Серебряная пуля, неуправляемая ракета

В доме номер четыре на Тисовой улице Гарри Поттер вздрогнул и проснулся. Родственники уже две недели как были мертвы, так что портить ему сон было, казалось бы, некому. Лизель, змея, спала рядом на подушке. Ему снилось, как мужчина раздевается. Сам он в этом сне ничего не делал, только смотрел. Лицо мужчины он не увидел либо не запомнил, хотя и догадывался о нем к своему стыду. Аккуратная мантия незнакомца была грубо сброшена, под ней оказалась старомодная рубашка, она тоже полетела на пол. Под ней — худощавый пресс, бледная кожа, на худых руках очерчивались вены. А кровь, наверняка горячая, ни с того ни с сего подумал Гарри. Сон с дивным эльфом всё равно выбил его из колеи, так хоть припомнить бы, что там было. Но в голове по дурацки мельтешела картина смятой белой рубашки на каких-то камнях, или ступенях. Короче, на чем-то каменном. Семейство Дурслей в полном составе окончательно отошло на покой, это было зафиксировано в протоколе, который Гарри выдали в секретариате Министерства Магии две недели назад вместе с устной рекомендацией заботиться о себе и по возможности не впадать в депрессию. Подстроивший гибель своих родственников не моргнувши глазом, Гарри, тем не менее, скатывался в депрессию, и как можно догадаться отнюдь не вызванную раскаянием. Навязчивые мысли беспокоили его всё сильнее. Гарри Поттер, отпраздновавший шестнадцатилетие три дня назад символическим ударом бладжером по любимой вазе тети Петунии, был человеком удивительных контрастов. К примеру, память о родителях он чтил, и довольно серьезно. Ничего хорошего он не мог о них вспомнить, но и плохого тоже. Вероятнее всего, эти люди любили его как умели, не зная, что сам не умеет любить. В грустные минуты Гарри было свойственно задумываться о том, что сказали бы или что подумали бы родители о том человеке, в которого он вырос, и приходить к напрашивающимся неутешительным выводам. Сам он, повторимся, никогда никого особо не любил, но почувствовать себя любимым, наверное, было бы приятно. Жаль, что всё сложилось так, как сложилось. Почитание родителей забавным образом — как сказал бы любой посторонний человек — сочеталось в высокоразвитом, но слегка беспорядочном мозгу Гарри с ярким, нездоровым чувством восхищения к Волан-Де-Морту, их убийце. Гарри не задумываясь вызвал бы на дуэль любого Темного, кто усомнился бы в нравственности этих чувств, убил бы его за одну секунду... а потом бы все-таки задумался. Когда ему было одиннадцать (боги, как давно это было), вместе с ворохом других впечатлений в жизнь Гарри ворвался Темный Лорд. Что-то в нем изменилось безвозвратно, когда Гарри понял, что ему полагается, конечно, дрожать от ненависти к могущественному волшебнику... Но вместо этого он роется в бесконечных стеллажах школьной библиотеки в поисках любых обрывков информации об убийце своих родителей, и сердце его сладко замирает от восторга, будто он малыш в магазине сладостей. Гарри, всегда замкнутому и молчаливому, показалось тогда, что его личность окончательно дорисовалась, что чего-то ему всегда не хватало, а теперь оно появилось. Темный Лорд прочно занял свое место в его сердце. Сначала это был отстранённый, по аутичному деловитый интерес, потом — трепет перед знаменитостью, потом преклонение перед тем, кто раздвинул границы магии дальше, чем любой из ныне живущих волшебников. Гарри быстро заинтересовался Темными искусствами. Под конец первого года обучения его даже приняли в секретное общество Темных, учеников, которые не симпатизировали открыто Пожирателям смерти (за такую неосторожность им дали бы по шапке старшие товарищи за пределами Хогварта), но, скажем так, обозначали интерес к ним. Там Гарри узнал о Темном Лорде все подробности, какие смог. Потом... Потом Гарри начал мужать. И игнорировать другие чувства и ощущения, более физиологические нежели интеллектуальное удовольствие нового знания, становилось всё сложнее. Гарри, конечно, разыскал фотографию Темного Лорда — ему сперва не хотели её показывать, но Гарри был убедителен в своей нарочитой запальчивости, он-де хотел разорвать её на мелкие кусочки и поджечь все до единого. Тогда старая библиотекарша смилостивилась и выдала ему безвозвратно труд о Темных искусствах (слезы, что стекали тогда с её некрасивого лица, могли быть вызваны как жалостью к мальчику, так и потерей библиотечного имущества), где на третьей странице было поведано о молодых годах Тома Реддла, будущего Темного Лорда. Все проблемы начались с того, что Том Реддл оказался очень красивым. Гарри никогда раньше не видел таких красивых мужчин, он в принципе не интересовался ни чужой внешностью, ни чужим внутренним миром. Но здесь проигнорировать было невозможно. Книга была вызубрена до корки, она хранилась у него под подушкой. Где-то на четвертом курсе обучения Гарри впервые приснился Том, таким, каким он был изображен на страницах: стройным, улыбчивым, опасным. Неописуемо красивым. Никогда раньше Гарри не снились сны с намеком на эротику, поэтому он здорово удивился, когда кумир, всё так же загадочно улыбаясь, мягко опустился перед ним на колени. Когда Том своим длинным пальцем дотронулся до его ширинки, вглядываясь в лицо Гарри и как бы спрашивая разрешения, Гарри проснулся. С минуту он просто лежал, глупо рассматривая потолок, а потом разрыдался от стыда. Таким его нашли товарищи по учебе утром. Всё списали на нервный срыв, хотя до экзаменов оставалось три месяца. Принять в себе эту грань идентичности оказалось сложно. Основательную рефлексию Гарри уже привык откладывать на непонятое "потом" по очень простой причине: ему было стыдно и неловко. Он бы предпочел видеть себя лучшим учеником Тома Реддла, его любимым послушником, лучшим из всех слугой — но фантазии, над которыми он не имел власти, тащили его в сумасшедшие дебри. Оставаться холодным расчётливым умницей Гарри было всё сложнее, иногда по ночам он буквально сходил с ума. Иногда Гарри радовался тему, что человек, вызывавший в нем столько разных чувств, давно мертв. Парадоксальность мышления Гарри выражалась и в его отношении к принятой в обществе морали. Он не был садистом (в некоторых отношениях он был скорее мазохистом, но и об этом лучше лишний раз не задумываться) и не делал, по возможности, лишнего зла. Но всё-таки пребывал в уверенности, что ему позволено чуть больше, чем другим. Окружающий Гарри мир был эдакой игрой, его населяли неиграбельные персонажи, которые отличались друг от друга только внешностью и тембром голоса. Чувства других не заботили его, потому что он в них никогда не вникал. Важен был только он сам. И, конечно, Темные искусства. И Темный Ло... Учеба в Хогвартсе, помимо приятного чувства стабильности, давала Гарри доступ к знаниям, до которых бы он не добрался иначе. Это заставляло его мириться с вынужденным товариществом однокашников, с возвращениями к Дурслям (будь ты хоть трижды шизоидом, кому приятно, когда его мордой годами вытирают грязь?) и с лицемерием педагогического состава, чьи представители читали ученикам мораль и клеймили Темных магов, хотя сами, иной раз, бывали замешаны в диких вещах. Но им неэтичное поведение спускалось с рук. Они были на правильной, светлой стороне. А Гарри должен был шифровать свою одержимость Темными искусствами, изображая примерного подростка. Друзей Гарри заменяли Лизель, книги и Темные, содружество изучающих черные чары студентов. Была у него пара товарищей, которых он мог бы даже назвать друзьями, в противовес гриффиндорскому комьюнити дураков и клуш, с которым Гарри был вынужден проводить часть своего времени. Гарри и остальных гриффиндорцев разделяла невидимая глухая стена. Все они слишком серьезно относились к вещам, которые Гарри были абсолютно непонятны, таким как мораль, долг или честь. Он не испытывал эмпатии к жертвам преступлений, не порывался кого-то защитить от угнетателя. На уроках истории, слушая о восстаниях или войнах, Гарри размышлял о таком сугубо утилитарно, и обдумывал, как бы он сам мог организовать переворот или кровавую бойню, сколько бы это потратило магии, ресурсов, сил... Что бы это ему дало. Как сильно продвинуло бы вперёд его главную миссию жизни — раздвинуть границы магии. Сравнять себя с Лордом Волан-Де-Мортом. Возвыситься. Не случись с ним обсесии Тёмными искусствами, Гарри, вероятно, дал бы своему исследовательскому интересу развиваться в другой сфере и зажил бы совсем иначе. И человеком он, возможно, стал бы другим, не душой компании, конечно, но и не холодным социопатом. Но что случилось, то случилось. До Хогвартса оставалось приличное количество времени. Гарри задумался о том, как лучше всего будет его провести. На данный момент он тихо жил в доме Дурслей, стараясь привлекать к себе как можно меньше внимания. Ему приходили письма из Министерства с дурацками опросниками ("опишите свое состояние в последнее время от 1 до 10") и письма с соболезнованиями от незнакомых людей в связи с трагедией. Это напоминало ему о роли, которую он должен был продолжать играть, и о необходимости не вызывать подозрений. Но дом Дурслей вызывал у него тошноту. Может быть, напроситься к Драко или к Блейзу? «Возможно, смена обстановки прогонит сны. Иначе я совсем спячу» Последнее письмо от Блейза он получил сутки назад, было очень приятно почувствовать, что товарищу на него не совсем наплевать. Продолжая лежать на кровати — пока он предавался мыслям о своей жизни, покачивая ногой, успело пройти около часа — Гарри потянулся за этим письмом к полке. Аккуратным мелким почерком Забини на пергаменте было написано следующее: Привет. Слышал о том, что случилось, и у меня много вопросов, но лучше расскажи подробности вживую. О твоём истинном отношении к родственникам я знаю, так что, наверное, можно тебя поздравить. Я пишу не по этой причине. Драко прислал мне весточку на прошлой неделе. Обсосал твои новости вдоль и поперек, естественно. Но меня привлекло другое. Он очень сбивчиво поведал мне о некой идее, которая у него появилась буквально на днях, но, видимо, был от себя в таком восторге, что не утрудил себя внятными объяснениями и я так ничего и не понял. Драко пишет, что экспедиция его отца обнаружила какие-то удивительные волшебные свитки где-то на западе страны, что первый человек, дотронувшийся до них, исчез и обнаружился через неделю на другом конце страны в изменённом сознании (за что покупал, за то и продаю, это не моя цитата). Люциус утаивает содержимое свитков даже от близких, но Драко пока успел разнюхать, что речь идёт о заклинании воскрешения. Если тебе интересно моё мнение, я думаю, что перед нами пустышка и мистификация, но он весь загорелся. Не знаю точно, что пришло ему в голову, но догадка есть. Если он напишет тебе и попытается втравить в свои авантюры — слушай, я всё понимаю, но пожалуйста, оставайся в своем уме. Предлагаю снять комнаты в Косом переулке за неделю до начала занятий нашей компанией. Ответь, как будет возможность. Твой Блейз. «Твой Блейз» звучало тепло и интимно, ради этого прощания Гарри перечитал письмо многократно, но пока не сочинил подходящий ответ. Забини, как всегда, писал по делу, но даже лёгкую шпильку («слушай, я всё понимаю» было очевидным намеком на любовь его товарища к Темному Лорду) Гарри ему простил, был приятен сам факт внимания, ведь друг потратил время на то чтобы ему написать. Часть письма, касавшаяся Драко и его очередной сверх-идеи, обещала веселое начало будущего года. На четвертом курсе Драко раздобыл рецепт зелья, обещающего отпившему буст к темным чарам. Никто, кроме Драко (и Гарри, в глубине души) не надеялся на успех мероприятия всерьез, но реальность превзошла все чаяния: пятеро студентов были экстренно доставлены в медицинские палаты, вздутие живота не проходило неделями и в конце концов этот эксцесс стал частью хогвартсского фольклора. Но упоминание серьезного настроя Люциуса относительно новых свитков нет-нет да и заставляло Гарри задуматься. А что, если не ерунда? А что, если... Гарри Драко не писал, либо же письмо ещё не пришло. Даже жаль. Гарри, Драко и Блейза объединяли не только общие увлечения, но и общая склонность, хм, экспериментировать. Один случай в прошлом году навсегда привязал их друг к другу, за что тоже следовало благодарить Драко с его манерой придумывать всякую чушь и носиться с ней. Впоследствии Гарри не мог поверить, что согласился на это: трое подростков заперлись в чулане, произнесли нужные слова и сделали по глотку бурды из флакона. Этот ритуал, который Драко вычитал в какой-то полустершейся от старости книге, должен был закрепить их братство, читай, "крепкую мужскую дружбу". Получилось же следующее: каждый из них вдруг испытал необычайную лёгкость в уме, как будто его напоили приворотным зельем. В следущий момент они уже целовались втроем (Гарри и не знал, что такое физически возможно). Потом — блэкаут. Очнувшись нагими и смущенными, они убеждали друг друга в том, что ничего из ряда вон выходящего, скорее всего, не произошло, но каждого в глубине души жрал червячок сомнения. Гарри помнил из всего только руки Блейза на своей шее. Автор ритуала, кем бы он ни был, здорово потешался над ними с небес. *** Письмо от Драко пришло через три дня после того чертового сна. Букля, уровнив свиток в руку хозяину, тут же улетела по своим загадочным совиным делам. Гарри, охваченный любопытством (он находился на лужайке Дурслей и лениво занимался физкультурой, приседал, отжимался), мигом развернул пергамент. Письмо начиналось без приветствия. Дружище, ты не поверишь какой у меня для тебя есть подарок. Если стоишь, немедленно сядь!! Папины шавки подогнали нам просто охренеть что. Мой план: встречаемся в Косом (только ты и я), мутим дело. Это реально тема!!! Дальше шли несколько помарок, похоже, Драко сообразил, что приятеля нужно ввести в курс дела, но не понимал, как лучше всего сформулировать. Блейз нудит как старая баба, но я чувствую, что нас всех ждёт нечто особенное. Короче. К делу. Все всегда твердили, что заклинания воскрешения — это развод лохов, но мой батя, если бы слушался всех подряд, ничего не добился бы в жизни. У него чуйка, знаешь ли, будь здоров. Снарядил недавно по анонимной наводке людей в Корнуолл, чуваки вообще решили что он в бред впал, но нет уж! И вот представь себе, какая-то помоечная халупа, челы роются в мусоре, и тут один из них берет и исчезает с криком, таким, как будто свинью режут. Найс? Дальше ещё лучше. Пошли к месту откуда он испарился, а там сундук в стену вделан. Аж пафос за душу берет, честно говоря. Второй мужик, который дотронулся, никуда не пропал, видимо, одноразовые защитные чары. Ну на такой случай отец всегда толпой посылает на дело. Короче, нашли свитки. Кто их туда положил, зачем? Хуй его знает, братан. Важно это, что ли? Свитки папа со спецами расшифровывал у нас дома, меня не пустили, но я подслушал. Говорят — заклинание воскрешения. Нихуево? Гарри, ты знаешь, что это значит, и я тоже. Блейз пусть сидит и выпендривается, раз ему так нравится. Мы знаем, кого воскресить, чтобы блядей корёжило, а уж тебе даже объяснять ничего не нужно, а? Просто представь на минуту, что у нас получилось. Мы мечтать о таком не смели, но разве не это — конечная цель всех Темных, всех наших? И мы с тобой осуществим то, что дол... Гарри не дочитал письмо. Он рухнул в обморок, растянувшись прямо на траве и собрав пару недоуменных взглядов маглов из соседских домов. Лизель, выждав несколько секунд, подползла к хозяину и тревожно потыкала зелёной мордочкой в его мертвенно-бледное лицо.