disease

***

Я зашла в её комнату без стука. Воздух был густым от дыма мелиссы. Моя Донован сидела в кресле, задумчиво куря, и повернулась ко мне с той самой, томной улыбкой, что заставляла сердце биться чаще. Её взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по мне с головы до ног, задерживаясь на открытых участках кожи. — Как вообще обстоят дела с отрядом? — спросила я, сама удивляясь, почему это вырвалось у меня сейчас. Но мне нужно было убедиться. Убедиться, что ей ничего не угрожает. Хотя я знала — единственная реальная угроза для неё сейчас была я. Она со вздохом, полным показного раздражения, поднялась с кресла, потушила сигарету и подошла ко мне. Слишком близко. — Почему тебя волнует что-то помимо меня? — её голос звучал слегка раздражённо, но с игривой, опасной ноткой. Её пальцы схватили меня за подбородок, властно, но без боли. — Я о тебе и беспокоюсь, — выдохнула я, чувствуя, как под её прикосновением учащается пульс. — О нет, дорогая, не стоит, — она наклонилась так, что наши губы оказались в сантиметре друг от друга. Дыхание перехватило. Между нами висело это дурманящее напряжение, эта невыносимая близость без прикосновения. Я сдалась первой. Моё тело само подалось вперёд, навстречу ей. И она… она жадно захватила меня. Её поцелуй был яростным, голодным, лишённым всякой нежности. Она кусала мои губы, её язык властно вторгся в мой рот, заявляя свои права. А для меня… это был предел мечтаний. Эта дикая, неконтролируемая страсть, которую она так тщательно скрывала. Она, не разрывая поцелуя, снова довела меня до кровати и уложила на постель. Её руки двигались быстро и уверенно, избавляя меня от одежды с отточенной лёгкостью. Она села на меня, её вес пригвоздил меня к матрасу, а её руки, сильные и неумолимые, заковали мои запястья над головой. Будто бы я хотела вырваться. Будто бы во мне оставалась хоть капля сопротивления, а не только дрожащее, безвольное ожидание. И тогда она начала. Её губы обрушились на моё тело как шквал. Жадно, методично, с какой-то яростной целеустремлённостью. Она целовала, кусала, обжигала кожу языком, оставляя влажные, горячие следы на плечах, груди, животе. Её пальцы впивались в бёдра, сжимали так, что должно было быть больно, но это лишь подстёгивало огонь внутри. И всё это время она шептала. Её голос, низкий и хриплый, был единственным звуком, кроме нашего сбитого дыхания. — Моя… — её губы обожгли кожу у моего уха. — Только моя… — укус в ключицу, острый, заставляющий выгнуться. — Никто… больше… не посмеет… — её слова терялись между поцелуями, которые были скорее отметинами, заявлением прав собственности, чем проявлением нежности. В её шёпоте не было любви. Это была одержимость. Тёмная, всепоглощающая, зеркальная моей собственной. Она метила меня, как территорию, впитывая мои сдавленные стоны, мои непроизвольные вздрагивания, как подтверждение своей власти. И я отдавалась этому. Потому что в этой яростной, почти жестокой демонстрации желания я видела то, чего так жаждала — её потерю контроля. Её «болезнь», ставшей такой же сильной, как моя. Мы были двумя полюсами одного магнита, притягивающимися с разрушительной силой. Её губы продолжали свой опустошительный путь, спускаясь ниже. Каждый укус, каждый влажный след её языка был словно обжигающий иероглиф, выжигаемый на моей коже. В её шёпоте, прерываемом тяжёлым дыханием, не было ни единого ласкового слова — только безумие.  — Моя… — укус в нежную кожу внутренней стороны бедра заставил меня вздрогнуть и издать сдавленный звук. — Вся… — её язык провёл долгий, влажный путь, заставляя всё моё тело напрячься в мучительном ожидании.  Она оторвалась, и её дыхание было тёплым и неровным. Её пальцы нашли моё бельё и избавили меня от него. Наконец-то я была полностью обнажённой перед ней. Она была всё ещё в своём чёрном шёлковом халате, который скользил по её коже, подчёркивая каждый изгиб. Она была потрясающей. Неприступной и доступной одновременно. Её взгляд скользнул по моему лицу, и я не стала прятать то, что было в моих глазах — эту странную, тихую нежность, смешанную с благоговением. Я видела, как что-то меняется в её выражении лица. Лёд в её глазах растаял окончательно, уступив место чему-то глубокому и беззащитному. И тогда она наклонилась и поцеловала меня. Этот поцелуй был другим. Он был медленным. Глубоким. Почти… вопрошающим. Её губы мягко двигались в такт моим, её язык скользил медленно и нежно. В этом поцелуе не было страсти, что сжигает дотла. В нём была близость, что строит заново. Её ладони скользнули по моему обнажённому телу. В этом прикосновении не было ни спешки, ни жадности — лишь спокойное, безраздельное право обладания. Каждый её палец оставлял на коже невидимый след, утверждая реальность происходящего. Я не могла не выгнуться навстречу, немой стон вырвался из груди, когда её пальцы провели по чувствительной коже живота. — Ты красивая, Лэйн, — её голос прозвучал приглушённо, почти задумчиво. Он был лишён обычной насмешки или холодности. — Не понимаю, зачем ты каждый раз выряжалась, если надо было просто снять это всё… В её словах не было упрёка. Скорее, лёгкое, почти нежное недоумение. Будто она наконец увидела то, что всегда было на поверхности, но что мы обе так тщательно скрывали за слоями шёлка, кружев и сложных игр. Я не нашла что ответить. Просто прикрыла глаза, позволяя её рукам исследовать каждую линию моего тела. Она видела меня. Просто женщину. Красивую, как она сказала. И в этот миг её слова значили для меня больше любой страсти. — Ты меня не оставишь? — вопрос вырвался сам собой, тихий и уязвимый, застигнув врасплох нас обеих. Она замерла. Её дыхание остановилось на мгновение, а затем она медленно наклонилась ко мне ближе. Её ладони, тёплые и твёрдые, легли на мою кожу — одна под шеей, другая у самого солнечного сплетения, будто ощупывая биение моего сердца, мою жизнь, которую она держала в своих руках. — Нет, Лэйн, — её голос прозвучал с необычной для него мягкостью, но с той же стальной уверенностью. — Не оставлю. Затем её взгляд стал пристальным, пронизывающим. — Ты же меня любишь? — Люблю, — ответила я машинально, без тени сомнения. Это была не просто правда, это был закон моей вселенной. — И даже больше… — я простонала, потому что к этому моменту её губы снова нашли мою шею, а зубы впились в кожу с знакомой, сладкой болью. Это был ответ на мой страх. Подтверждение моих слов. Она принимала мою любовь, эту всепоглощающую, опасную силу, и отвечала на неё своим единственным доступным ей способом — безраздельным вниманием, физическим утверждением нашей связи. Её движения вновь стали грубее, будто моё признание и её ответ сняли последние барьеры, выпустив на волю ту самую, необузданную силу, что таилась под слоем холодного расчёта. И мне это доставляло удовольствие — не простое, а острое, почти болезненное. Это была правда нашей связи, лишённая всяких прикрас. Она спустилась ниже, и её пальцы коснулись меня. Это было вторжение. Властное, безоговорочное, не оставляющее места ни для чего, кроме ощущений. Я вскрикнула, её имя сорвалось с губ в прерывистом, задыхающемся шёпоте. Её пальцы двигались внутри меня с жестокой, безжалостной эффективностью, вышибая из меня всё — мысли, страх, саму способность что-либо чувствовать, кроме этого всепоглощающего огня. Она наблюдала за мной, её глаза, тёмные и бездонные, были прикованы к моему лицу, ловя каждую эмоцию, каждый стон, каждое непроизвольное движение моего тела. — Вот так, — прошептала она, и в её голосе снова зазвучали знакомые нотки властного торжества, но теперь они были обрамлены чем-то иным — одержимостью, принявшей свою суть. — Вся моя.  И я была. Полностью, без остатка. Её пальцы, её взгляд, её воля выжигали во мне всё лишнее, оставляя лишь суть — животную, отчаянную потребность в ней. Её пальцы двигались неумолимо. Каждый нерв, каждая клетка отзывалась на их безжалостный ритм. Я уже не стонала, а хрипела, захлёбываясь собственным дыханием, моё тело выгибалось и билось в её руках, как раненое животное. Она наклонилась ниже, и её губы сменили пальцы. Её язык был огнём, её зубы — обещанием боли, переплетённой с наслаждением. Она пила мои слёзы, мои сдавленные крики, впитывала всю мою потерю контроля, как нектар. — Никто, — её голос, грубый от страсти, вибрировал против моей кожи. — Никто не увидит тебя такой. Никто не услышит. Кроме меня.  Она не просто брала — она уничтожала всё, что не принадлежало ей, оставляя лишь пустоту, которую могла заполнить только она. И когда волна накатила, сокрушая последние остатки моего «я», это не было освобождением. Это было уничтожение. Я разлетелась на миллионы осколков под её губами, под её пальцами, под тяжестью её воли. И в этом абсолютном небытии не было ничего, кроме неё. Её имени на моих губах. Её образа, выжженного на веках. Её власти, ставшей единственной реальностью. Я была пуста. И я была полна ею. До краёв. Когда волна отступила, оставив после себя лишь дрожь и влажную пустоту, я лежала, не в силах пошевелиться. Воздух в комнате казался густым, наполненным звуком нашего тяжёлого дыхания и сладковатым запахом секса и пота. Она медленно поднялась надо мной, её силуэт вырисовывался в полумраке. Её пальцы, всё ещё влажные, провели по моему бедру, оставляя холодный след на разгорячённой коже. В её глазах не было удовлетворения, которое я ожидала увидеть. Был голод. Тот самый, ненасытный, что я узнала с самого начала. — Ещё, — прошептала она, и это не было вопросом. Её руки перевернули меня с лёгкостью, заставляя встать на колени. Я не сопротивлялась. Во мне не осталось сил даже на мысль о сопротивлении. Я была её глиной, и она продолжала лепить меня по своему желанию. Её ладони легли на мои бёдра, пальцы впились в плоть, прижимая к себе. Я чувствовала её за своей спиной, сильную и горячую, и зажмурилась, готовясь к новому вторжению. Но его не последовало. Вместо этого я почувствовала, как её губы коснулись моего позвоночника. Медленно, позвонок за позвонком, она спускалась вниз, оставляя на коже горячие, влажные поцелуи. Её язык вырисовывал сложные узоры на моей спине, заставляя меня содрогаться от новой, неожиданной волны чувствительности. — Ты вся дрожишь, — её голос прозвучал прямо у моего уха, и я вздрогнула. — Вся отдаёшься мне. Даже когда я просто… касаюсь. Её руки скользнули вперёд, обхватив мою грудь, ладони сжали её, и я издала сдавленный стон. Она вела себя иначе. Медленнее. Глубже. Будто после того, как я призналась ей в любви, она решила исследовать каждую частичку меня, каждую реакцию, каждую дрожь. Она снова вошла в меня, но на этот раз не с яростью, а с невыносимой, растянутой медлительностью. Каждый сантиметр был завоеванием. Каждое движение — обещанием. — Скажи, что ты моя, — приказала она, её губы прижались к моей шее. — Я твоя, — выдохнула я, и слова прозвучали как единственная правда в мире. — Навсегда, — не вопрос, а констатация. — Навсегда. И тогда её движения стали быстрее, твёрже, снова возвращаясь к той животной ярости, что сводила меня с ума. Но теперь в ней была иная глубина. Теперь это было не просто обладание. Это было… посвящение. В её мир. В её судьбу. В её одиночество, которое она наконец разрешила мне уничтожить. Я снова закончила под её властью и сильными руками. Сильно задрожала и громко выдохнула. Она меня удерживала, а потом вынула пальцы. Она осторожно меня уложила.  Когда наступила тишина, она легла рядом, её тело горячей тяжестью прижалось к моему боку. Мы лежали, слушая, как наши сердца замедляют свой бешеный ритм. Её рука лежала на моём животе, пальцы слегка водили по коже. Я повернула голову и увидела, что она смотрит в потолок, но её взгляд был отсутствующим. Не холодным, а… задумчивым. Я не решалась нарушить эту хрупкую тишину, боясь спугнуть то невысказанное, что витало в воздухе между нами. — Лэйн, — её голос прозвучал тихо, но отозвался громким эхом в моей груди. — Да? — мой собственный голос был хриплым. Она повернулась на бок, опершись на локоть. Её серебряные волосы спадали на плечи, а в глазах, обычно таких пронзительных, теперь была усталость и что-то ещё, чего я не могла определить. — Ты действительно веришь, что это… любовь? — она произнесла это слово с лёгкой неуверенностью, будто пробуя его на вкус, как незнакомый фрукт. Я посмотрела на неё, на следы своих ногтей на её плече, на её взъерошенные волосы, на ту уязвимость, которую она мне только что позволила увидеть. — Да, — ответила я просто. Для меня не существовало другого слова, чтобы описать ту всепоглощающую стихию, что жила во мне. Она медленно кивнула, её взгляд скользнул по моему лицу. — Это опасно, — прошептала она. — Для нас обеих. — Пусть, — я дотронулась до её руки, и её пальцы сомкнулись на моих. — Но я не хочу быть в безопасности. Я хочу быть с тобой. На её губах появилась тень улыбки. Не той, ядовитой или торжествующей, а какой-то новой, мягкой и печальной. — Тогда, возможно, — она наклонилась и коснулась моих губ самым лёгким, почти невесомым поцелуем, — мы обе безнадёжны. И в этих словах не было осуждения. Было принятие. Признание того, что наша «болезнь» неизлечима. И что мы обе, в конце концов, смирились с этим. Спустя время она поднялась. Без слов, её движения были плавными, лишёнными привычной резкости. Я слышала, как зашуршала вода в душе за стеной — её комната объединяла в себе спальню, кабинет и ванную. Царство, куда до меня никто не был допущен. Когда она вернулась, она была свежая и влажная. Теперь уже я пошла в душ, смывая с себя следы страсти. Я зашла обратно, и она всё ещё ждала меня. Она протянула мне один из своих халатов — голубой шёлк, пахнущий ею, дымом и мылом. Я закуталась в него, и ткань оказалась неожиданно мягкой, как прикосновение её взгляда сейчас. Я легла рядом и обняла её, чувствуя под ладонями упругие мышцы спины. Мои пальцы принялись нежно гладить её кожу, затем вплелись в её волосы, распутывая пряди. Я целовала её щёки, виски, уголки губ. Её тело обмякло, растворилось в этих прикосновениях, и тихий, блаженный вздох вырвался из её груди. — Я не верю, что это опасно, — прошептала я ей в губы, чувствуя, как они растягиваются в улыбке. — Я отдаю тебе свою жизнь, и ты можешь распоряжаться ей как хочешь. То, как ты это делаешь… мне безумно нравится. Её улыбка стала шире. — Да… — её голос был низким и спокойным. — Всё хорошо. Я притянула её к себе крепче, и её руки тут же ответили мне тем же, обвив мою спину. Я лежала неподвижно, боясь пошевелиться, боясь разрушить это невозможное перемирие, эту хрупкую близость, которая была нежнее любого поцелуя. Я смотрела на профиль её лица, освещённый тусклым светом, пробивавшимся сквозь шторы. Все линии, обычно напряжённые и острые, сейчас смягчились. Она выглядела… спящей. По-настоящему спящей, а не просто отдыхающей с закрытыми глазами, как это бывало обычно. Она пошевелилась во сне, и её рука бессознательно потянулась ко мне, обвивая мою талию и притягивая ближе. Я прижалась к ней, чувствуя, как её сердце бьётся в унисон с моим. Завтра всё могло вернуться на круги своя. Завтра она снова могла надеть маску профессора Донован, а я — снова стать её одержимой тенью. Но сейчас, в этой тишине, под её защищающей рукой, я знала — равновесие изменилось. Навсегда.