Последняя Исповедь Стюарта Пота

Очередной день какого-то осеннего месяца.  Стюарт потерял счёт. Какое сегодня число? Он без понятия. Нудл пропала уже как год, Рассел тоже исчез. Остался только Мёрдок, и лучше бы он не появлялся вообще. Его издёвки—единственное, что меняло сутки, которые перестали казаться чем-то липким, склизким и невыносимо тягучим. Позавчера Фауст ударил его по заднице ровно сто раз. Не приблизительно. Туди считал вслух. Вчера басист заставил пить его ссанину заместо воды. А сегодня было подозрительно тихо. Ещё не вечер, хотя…часы показывают семь часов. Сегодня, возможно, пронесёт. У Пота не было комнаты. Вместо этого он жил в полусыром погребе, где кроме консервов с истекшим сроком годности да всякими безделушками, ничего не было. Стюарт выходил из подвала ночью, приблизительно в два часа, тогда он мог спокойно поесть. Насчёт Мёрдока можно не беспокоится: после таких пьянок ему дай бог в десять утра оклейматься, да не стошниться. Один раз он сделал это Стюарту на лицо, вот и ещё одна причина не подходить к пьяному Никкалсу. К нему не надо подходить в принципе.  Вариантов, что можно сделать, почти нет.  Колени, как и всё тело, предательски дрожат не сколько от холода в сыром помещении, сколько от страха и интуиции, безумно шептавшей о скорой беде. Стюарт хочет потерять способность мыслить, лишь бы навязчивые слова от внутреннего голоса никогда не прилетали в его сторону, не заставляли холодеть, не заставляли не спать ночами, не заставляли пугаться Мёрдока. Тишину переодически нарушают карканье ворон и крики Никкалса на втором этаже, смешанные с дребезгами стеклянных бутылок алкоголя.  Ничего особенного. Скрежет лестницы перебивает все рассуждения и побуждает волнение, казалось бы, совсем недавно ещё ушедшее в свой сон. Дождь резко зашумел, выстукивая ритм только ему одному известной песни. Вороны заткнулись, однако противное карканье пошло от другого источника. И Туди прекрасно знает, кто издаёт этот зловещий смех. И желал бы не знать никогда. Каждый день будет отличаться только издёвками в его сторону. В остальном же, всё будет как раньше. Шаги гулко отдавали где-то в пульсе, сердце и приближающееся бедствие слились воедино. Сбежать не получится. Стюарт знает, вывихнутая нога, царапины на всём теле и синяки на коленках тоже имеют об этом представление. Ждать своей участи не так уж и долго. Поту стоит посчитать от одного, до десяти:  «Один»—Мёрдок падает с последней ступеньки. Пот думает, что же делать. «Два»—Он кричит громкое «ёбаный в рот».  «Три»—Отталкивается руками от гладкой поверхности. «Четыре»—Кряхтя, встаёт. «Пять»—Начинает идти к подвалу. «Шесть»—Разбил ещё одну бутылку вина и порезался об неё. Стюарт заметил большую коробку, убирает крышку «Семь»—Алкоголь притупляет боль, поэтому, остановившись на парочке «блять», Никкалс продолжает свой путь. Туди аккуратно залез в коробку, затем присел на корточки. «Восемь»—До погреба всего ничего. Туди сложился в три погибели, держа своеобразную «крышу» от своего «убежища». «Девять»—Мёрдок делает последний шаг, буквально взвывая. Стюарт в безопасности, но он боится даже дышать. Да, за попытки сбежать от Мёрда он получал, но если есть шанс, то почему бы не воспользоваться им?  «Десять»—Дверь подвала открылась, ударилась об сырую, почти заплесневевшую, стену. Фауст ищет вокалиста, переворачивает всё вверх дном. Кроме коробки. Пьяный Мёрдок страшнее обычного Мёрдока. Но у первого есть явный недостаток:он невнимательный. Пожалуй, Туди единственный, кто боготворит этот недостаток. Опасность миновала. Посидев ещё какое-то время в коробке, Стюарт всё же вылез, уверенно вздохнул и продолжил ждать, когда басист утихомириться. В тусклом свете подвал казался ещё зловещее и мерзостнее. Только это блядское место стало настолько родным для Пота, что он к каждой банке придумал своё имя. «Полли»—банка с малиновым вареньем, срок годности которого неизвестен даже Иисусу. «Джейн»—банка с законсервированными лисичками. Она вся заплесневела.  А с третьей Туди не общался. Потому что каждый раз, видя посуду с засоленными огурцами, он видел в ней Мёрдока. Это шизофрения? Нездоровое влечение?  Час пролетел долго. Стюарт нашёл уголёк и ржавый гвоздь, решил порисовать, делать-то нечего. Он провёл по стене углём, получилась кривоватая полоса. Чиркая что-то невнятное, Туди опять погрузился в размышления.  А вообще, ценил ли его Мёрдок? Он сомневается, очень сомневается. К людям, которых ценят, ни капли так не относятся. Стюарт лишь шавка, лишь тот, на котором можно срываться, так было в их отношениях всегда. Можно ли это как-то закончить? Сбежать. Пот уселся на холодный пол(который на самом деле был просто бетоном), рассматривая свои покрытые грязью от угля руки и каракули на стене. Углём был небрежно выведен остров с мельницей. Тот самый, что напоминает свободу. Тот самый, что убил Нудл. Надо собрать вещи, так делают все при побеге. Стюарт много смотрел фильмов про побег, значит, так и стоит сделать. У него никогда не было собственной комнаты(этот подвал не в счёт), и собственной мебели. Была лишь полочка в шкафу, где находилась одежда Туди. Аккуратно пробравшись в коридор, Пот заметил, что свет выключен. Если его включить, то проснётся Мёрдок. А этого ему никогда не было нужно. Собрав все самые необходимые вещи в небольшой рюкзачок, больше напоминавший детский, Туди заметил фонарь. Обычный фонарь, ничего особенного. Схватив его в руку, он пошёл на кухню. Стюарт не знает где могут лежать его документы и смысла в этом нет. Так что без них, Туди уже чётко продумал речь. И надо взять еду. Счастливая жизнь без сырого подвала, без раздражающих шорохов, без страхов и пьяного Мёрдока близко. Аккуратно светя фонарём, из-за выработки того самого долгожданного дофамина, место для которого успешно отобрал адреналин, Стюарт вёл себя громче положенного. Радость мгновенно испарилась. Никкалс валялся на кухне. Нужно вести себя тише.  Взяв какие-то две булочки, Туди готов был уже идти.  Судьба-обломщица. Фауст пробурчал что-то во сне: —Воры…держите их… От этого вокалист неожиданно споткнулся о холодильник и выронил фонарь. Естественно, Мёрдок проснулся. Спасения нет. Никкалс слишком быстро очнулся, увидел, кто находится рядом с ним и хищно облизнулся. —Туди…давно тебя не видел. Кажется, вчера…Не хочешь развлечься?—не нужно пояснять, что за «развлечение», которое всегда доводит Туди до нервного срыва. От голоса бухого в край басиста сильно воротит, дрожь стремительно возвращается, а ком в горле невозможно сглотнуть. Казалось, прошла вечность, пока они не встретились взглядами. Мёрдок без лишних фраз схватил вокалиста и оттянул за волосы. —Отвечай, сучий сын. Ты хотел сбежать? Почему же? Нам с тобой вдвоём всегда было весело!—он заставляет Стюарта встать на колени. Второй не находит сил сопротивляться.—Сейчас же нам будет ещё веселее!—расстёгивает джинсы, купленные в момент рождения Сатаны, у Фауста задача—не запутаться. У Пота другая задача—не блевануть прямо сейчас. Стюарт будет отсасывать как вчера, как позавчера, как неделю назад, как месяц назад, и будет это не в последний раз. Судьба не смилуется. Член Никкалса нельзя назвать огромным, но он довольно толстый. Сначала Туди, словно невинная девственница, а не жертва долгого и муторного сексуального рабства, облизывает головку, умоляюще глядя на басиста. Фауст не ухмыляется как обычно, не хмурит брови и не называет Пота «непослушной сукой, требующей, чтобы её немедленно отодрали», нет. На его лице нет ничего. Пустота. Всё, как обычно. Аккуратно играясь с дырочкой уретры, Стюарт прикрыл глаза…и заревел. Когда он плакал последний раз? Не от безысходности, а от боли и унижения? Давно, очень давно… Это не даёт ему покоя, и Туди сбивается с темпа. —Шлюха! Соси давай, не вынуждай меня сегодня пиздить тебя!—гаркнул Фауст, приведя в действие Стюарта. И если верить последней фразе, то Мёрдок ой как добр с ним. Пот сначала просто облизывает член, а затем потихоньку берёт в рот. Когда внутри оказывается половина, глаза снова начинают предательски слезится. Почему именно сейчас? Туди же привык к такому обращению с ним… Орган басиста во всю упирается ему в глотку. Фауст сам трахает его в рот, Пот же надеется, что он просто кончит внутрь и не испражнится в рот. Не прошло и минуты—белёсая жидкость была в ротовой полости, а лицо вокалиста—заплаканное и раскрасневшееся.  —Быстро снимай трусы.—порой Стюарт удивляется его быстрой возбуждаемости. Никкалсу сорок, а он как пубертатник, увидевший в учебнике по биологии картинку с грудью. Или как всё работает у гнилых существ? Вокалист последним делом хочет рассуждать, что происходит с ним, когда гнилая плоть входит в него. Какая зараза ему перейдёт от Мёрдока? И вот, Фауст плавно вводит головку и ждёт. Вот это он сегодня добрый. Но спустя десять секунд, Мёрдок входит до основания, затем выходит опять. Толчки за толчками, толчки за толчками. Туди смотрит в потолок, на стену, на свои руки, лишь бы не на басиста. В третий раз он плачет, уже даже не пытаясь как-то остановить поток слёз, который сегодня, как и их хозяин, поспешно сбежали, но гораздо успешнее.  В сексе обязательно есть немного боли. Для Стюарта же секс и был синонимом слова «боль». Мёрдок кончил с глухим стоном, поспешно вышел из ослабевшего тела и снова зачем-то ушёл. Конечно. Никому не нужен использованный и сломанный Стюарт. Никкалсу нужна лишь покорная шлюха Туди. Этот день явно отличался от вчерашнего, позавчерашнего и любого. Именно сегодня он понял, что любой ценой готов перестать быть униженным. Родной подвал. Почти родной. Лёжа и согнув колени, вокалист обнимал сам себя, ревя и вспоминая все прошлые события. Вот его детство и он катается на велосипеде. Вот его Мёрдок чуть не переехал…Он сидит рядом с Нудл, читает ей книгу.Стюарта избивает Никкалс, гадко смеясь и крича «сучий сын».  Одиноко лежал фонарь, освещая всё тухленькое помещение блёклым белым светом. Дождь за стеклом не сбавлял обороты, напевая колыбельную для Стюарта, под которую он задремал. Туди спал, но белый свет не думал затухать.  Белый—цвет надежды. Выход из ситуации будет. Но хороший ли? Белый свет…Пот свернулся калачиком, и всё же изредка менял своё положение. *** Белый свет…Стюарт просыпается, фонарь всё ещё слабо-слабо, но озаряет помещение. Вчерашний день, по сути, тоже чем-то отличается. Басист не так был жесток, как обычно. Это можно назвать одним из лучших дней его жизни и… Лучшим днём?… Для Туди лучшим днём был тот, в который его просто изнасиловали и не избили за попытку сбежать. Планка наконец-то достигла своего дна. Того, к которому сначала медленно, но затем стремительно быстро близилась на протяжении всей жизни, а ускорением движения послужил приход в группу. Именно там оказался Мёрдок, показавший истинную сущность жизни Стюарта.  Туди всегда был обузой для семьи, для детей в школе. Как и Фауст. И только второй понял, что либо он, либо его. Были драки, появился искривлённый нос, мерзкий запах из-за отсутствия нормальной возможности принять душ. Были проблемы с психикой. И это оказалось самым лучшим вариантом для ненасытного Дьявола. Стюарт не знал, правда ли Фауст был грубым мудаком ещё до их встречи. Или же он был человеком, не сгнившим внутри и не продолжающим гнить снаружи? Туди размышлял, пока не услышал звуки, оповещающие о сотой разбитой стеклянной бутылки дешёвого алкогольного пива.  Мёрдок снова пьян. Это обычное дело, к чему же вся эта дрожь? Так было вчера, позавчера, неделю назад, месяц назад, полгода… Так было всегда. И именно сейчас Стюарт понимает, что это не нормально. Но теперь «нормально» превратилось в поистине ненормальную вещь. Какой-либо моральный и физический вред, нанесенный каждодневно, стал этой нормой.  Туди опустил взгляд в пол, случайно обрати внимание на свои ноги.  Синяки. Скоро его кожа станет цвета его волос. Царапины, какие-то из них загноившиеся и покрывшиеся лоскутами. Немного шрамов. Старые следы от укусов Мёрдока на бёдрах, ближе к паху.  В общем, насилие так и будет продолжаться. Способа остановить нет. Стюарт не спрячется надолго, не сбежит, не даст отпор, ведь он гораздо слабее басиста. Остаётся лишь терпеть. Или… Надо избавиться от Никкалса. Дождаться, пока он набухается в хлам и уж тогда можно прикончить этого мерзкого ублюдка.Это специально для тех, кто будет мне писать «Ну алкоголь притупляет боль и т.д.»….Просто читайте дальше;)  Под бешеную дрожь сердца Туди встаёт на ноги, отмечая появившуюся боль в заднице. Чувство не из необычных при его-то обстоятельствах, однако временные затишья не дают к этому привыкнуть к жжению.  Сегодня был…новый день. Просто новый день, без какой-то даты и значимости. Не первый, но возможно, последний. Или же это начало чего-то более ужасного? Оторвав взгляд от своих рук, Стюарт оглядел подвал, который он очень хочет покинуть, каким бы дорогим он ему не стал. Серые стены сдавливали его точно также, как и нечто его лёгкие, делая вздохи и выдохи более рваными, нерешительными. Холодный пол был гораздо теплее Мёрдока, а полки были единственным, что добавляло мнимый уют и атмосферу своего собственного уголка. Но от Туди там ничего не лежало, всё было чужим, оставленным когда-то давно. Мировоззрение Стюарта было таким же ненастоящим и навязанным, словно на мокром от дождя окне маленький ребёнок нарисовал солнце. Вот только каждый раз после затяжного ливня это солнце вечно выходит и снова дарит свой свет всем вокруг. А выйдет ли Пот? Вокалист, не мешкая, решительно открывает дверь. Вся смелость, весь настрой в этот момент решают спокойно сбежать от паренька, оставляя того ни с чем. Вокалист пытается идти достаточно тихо, и он делает это достаточно хорошо, полгода практики помогли достичь в этом деле профессионализм.  Мёрдок валялся на старом диване. Хотя, этот диван не то чтобы старый, но весь в грязи, в пыли, с дырами в подушках, из которых торчала вата, напоминавшая мягкий пух снега, в алкоголе и моче, в окурках, но их можно было найти по всему дому. Туди притащил с кухни нож, десять раз роняя его и всего один раз(при его-то нервном тике!) поцарапался. Боль при порезе может и была, да только Стюарт её не чувствовал.  Один раз во время секса с басистом, второй решил поэкспериментировать с бладплеем: каждый раз, когда Пот непроизвольно стонал, Никкалс добавлял всё новые и новые порезы на кожу бёдер. —Как тебе, спермоприёмник? Я знаю, что ты любишь побольнее!—Фауст грубо двигался внутри Стюарта, привычно раздирая внутри всё на куски: и мышцы, и изнывшую душу. Туди не любил побольнее. Но он согласился и пытался любить «побольнее» только чтобы больше боли не становилось.  Решать оставалось недолго. Пот решился посчитать до десяти опять: «Один»—О том, что Мёрдок жив, говорит только его дыхание. Стюарт размышляет, куда же лучше пронзить орудием. «Два»—Нервный тик даёт о себе знать, поэтому всеми известное «вдох-выдох» зарядило Туди нужным количеством смелости.  «Три»—Пот решил вонзить нож в живот. Сейчас он… «Четыре»—Фауст переворачивается во сне. «Пять»—От страха паренёк роняет кухонный прибор. «Шесть»—Он посчитал, пока был занят поиском ножа. «Семь»—Туди поднял его. Сейчас не время медлить. «Восемь»—Стюарт уже решился посчитать до десяти, а затем прибить Никкалса. «Девять»—До десяти ещё немного, пульс сбился, словно поезд, сошедший с рельс. «Десять»—… Кухонный прибор полетел в сторону басиста, видящего уже сотый сон, а Туди поспешно ретировался с того места. Стюарт боялся стать таким, как Мёрдок. Но он боялся не того, Поту надо было бояться другого—стать хуже Мёрдока. Никкалс был полным уёбком, он насиловал Туди, издевался, бил, оскорбления от него были слышны чаще, чем слово «нет». Но Фауст не убил бы его. Может, лишь из-за факта что вокалист на данный момент—единственная доступная игрушка и ресурс. Но не убил бы. По крайней мере, не сейчас. А Стюарт бы сделал это. Он не сможет оправдать это перед судом, а уж перед собой—тем более. Быстро ворвавшись с подвал, вокалиста затошнило. От себя, от своего отношения к другим людям и к тому, что он стал другим… Когда Фауст проснётся, то ему не поздоровится. Он сотворит такую ересь, которую Туди в здравом уме не представит и не представил бы… Стюарт расплакался. Так и прошли эти два часа истерики: задыхающийся Пот лежит на голом полу, чуть ли не омывая поверхность своими слезами. Никкалс так и не проснулся. Туди рванул с места, снял с крышки тех самых ненавистных огурцов верёвку, проверяя её длину. К счастью, вокалист был высоким, а у подвальчика был низкий потолок. Разумнее было бы намылиться, но Стюарт должен умирать с болью и страданием. Шершавая верёвка обтянула тонкую и изящную шею, соединяясь с ней уже навсегда в одно единое целое. Способность дышать всё быстрее и быстрее покидало уже измученное тело, кожа покраснела в некоторых местах, синие вены контрастировали с алым оттенком. Этот контраст вписался бы где угодно, но не сейчас. Спустя три минуты всё тело побелело, а душа стремительно улетела, оставляя оболочку в этом гнилом мире. Стюарт сбежал, как и хотел. Он больше не будет подвергаться физическому насилию, не услышит брань в свой адрес. Вот только он никогда не будет петь, разговаривать с фанатами. Не будет ничего? Имеет ли это «ничего» значение для Мёрдока? Тем временем, в кладовой всё ещё валялся белый фонарик, а около её двери лежали осколки бутылки алкоголя. Алкоголь…