Щелкунчик

Утро началось с привычной ломоты в мышцах, она сопровождала его уже девятый год. Каждое движение отзывалось эхом вчерашнего урока, будто кто-то налил в его суставы свинца и осколков стекла. Юра молча тянулся у станка, уткнувшись лбом в холодное дерево. Ему было печально, тяжело, и потому воздух в зале пах для него пылью, старым деревом и потом — его священный, выстраданный запах. Дверь скрипнула. В зал вошла Лилия Петровна, а за ней — кто-то чужой. Новое лицо, смуглое, пугающе темное. Юра таких мальчиков прежде не видел. Даже не мальчик, а взрослый юноша, почти одного роста с Артёмом, но сложенный иначе — кряжистый, с широкими плечами и мощными короткими бедрами. На нем были трико и балетки, выглядевшие на нем столь же чужеродно, как фрак на боксере. Пингвин. — Внимание, класс, — голос Лилии Петровны прорезал утреннюю тишину без приветствия. — Это Отабек Алтын. Будет заниматься с нами по особой программе. Тренер фигуристов Яков попросил подкорректировать… пластику. — Последнее слово она произнесла с такой легкой, почти незримой усмешкой, что Юре стало жарко от внезапной волны презрения. Он понял все с полуслова. «Непластичный». Значит, дубовый. Случай для балетного класса безнадежный. Привели его, как приводят неумелого плотника к ювелиру — не научиться, а лишь чуть перестать позориться. Урок начался с музыки. И для Отабека начался ад. — Наклон! От бедра, не от спины! У тебя позвоночник из бетона? Напрягись стянись полностью. — голос Лилии Петровны обрушился на новичка первым же залпом. Юра стоял в первой линии и откровенно, не скрывая отвращения, наблюдал. Он смотрел, как Отабек, красный от натуги, пытался сложиться в плие. Колени не разворачивались наружу, стремясь вместо изящной первой позиции в ковыльную позу неумелого лыжника. Корпус не тянулся вверх, а заваливался вперед, могучие мышцы спины были бесполезным грузом. Каждое движение фигуриста было осквернением. Осквернением тишины зала, плавности линий, самой сути этого искусства. Когда дубовый пытался сделать батман тандю, его нога, сильная и резкая от толчков на льду, двигалась не струйкой, а молотком, отрываясь от пола и грубо шлепая обратно. И Юра постоянно, черт побери, постоянно ловил на себе его растерянный, полный отчаяния взгляд в зеркале и отводил глаза с таким чувством, будто увидел нечто неприличное. В его изможденной голове, пустой от всего, кроме усталости и самоненависти, вспыхивала едкая, ядовитая мысль, перерастающая в слова Артёму. — И таких сюда пускают? — Его альма-матер, эта комната с зеркалами, где он истлевал заживо ради призрака совершенства, где его гордость была растоптана в пыль, — была для него священной. А этот… этот «фигурист» приходил сюда со своей грубой силой и беспомощностью и плескал грязью на алтарь. — Плисецкий! Смотри и учись! — крикнула Лилия Петровна, и Юра вздрогнул. — Видишь, как нельзя! Твоя проблема — в голове. А его… — Она не договорила, лишь развела руками, и этот жест был красноречивее любой ее бесконечной критики. И в этот момент, глядя на сломленного, пыхтящего от усилий Отабека, Юра с странным, приятным, тягучим удовлетворением почувствовал себя немного выше. Немного менее разбитым. Он был плох. Он был ничто. Но он был своим в этом аду. А этот — чужак, его муки были примитивными, животными, не стоящими высокого звания «страдания артиста». Он выпрямил спину, делая следующую комбинацию с показной, почти вымученной легкостью, бросая в зеркало взгляд, полный превосходства того, кто хоть как-то, но принадлежит искусству. Это было горькое, ядовитое чувство. Но сегодня оно было единственным, что хоть как-то заполняло зияющую пустоту внутри. Раздевалка после урока была переполнена мальчиками. Юра сидел на скамейке, сутулясь, и с тупой концентрацией разминал шнурки балеток. Пальцы плохо слушались. Казалось, даже кости ноют от унижения, которое стало уже фоновым шумом жизни. Но это все еще были мужские балетки, через полгода Лилия Петровна переобует его в розовые пуанты и выпустит Жизелью… Это будет последней каплей. — Вы видели этого деревянного щелкунчика? — фраза повисла в воздухе, резкая и шипящая, как пар из душа. Это заговорщицки шептал Артём, худой, но жилистый, с взрывным характером, чья карьера в балете висела на волоске из-за вечных травм голеностопа. — Что он тут делает? На лыжах тут не катаются. Кто-то из старших парней прыснул в кулак, оборачиваясь на кудрявого злого юношу. Воздух сгустился, наполнился низменным, но сладким ядом сплетни. — Ты разве не слышал? — тише, почти шёпотом, вступил Саша, известный умением узнавать все слухи первым. — Его тренер, этот самый Яков, тот, что олимпийских чемпионов штампует, Лилии Петровне лично отстегнул. Чтоб взяли. — Наступила пауза, густая и значимая. — И? Сколько? — выдохнул Артём, прекращая растирать ногу. — Пять лимонов. Говорят, пять миллионов. За полгода. Чтоб его хотя бы на каток без уродства могли выпустить, чтобы судьи от смеха под стол не падали. — Саша оглянулся и многозначительно округлил глаза, искал реакцию в других одноклассниках и получил ее. В воздухе будто что-то порвалось. Пять миллионов? Цифра ударила по ушам, физически ощутимая, как пощечина. Юра почувствовал, как его собственное, выстраданное ничтожество вдруг обесценилось окончательно. Он ломал себя здесь годами, голодал, терпел унижения, платил болью каждой клеткой — и все ради призрачного шанса. А этот «выскочка» просто купил себе место в его аду. Не для славы, не для искусства, а чтобы меньше позориться на другом, более денежном виде спорта. — Да вы ахуели! — взорвался Артём, с силой швырнув мокрое полотенце в угол. — Пять миллионов! Чтобы этот мутант тут полгода корячился? Чтоб нам на это смотреть? Да я б за такие деньги сам ему в жопе станок поставил! Он, блять, даже ноги поставить не может, крестьянин ебучий! Ему не в балетную школу, а в цирк-шапито, жонглировать чугунными гирями! Матерная тирада Артёма лилась, как грязный поток, смывая последние следы какого-либо пиетета. Она была грубой, злой, но в ней была какая-то своя, кривая правда. Юра молча соглашался с ним, смотрел на кричащего одноклассника понимающими глазами. Его гнев выражал то, что Юра лишь чувствовал, но не мог выговорить. Плисецкий все же не присоединился к ругани. Он просто сидел, уставившись в серый кафель пола. Внутри все замерло и покрылось льдом. Его разочарование в себе обрело новое, чудовищное измерение. Раньше он страдал в системе, которая хоть как-то, пусть и изуверски, была основана на таланте и труде. Теперь оказалось, что система — продажна. Его святилище осквернили не просто бездарем, а платным бездарем. Каким-то фигуристом… Где он такой появился, Юра не знал. Азиат еще и имя такое, и выглядит так отличающиеся. Юра прежде не видел таких парней и имён таких не слышал. Он представил, как этот Отабек, этот «кряжистый мутант», будет следующие полгода топтать его паркет. Покупать своим присутствием право на его, Юрину, боль. На его унижение. Артём продолжал материться, уже переходя на личности тренера фигуристов и всю их «блядскую кастинговую кухню». Но Юра его уже почти не слышал. Он поднялся, взял свой рюкзак. Движения были медленными, будто у старика. Юра механически попрощался со всеми и вышел в коридор, по которому уже на него шел этот новенький. Они не сказали друг другу ни слова, Плисецкий знал, что его взгляд был куда болтливее, потому что фигурист сразу вздрогнул и отошел, пропуская Юру с тяжёлой сумкой вперёд.