Каждый удар. Каждую насмешку. ×...они категорически не хотели, чтобы их Дадли общался с ребенком таких родителей.× — Родителей, которых они даже не знали, — тихо, но с леденящей яростью произнесла Хельга Хаффлпафф. Её доброе лицо было искажено гневом. — Их настраивали против собственной крови. Против магии. Это... это духовное убийство. Юная Лили Эванс-Снейп прижала руку ко рту, глядя на взрослую версию профессора МакГонагалл, сидевшую среди преподавателей и смертельно бледную. Той тоже было не по себе от этого холодного, бездушного описания. Чтение продолжалось, повествуя о кошке-наблюдательнице и странностях того дня. Когда голос произнёс имя «Поттеры», вздрогнули все: и юные Поттеры-Блэки, и взрослые, не помнившие своего сына. ×— Их сын, Гарри...× — Не Гарри, — резко оборвала чтение Ровена Рейвенкло. Её умный, пронзительный взгляд был устремлен на свиток с результатами теста, всё ещё пылающий на стене. — Габриэль. Его имя — Габриэль Сириус. Искажение начинается с самого имени. Стирание личности. ×Старикашка... произнес писклявым голосом...: — ...Вы-Знаете-Кто наконец исчез!.. даже такие маглы, как вы, должны устроить праздник...× — Какое высокомерие, — прошептал Люциус Малфой, и в его глазах, обычно полных надменности, читалось неподдельное отвращение. — Уверенность в своём праве определять, что должны чувствовать другие. Даже не-маги. Дамблдор молчал, сидя в своём кресле. Его лицо было каменной маской, но пальцы, сжавшие рукава мантии, были белыми от напряжения. Сцена прибытия Дамблдора и МакГонагалл на Тисовую улицу заставила зал замереть. Каждое слово теперь воспринималось под новым, ужасающим углом. ×— Это следовало ожидать, — пробормотал он, усмехнувшись.× — Усмехнулся, — срывающимся голосом сказал взрослый Сириус Блэк. Он трясся от ярости. — Он усмехнулся, зная, что оставляет новорождённого лорда двух домов на пороге у этих... у этих тварей! Зная, что только что разлучил его с отцами! ×— Я здесь, чтобы отдать Гарри его тете и дяде. Они — единственные родственники, которые у него остались.× — ЛОЖЬ! Этот крик вырвался одновременно у троих:у юного Джеймса Поттера-Блэка, у юного Сириуса и у юного Регулуса. Они вскочили с мест. —Мы живы! — кричал Джеймс, указывая на себя, на своих мужей. — Его отцы живы! Его мачеха жива! Какие «единственные»?! —Он солгал, — холодно констатировал Снейп, и его чёрные глаза горели ненавистью, обращённой не к Волан-де-Морту, а к седобородому старику за главным столом. — Солгал профессору МакГонагалл. Солгал всему миру. Чтобы оправдать кражу. ×— Для него это лучшее место... Когда он повзрослеет, его тетя и дядя смогут все ему рассказать.× Горький, истерический смех сорвался с губ взрослого Римуса Люпина. —Рассказать? О чём? О том, как они били его, морили голодом и запирали в чулане? О том, что его родители — «отбросы»? Лучшее место? Это самое худшее место из всех возможных! Профессор МакГонагалл в рядах преподавателей закрыла лицо руками. Её плечи содрогались. И вот на сцене появлялся Хагрид. Описание его скорби, его слёз над «бедным малышом Гарри» теперь звучало страшной насмешкой. ×— Лили и Джеймс умерли, а малыш Гарри, бедняжка, теперь будет жить у маглов...× — Он плакал, — прошептала Алиса Лонгботтом, глядя на своего сына Невилла, сидевшего среди учеников. — Плакал от жалости... в то время как настоящие родители мальчика были живы, но их память была украдена, а сами они — упрятаны. Какая чудовищная, циничная игра. Кульминация, письмо в одеяле и прощальный шёпот Дамблдора, повергли зал в окончательный, немой ужас. ×— Удачи тебе, Гарри, — прошептал он...× — Удачи? — Голос Габриэля-Гарри прозвучал хрипло, но ясно. Он больше не дрожал. В его тёмно-серых глазах, освобождённых от части блоков, горел холодный огонь. — Удачи выжить? Удачи не сломаться? Удачи вырасти, отравленным его зельями, с его блоками в мозгу и крови, ненавидящим свою же собственную судьбу и людей, которые должны были быть его семьёй? Какая великая «удача». Он повернулся и посмотрел прямо на Дамблдора. —Вы не оставили мне письмо с объяснением. Вы оставили мне приговор. И подписали его чужим именем. Последние строки книги, повествующие о тостах «за мальчика, который выжил», повисли в воздухе горькой, ядовитой иронией. Книга с глухим стуком захлопнулась сама собой. Наступила тишина, более громкая, чем любой крик. Первым нарушил её Годрик Гриффиндор. Он медленно поднялся, и его обычно тёплый, огненный взгляд был направлен на Дамблдора с такой силой, что, казалось, мог прожечь дыру в реальности. —Объяснись, — произнёс он, и в его голосе не было вопроса, только приказ. Приказ Основателя. — Перед этим залом. Перед твоими жертвами. Перед нами. Объясни, Альбус Дамблдор, какое «величайшее благо» ты видел в этом море страданий, лжи и украденных жизней? Или, — голос Годрика понизился до опасного шёпота, — «величайшее благо» было только для тебя одного? Все глаза, полные боли, гнева, слёз и требований правды, устремились на одного человека. На того, кто одиннадцать лет сидел на троне из собственной лжи, и чей трон сейчас рушился у него на глазах.