Серебряная пуля, неуправляемая ракета

Тем временем... В женской спальне второго курса Лила Паркинсон, накрывшись одеялом с головой, перелистывала письма от любимого. Огонь на конце волшебной палочки служил ей источником света, но девчонка следила за тем, чтобы он оставался маленьким тусклым шариком: очень уж боялась привлечь к себе внимание. Это поставило бы под угрозу ее новообретенное хрупкое счастье, как это уже почти произошло из-за Панси. Панси, обычно добрая и лояльная, пришла в безобразный гнев, узнав о том что у ее любимой малявки появился сердечный друг — хотя Лила думала, что старшая сестра за неё только порадуется. Дома сестры росли в неблагополучной обстановке, поддерживая друг друга, как могли, и в конце лета в привычном мраке Лилы вдруг забрезжил свет. Случайная встреча в Хогсмите и комплимент ее платью переросли в регулярную переписку. Абсолютно новый опыт и незнакомые прежде самые разные чувства захлестнули её с головой. Лиле хотелось разделить свое счастье с Панси, чтобы и она тоже улыбалась и радовалась, поэтому в купе поезда она открыла старшей сестре свой секрет. Реакция Панси огорошила: она так кричала и ругалась, что напомнила Лиле их мать и напугала до полусмерти, ведь раньше ей казалось, что сестренка всегда на ее стороне. Какая разница, сколько ему лет? Какая разница, что он просит ее делать для него? Почему Панси не понимает, что безусловное принятие и ласковые слова перевешивают все возможные издержки на ее личных воображаемых весах? Воспоминание о ссоре с сестрой расстроили Лилу, и горячий шарик на палочке потух. До утра оставалось не так много времени, надо бы поспать: вечером она не смогла найти Мирона, но за завтраком в общем зале он наверняка сам будет ее искать. Надо будет хорошо выглядеть. Пройдут годы, и ты поймешь, что это не было любовью, сказала Панс. Но ведь она сама, по ее же признанию, никогда не влюблялась. Так откуда ей знать? Может, она просто завидует? В размышлениях Лила вскоре заснула.

* * *

Тем временем... Всего лишь этажом ниже спальни младшекурсниц, в помещении, неофициально закрепленном за тусовкой Тёмных, спал молодой мужчина. В своей прошлой, знаменитой на весь мир ипостаси, самый опасный темный маг столетия не нуждался во сне. Но Гарри с Драко, «настраивая» Темного лорда для воскрешения, видимо, всё-таки что-то напутали. Теперь Тому Реддлу постоянно требовался сон. Но уже в меньшей степени, чем непосредственно после воскрешения, когда его разбила сильнейшая слабость. Безупречный овал лица человека, ответственного за массовые волшебные смерти, во сне выглядел почти невинным. Этот страшный, чудовищный контраст между телом юного Тома Реддла и мощью Темного лорда в нем — обескураживал. Никто бы не распознал монстра в этом прекрасном принце. Никому, в конце концов, не пришло бы в голову, что лорд Волан-де-Морт вообще способен как-либо очутиться в помещении, в котором студенты-слизеринцы баловались легкими зельями, испытывая их друг на друге. Стены в этом маленьком закутке были заляпаны всем подряд, а под скамьей, на которой спал маг, собирали пыль чьи-то давно пришедшие в негодность старые мантии. Лорд спал. Тишина в ночи стояла такая, будто резко вырубили звук. Миру была дарована передышка, но лишь немногие были поставлены о ней в известность. Предсказать, что случится после того, как Тот-кого-нельзя-называть наберется сил и начнет возвращать себе могущество, было невозможно. Но ведь он поступит именно так: разве не на это запрограммирована сама его сущность? Властвовать. Подавлять других. Интересно, снятся ли лорду Волан-де-Морту сны. Впрочем, заглядывать к нему в голову нам пока рано.

***

Разговор выдался странным. Рон слишком многого не знал, а Поттер не утруждал себя объяснениями — ведь он вещал не ради Рона, а ради себя. Тем не менее, Рон выяснил то, что его интересовало. Предполагаемый психологический портрет Гарри Поттера в целом совпал с настоящим. Но кое-чего Рон всё-таки не предусмотрел. По природе своей Уизли не был злым человеком. Цинизм и недоверчивость «прилипли» к нему не от хорошей жизни. Ему было удобно сканировать людей издалека, прощупывать их, разгадывать чужие тайны и слабые места: это помогало ему выжить. Но вблизи он против собственной воли всегда видел человека, а не мишень. Поэтому этой близости Рон обычно избегал. Гарри Поттер тоже оказался человеком. Его ситуация не могла не располагать к сочувствию, а Рон отныне сделался ее частью. Внимательно слушая самый страшный рассказ в своей жизни, Рон ловил себя на том, что его сердце сжимается не только от тревоги. Но и от сочувствия. Темный лорд шагнул на землю нетвердым шагом. Рядом с Гарри смялся Драко: он ожидал иного зрелища, более... властного, что ли. Волшебник, которого они привели обратно в мир, напомнил ему Смерть во плоти. Ветер трепал мантию и бездонно черные волосы, а взгляд был расфокусирован. Это было жутко и тревожно. Происходило что-то непонятное. Самый могущественный маг всех времен не должен был походить на инфернала. Драко не хотел оставаться с этим наедине и обернулся на товарища, чтобы прочитать в его глазах те же самые мысли. Но там было что-то совсем другое. ...Том оказался именно таким, каким Гарри видел его во сне на четвёртом курсе, а до того в библиотечной книге. Те самые черты лица. Гарри был близок к припадку. Пав перед Мортом на колени, он не осмеливался что-то произнести. Молчание затягивалось. Драко раздирал страх. Гарри же был близок к религиозному экстазу. Нездоровый вид Реддла не вызывал у него никакого разочарования, он принял бы Повелителя любым. Смертельная бледность казалась Гарри самым красивым, что он видел в своей жалкой жизни. Худые бледные руки Тома виднелись из-под мантии, и Гарри возмечтал покрыть каждую из них поцелуями. Даже не в знак преданности, а просто чтобы доказать самому себе, что всё это не сон. Ветер выл, на кладбище было темно. Молчание нарушил Волан-де-Морт. Разомкнув губы, он попытался что-то сказать. Раздалось кряхтение, совсем негромкое, но Драко весь вытянулся струной. Осознание реальности всего происходящего пришло к нему с этим звуком, похожим одновременно на лесной треск и шипение змеи. Рон быстро понял, что его никто не разыгрывает. Вероятность того, что ему зачем-то намеренно вешают лапшу на уши он отмел сразу. Чуйка, добротно вышколенная жизнью бок о бок с сумасшедшими родителями и жестокими сиблингами, прежде его не подводила. Теперь она просто сходила с ума. Опасность. Опасность. Ей вторили глаза Гарри Поттера, зелень которых покраснела от стресса и недосыпа. Так смотрит человек, заглянувший за край и обречённый жить с увиденным. Спустя попытки, выплюнутые слова и непослушность языка лорд выучился говорить заново. Он на глазах набирался сил. Осанка стала прямее, в ней почувствовалась стать. Взгляд первым обратится к Малфою. – Люциус. — Н-нет, милорд. Сын. Я сын Люциуса Малфоя. Драко, милорд. Вся мажористая спесть, что осыпалась с Драко в эти бесконечные несколько минут перехода из одного мира в другой, тут же воспряла в угодливости. Малфой торопливо брякнулся на колени по примеру Гарри. Вспомнив, очевидно, не раз отрепетированные слова, он затянул приветственную речь. Он, Драко Люциус Малфой, горд и счастлив приветствовать своего повелителя наяву, станет ему верной правой рукой и величайшей радостью для него будет позволение милорда быть с ним рядом в его войне за чистоту волшебного мира. И так далее, и тому подобное. Рона передернуло, но Гарри не замечал этого. Он вслух восстанавливал свои воспоминания и заново их проживал. Лорд наметил полуулыбку. Ничего не ответив, он отвернул взгляд к Гарри. Том Реддл смотрел на Гарри Поттера снизу вверх. – Гарри Поттер. Я вспомнил тебя.

***

— Потом он просто отдавал нам короткие команды. Как собакам. Хотя чего мы ожидали? Мы помогли ему выйти за пределы кладбища, он был ещё слишком слаб. У ограды... я буду помнить его всю жизнь, Уизли, этот деревянный узор... он сделал какой-то жест рукой. Мы втроем трансфигурировали. — Куда? — живо заинтересовался Рон. Гарри как-то странно повел плечом. Живой разговор о том, что было невозможно обсуждать вслух, действовал на него терапевтирующе. Но в воспоминание о месте, куда перенес его Тот, кого нельзя называть, ему уж очень не хотелось возвращаться. — Не знаю... Не помню. Там темно было. На самом деле, я был в странном состоянии. Помню обрывками, что мы слушались его, да и всё. От Рона не укрылась такая недосказанность. Но он понимал, что требовать предельной откровенности от вчерашнего незнакомца будет неуместно. Сделав себе в голове пометку по возможности в этом разобраться, он дослушал рассказ: узнал о том, какими альтернативными способами Тот-кого-нельзя-называть доставил своих новоявленных слуг в Хогвартс, немного подтвердил собственные догадки о настоящих целях семьи Малфоев, и вообще всячески пытался ковырнуть дымку над будущим. Когда Гарри замолчал, чтобы перевести дух, Рон сумел задать давно интересующий его вопрос. — Блейз Забини... Как я понимаю, из вас троих только до него с самого начало дошло, что ваша затея — тот ещё шлак. Какова теперь его роль в этой истории? Мне кажется, он тут самый умный. Я бы не отказался выслушать его анализ сложившейся ситуации. — Не знаю. Я избегаю его и боюсь смотреть ему в глаза – просто ответил Гарри. Рон без слов протянул Поттеру стакан воды — тот ни о чем таком не просил, но желание хоть как-то выразить собеседнику поддержку нашло таким образом выход. В воде плавал лед, но за время разговора он успел растаять. Гарри с благодарным кивком принял стакан из рук собеседника и стал отпивать из него мелкими глотками.

***

Тем временем. В слизеринской «тёмной» комнатушке лорд Волан-де-Морт открыл глаза.