Кто есть кто?

«Remember... This is not just a story. This is our Future».

***

‎–  Открыть протокол дознания, начинаем допрос... ‎Пустая стена напротив засияла мутным светом проекции, что в ином времени заставило бы Айдзаву зажмуриться от пульсирующей боли за глазами. Но  нановолокна плотно окутывали зрачки – смысл пропал. Хотя чисто от привычки он всë равно схватил пальцами переносицу, глубоко массируя. Тепла или текстуры кожи, разумеется, не почувствовал. Едва ли в нëм остались какие-нибудь нервные окончания. ‎– Принято, Айдзава-сан, – отозвался сухой тон. – Ознакомьтесь с порядком проведения. ‎Ради создания хотя бы подобия на человечность безликую комбинацию кодов изобразили как строгую молодую женщину в 3D-модели. Образ еë тела в гос. форме высветился на стене и поочерëдно открыл папки. Имена, фотографии, геолокации, наборы и фирмы протезов...  Против воли встроенная в мозг система стала считывать малейшую крупицу информации, неприятно, тяжело оседающую в голове. У Айдзавы отсутствовал выбор в действиях, но он всë ещë пытался скры... Нет, нельзя так выражаться, а то механизм безопасности забьëт тревогу. Скажем так, старался не вызывать беспокойства у гадюк при власти. ‎Модель не выразила каких-либо эмоций: безучастно зависла, будто картина, повешенная, чтобы скрыть ужас под ней. Ожидала приказа. Странно, что она напоминала Немури. Сëта множество раз заставлял себя развидеть схожесть, отстраниться, но память предательски подкидывала картинки. Школьная форма, идеально сидящая на фигуристом теле; тëмно-синие волосы в игольчатом хвосте; вытянутые очки, навсегда ставшие символом еë погибшего героя. Любящая, сильная и, к счастью, не дожившая до катастроф. Мысли об этом отозвались острым жаром внутри – Сëте пришлось отвести взгляд. ‎А остальная часть каморки лучше, что ли? ‎Бетонный квадрат без окон и лишней мебели. Пластиковые стулья, требуемые вызвать дискомфорт у подозреваемых. Блоки энергии, чтобы система внутри Айдзавы не отказала. Да море следящих устройств: чего доброго, послушные робокопы сломаются и бунт учинят, или уголовники решат утаить нечто важное. И сюда его потребовали привести тех, кого хотелось спрятать как можно дальше от лап Партии. Отвратительно. ‎О, точно. Следовало пригласить участников. ‎– Включи запись и таймер, – бурчит в сторону голограммы. – Впусти первого. ‎Давным-давно правое дело, закон, обернулся против справедливости, а остатки честных людей решили притворяться, падать на лапы перед вышестоящими, лишь бы сохранить иллюзию контроля.  Пускай произошло слишком многое, чтобы жизнь считалась прежней, но он, Айдзава Сëта... Сотриголова, сделал бы всë, лишь бы защитить своих проблемных детей. Героизм – часть личности, его нельзя так просто заменить железными пластинками. ‎Осталось разобраться, что же произошло на самом деле.

***

– Если вы попадëте в толпу возле Джунглей, – этими словами удаëтся привлечь внимание детей, – то из тысячи меньше половины – люди. И только сотня от всех имеет причуды. Большущие серые глаза, обычно нервно дëргающиеся, ласково поглядывают на слушателей. Женщина и говорит певуче, стрекоча колыбелью уроки, и двигается изящно, словно рассекает воздух. Как ласточка... Да, идеально. Дети, поджавшие ноги под ничего не весящие тельца на бетонном полу, понятия не имеют, что это название птицы, и уж тем более никогда не увидят ту вживую. Но мы впредь будем звать Ласточку так: куда лучше того имени, что ей дали в Коммуне. Если признаться честно, лучше всего. Картинки в старой, временами глохнувшей голограмме показывали всего пять секунд полëта ловкой птички, но Ласточке приятно смотреть на повторе, показывая детям кадры давно погибшего мира. Там... Насыщеннее, что ли? Судите сами, как в реальности: подобранный под глаза плащ, такой же серый; блекло-чëрный респиратор с микрофоном; закрытые защитным капюшоном, пышные, разлетающиеся в стороны волосы, лишь бы не привлечь внимание. Единственное яркое пятно – осторожно зацепленная невидимка с крошечным цветком. Красный бутон нравится малышам, его всë хотят потрогать. Дети постарше понимают, что крашеная пластмасска дорогого не стоит, и близко к Ласточке не подходят. Отлично. Они рассаживаются кругом перед еë столиком заместо сиденья. В грязно-белых комбинезонах теряются так быстро, что хочется выть и гадать, не свалится ли очередной найдëныш в рудную свалку. А так все в поле зрения. Как чудно, что сегодня не пускают газ и не нужно надевать очки! Было бы сложнее. Никто не жалуется: сами понимаете, уменьшить видимость вражеским роботам надо, да ещë поднять опадающую радиацию... Хотя некоторые сегодня и в очках, и в перчатках, и в кислородных масках, похожих на намордники. Мальчишка по левую руку ходит с железным протезом вместо челюсти, но и с трубками в носу, идущими откуда-то из-за спины. В общем-то, длительное рассмотрение каждого карапуза помогает понять, что им интересна тема. Жители Коммуны редко уделяют внимание обстановке снаружи: отголоски старой борьбы с прогрессом у тех. Тогда как для беспричудных кибернизация общества – едва ли не единственный способ выжить, остальные до сих пор пытаются противостоять. Но и боятся вспоминать прошлое. Так что интерес к запретному совершенно нормален. Только девочка, неосмотрительно решившая снять капюшон с головы, чрезмерно активно задаëт вопросы. Хорошо, если бедную не проучат, отправив в цех. Маленькие там не выживают, этого и добиваются. Ещë и ярко-фиолетовая копна волос... Куда только родители смотрят?! Коммуна даëт чëткие указания: не выделяться ничем, тем более природными данными. Что сложного? – Правда, что раньше причудные люди были... героями? Неловкое "папа говорил" не смеливается упасть с языка. Замирают даже играющие непоседы. Треск работающего мотора где-то в стене оглушает сознание, а кроме него не слышно и скрипа протезов. Надо же, неоново-синие светодиоды тоже прекращают дребезжать. Минута молчания заставляет разжечься страх, чувство опасности. Ученики синхронно дëргаются и крутят головой в угол комнаты, куда не доходит свет. Волнующая улыбка на губах взрослой выдаëт опасения быть подслушанными. – Мы... Рот захлопывается с громким клацаньем виниров. Совсем не вовремя пронзительно-красный лазер сканирует помещение. Фары робота-досмотрщика просвечивают, казалось бы, насквозь. Не записывай, не записывай... Девочка должна жить. Все знают, что во время проверок лучше не двигаться, если не хочешь привлечь внимание. Но парочка подростков, недавно отрастившая длинные спины, ползëт немного вбок, будто закрывает нечто. Наверное, поэтому Ласточка и стала учительницей. Дети, они... Другие. Способны на любовь. Порой пронзает ощущение, что роботы человечнее людей, но оно с облегчением отступает во время уроков. – Юи-тян, это было слишком давно, – мягко щебечет она, как только аппарат перелетает к окну следующего этажа. Обошлось. – И беспричудные становились героями? А мы... – Девочка кашляет. Фиолетовые пряди полностью закрывают узкие, слипающиеся глаза, а маленькое горлышко судорожно сжимается. У неë ожог дыхательных путей, может, и рак, но никто не имеет средств для проверки или замены органов. Больно от одного вида. – Мы могли бы стать героями? Как же объяснить непутëвому созданию, что негоже вспоминать «грешный» двадцать первый век? Культура отмены во всей красе. Но дети оживляются: кто-то с улыбкой сплетничает, бойко вскидывает кулачок, а некоторые боязливо съëживаются. Ласточке приходится ненадолго активировать причуду, чтобы успокоить всех. Она должна что-то сказать, лишь бы не дать повод к сигналу об угрозе безопасности нового мира. Что-то правильное. – Понимаешь... Это экстремисты, – все дети знают значение слова, к сожалению, – как говорит Партия. Ущерба от их действий больше, чем пользы. А мы ведь с вами выступаем за спасение человечества? Костлявые ручки на автомате складываются в символ и вскидываются вверх под девиз. Ласточка поспешно повторяет за учениками, нервничая больше обычного. Как жаль, что суперспособность не распространяется на неë саму... Ну ничего! Она хлопает в ладоши и резко наклоняется к детям, широко улыбаясь. – Не волнуйтесь, трудные времена прошли. Партия защитит нас. «Партия каждый год стремится к уничтожению причудного гена», – не высказано. Ласточка слышит, как проверяющие роботы шумно улетают, звеня деталями, и заметно расслабляется. Пара глубоких вдохов-выдохов возвращает ясность ума. Металл еë нагрудной пластины, конечно, больно давит на мышцы, но ампул лекарств больше нет – остаëтся терпеть. Долю облегчает ритмичное бряцание круглого украшения, свисающего с шеи: каждый удар разжигает тепло глубоко внутри. Нужно быть сильной ради детей. – Хорошо. Кто расскажет суть нового закона? Ладошки задорно тянутся к потолку, трясясь от желания ответить, и Ласточку распирает гордость. Она проводит обычный урок: правила для населения, иерархия классов и, самое главное, самозащита. Разумеется, биоинженерию и бои ведут другие, опытные и старые, но Ласточка считает, что обязана вставлять свои пять копеек. Хотя бы освещать вопрос о замене протезов и уходе за ними. Группа возрастом от пяти до четырнадцати (те из старших, кто по здоровью ещë не может прописаться на заводе) с грустью провожает взглядом женщину по окончании, когда незаметно пролетают отведëнные полтора часа. Заботливую, умную и изворотливую Ласточку любят в Коммуне (по крайней мере, молодые жители), несмотря на еë вечные душевные протесты. Сейчас, плотно застëгивая комбинезон с плащом, она тепло добавляет: – И помните, вам ничего не угрожает. Стандартная фраза, которую население слышит из каждого утюга. Новостные выпуски и трансголограммы всегда отводят себе лишние секунды на глупую аффирмацию. Что удивительно, та работает. Однако Ласточке приходится дожидаться охранника, дабы не оставлять детей без присмотра. Прямо-таки нет опасности? Причудных ненавидят. Пришедшая во главу Партия давно промышляет «здоровым геноцидом»: стремится снизить популяцию одарëнных, из-за которых якобы и случаются апокалипсисы. Допускает к существованию лишь тех, у кого причуда слабая, не мозолящая глаза, или полезная власти. Например, Ласточке приятно думать, что у неë педагогический талант, который подкрепляется способностью. Причуда, будто выпуская животные феромоны, успокаивает, помогает усваивать информацию и расслабляться, зачастую завися от еë душевного состояния. В работе очень пригождается, всë-таки, ни одной драки за карьеру! Только самой жить далеко не радостно. Отвесив поклон охраннику и махнув заголосившим детям, Ласточка вылетает из кабинета. Ну, свинцово-бетонной коробки, куда по-быстрому натаскали мебели со свалки. Безвредно, как говорят свыше. Отсутствие освещения скрывает грязь и слизь, сочащиеся с щелей. Пробираться через разруху сложновато, Ласточка успевает во всëм измазаться, прежде чем попасть в лифты. Благо, там до земли недалеко: каких-то сорок этажей. Толстые платформы со скрежетом цепей лениво перелезают через сваи, угрожающе бухая. Как бы намекая, что покидать Коммуну – дело гиблое. Не зря ребятню так высоко прячут. Понимаете ли, одно неосторожное движение приведëт к «оцифровыванию»: так ласково Партия называет принудительный перенос сознания в андроида. Убийство. Как раз в метрах шести от клетки опускающегося лифта люди стоят, прижавшись к стене и подняв руки над головой. Они куда больше похожи на роботов с многочисленными замещениями, а врагами считают именно их. – Не сопротивляйтесь, – механический, прерывистый голос патрульного. – Это стандартная процедура. Благодарим за содействие. Как же. Всегда угнетает шанс, что твоë сердце поджарят шокером, а в глаз воткнут считывающую иглу для сборки очередной пустышки. Ласточка понимает, что она должна хотя бы вздрогнуть от страха, заметить пламя недовольства внутри себя, но не может. Потому что... так нужно? Думать опасно. Она поправляет респиратор и тихонечко перешагивает строительный мусор, пробираясь подальше от патрульных. Отравленная земля без единого клочка травы всë сильнее смешивается с осевшим за сотню лет пеплом, заменяя асфальтированные дорожки. Пускай на улице темно и холодно, а понять время суток можно только по встроенному в запястье чипу, на свободе Ласточке нравится больше, нежели в живом муравейнике Коммуны. Никогда не знаешь, что встретишь через секунду... Мимо проходит молодой мужчина. Нет, красивый молодой мужчина. Ни тебе синей кожи, продающейся дешевле из-за брака, ни комков из проводов в виде рук. Качественный. Воротничëк рубашки стоит чëтко вверх, а строгий костюм, омрачëнный только заплаткой, сидит по изгибам. Как пить дать андроид: вальяжно кивает роботам, чувствуя превосходство над ними, подшучивая и хихикая. Обычно подделки двигаются отлично от человека: слишком резко, заметно, чужеродно. Мимика и черты лица не поспевают за людским сознанием, выдавая искусственную природу реакций. Важнее пустые глаза. Да, они шевелятся, сужаются, но смотрят прямо, словно хищник цель выслеживает. Спутать шансы малы вне зависимости от прогресса робототехники. Ласточка обернулась, желая рассмотреть детальнее. Худая спина натягивает ткань пиджака, а рука, облачëнная в перчатку, игриво дëргает очки-полароиды. Так непривычно. Да и понять сложно, чем же отличается. Чистенькие у причудных редко гуляют, но тот и идëт в сторону Джунглей. Почему вип-андроид ошивается возле отбросов? – Ну и иди себе... – щебечет под нос Ласточка и тяжело вздыхает за маской, попискивая от агонии в груди. Ничего. Ей просто нужно раздобыть лекарство.

***

Подушка? Казалось бы, откуда здесь, в центре гражданской ответственности, могло быть что-то столь домашнее. С другой стороны, мы имели дело с Айдзавой... В напрягающей полутьме Мидория щурился из всех сил, зная, что нельзя полностью разглядеть своего бывшего сенсея. ‎Лазеры камер практически жгли тело, поэтому запрет стоял и на любые проявления дружеского расположения. Вроде бы настолько близкий человек сидел на расстоянии тонкого столика, а руки приказали держать внизу – так и не убедился в материальности происходящего. Если бы сильно повезло, Айдаза мог тепло улыбнуться или поприветствовать. Но, увы. Иначе моментально заменили бы на другого следователя, потому что обычно робокопов не отпускают на такую лëгкую работу. Обе стороны терпеливо сверлили друг друга взглядом, понимая, как много заложили в выбитое место. Они могли переждать. ‎С гадким стуком Мидория всë равно слегка покачивался на месте из-за холода внутри. Он вытерпел долгий процесс проверки личности со всеми тычками сканеров туда, где им быть не положено. Заслуживал же хоть немножко содействия? У бедного вон мешки под глазами больше и темнее фона, а кожа бледнее, чем при ранениях. Словом, вид далеко не свежий, хотя аура позитивного настроя сохранилась. Ещë бы, нервный Мидория, скребущий по гладкому пластику под собой, только и улыбался дëргающейся губой. Через пару минут молчаливого гнëта его пощадили: ‎– Готов? ‎Айдзава показал капельку настоящих чувств, вглядываясь в собеседника. Озаботился об успехе их сложной миссии, наверное.  Продолжил после кивка: ‎– Перейдëм к делу. ‎Ладони со шрамами стиснули округлую окантовкой стула, поскрëбывая ногтями. ‎– Устанавливается, имеет ли андроид модели Worker.13.Pilot с лицензионным номером 06092021 какую-либо связь с массовым убийством членов Партии по наводке с доносов, – монотонным голосом зачитал Айдзава, искренне желая послать всë и собственноручно разорвать протокол. ‎Смехотворно предполагать, что Мидории грозило осуждение, тем более уж наказание со стороны властей.  Чинуши не замечали крота под носом, только и осыпали хвальбой тайного героя. Благо, что система внутри Айдзавы, управляемая вышестоящими, мирно спала, особо не беспокоясь о допросе маловероятного подозреваемого. Хорошо, у них больше шансов повернуть процесс в свою сторону и убедить в правоте. Вы что, любезные, разве андроид общественного деятеля устроил бунт? Чур-чур. ‎–  Кто этот робот для вас? ‎Немного помявшись, Мидория выдал отрепетированную фразу. Со стороны же казалось, будто он не справлялся с заиканием. Нормальные, послушные люди побаивались допросов, верно? ‎– Это мой. . . Андроид. Я записал его на себя. ‎– Причина? ‎Зубы осторожно прикусили щëку изнутри, не дав улыбке расползтись по лицу. Мидория изображал честную невинность, хотя смущение и волнение надумывать не приходилось. Паршивая актëрская игра, если кого интересовало мнение Айдзавы. ‎– Я знаю, м-м-м, – Мидория пожевал губу, пробуя слова на вкус, – что разорившиеся фирмы продают своих андроидов, чтобы расплатиться по долгам. И по профессии чаще вижусь с, как бы сказать, старыми версиями. Мне так привычнее, да и дешевле. ‎– В финансах вы не стеснены. ‎Резкий комментарий окрасил лицо в цвет помидора. Мидория кивнул и нехотя признался: ‎– Ещë повлияло то, что мы когда-то были знакомы. Я захотел помочь. ‎– Вы относитесь к андроиду как к соратнику? – прозвучало обвиняюще, чтобы соответствовать ожиданиям. ‎Губы Мидории тихонечко двигались вверх-вниз, намекая на бормотание, но ни одна лучшая технология в комнате не разобрала слова. Вопрос с ловушкой – требовался вдумчивый, безопасный ответ. ‎– Скорее да, чем нет. Я не из эксплуататоров. Но понимаю всю ответственность, в том числе, техобслуживание и прочие моменты регламента... ‎В целом, такие фразы подходили протоколу, поэтому Айдазава как можно быстрее ускакивал от щепетильной темы поближе к цифрам. Он помог, чем смог, когда просиживал над сценарием, формулируя дырявые вопросы. ‎– Как давно андроид на территории Японии? ‎– Не так уж много: около десяти лет или в районе того. В документах указана точная дата ‎Странно наблюдать за глазами-блюдцами, выискивавшими что-то на потолке, как будто это помогало освежить голову. Так делали забывчивые ученики и лентяи, не готовящие домашку. Жар прокатился за рëбрами от воспоминаний самых тëплых лет, сколько бы раз Айдзава не отрицал. Больно... Хотя Мидорию относили к первому типу, он, безусловно, вëл долгую, предварительную подготовку, а сейчас устраивал шоу. Ни один не заострил внимание на том, что карточка осталась без проверки. Иначе система могла расшифровать и мерзко запищать, выдав подделку, чего допускать нельзя. Оставалось целенаправленно пролистывать и не смотреть на год закрытия фирмы. ‎– Есть отклонения в подчинении гос.власти? Уличение ли в незаконном? ‎– Нет! Нет, конечно, – решительно заотрицал.  – Это самый лучший... компаньон. ‎Серьëзно, ничего получше в оправдание не нашлось? Алиби, доказательства? Кто-то в старшей школе явно отдавал предпочтения другому предмету. ‎– Конкретно на вас поступали доносы о подозрительной внерабочей полит.деятельности. Разве ваш андроид не связан с этим? ‎Очередная опасная расстановка слов, от которой избавлялись лишь одной допустимой фразой. Кто ж знал, что Айдзава заранее сообщил еë Мидории. – Я не делал ничего из того, в чëм меня обвиняют. Он, соответственно, тоже. Единственная задача, что Мидория поставил перед собой, выполнена. Защита друга. Ладно, Айдзава совершенно не хотел разбираться в их отношениях и ярлыках, поэтому, ради всего святого, пускай для него они – друзья. И-и... Пропуск. Голограмма на стене вывела одобрение на смену допрашиваемых. – Вы отрицаете подозрения. Хорошо, переходим к следующему этапу. Только Мидория не испытал облегчения. Он не выдохнул, счастливый, что проблемы позади. Нет, стал серьëзней и будто больше заволновался. Какую же информацию он охраняет?

***

Нам некого спасать: мы одни

Капли поочерëдно сбрасываются вниз и разбиваются о камни. Брызги летят в разные стороны, попадают на стëкла, лампы. Смешиваются с пылью. Так идеально чистая, пригодная для питья вода падает на сточные решëтки канализации. А ведь кто-то прямо сейчас помирает от жажды... Для окуляров – если выражаться языком кибернетиков – помнящих прежние краски, видевших черноту пепельного неба, Джунгли чрезмерно цветастые. Вместо прозрачного переливания журчащий водопад отдаëт подкрашенной голубизной, а вымощенные дорожки раскрашены в розовый. Ну, что непонятного: слабовидящие, то бишь подзабывшие вовремя сменить протезы, должны различать путь в обилие зелени под подошвами дорогущих сапог. Красным нельзя. На кровь похоже. От вспышки непонятного внутри Идзуку сильнее сжимает одной ладонью своë левое заячье ухо. Переминает в пальцах хрящ, дëргает за мех и щëлкает ногтëм по пластику внутри. Всë поддельное. Улавливаете, как умиротворяющая музыка и метроном доносятся с верхних этажей. Невыносимы. Ошивающаяся выше элита обожает убаюкивающие удары гонга или мелодичные стрекотания птиц (искусственно записанные, настоящих-то нет почти). Жаль, что Идзуку приходится – ради блага! – находиться там. После побегов с работы совершенно невозможно... жить. Хочется разбить лоб о тот же булыжник, на котором и сидит. А тонкие ручейки, паутиной тянущиеся прочь от водопада, расслабляют. По ним сплавляются праздничные бумажные ангелы, тающие через секунду. По крайней мере, жажда разрушения проходит, удаëтся натянуть на лицо улыбку. И вот, занятная картина, даром, что не маслом: Идзуку, из всех сил давящий гримасу, сидит на камне, спрятав ноги, и меланхолично стукает ярко-жëлтой ракушкой о гранит. Это – его обещанный рай? Удар. Ракушка крошится в мелкие осколки. Удар. Рука комкает в кулаке силиконовое ухо. Удар. Слишком похоже на такт маятника. Удар... Частички раковины разлетаются, пальцы вдалбливаются в угол валуна. Ему бы закричать. Не от боли. По крайней мере, не физической. Он, честно говоря, скучает по ней. Тянясь за новой ракушкой, Идзуку съезжает вниз по булыжнику. Ноги роют искусственную землю, и взгляду открывается огромная лампа-шар, служащая заменой Солнцу. Ни черта не греет. А колени натужно скрипят. – Заглянуть к Мэй, почистить, забрать... – бормочет по старой привычке. В отличие от современных изысков, материал Идзуку подвержен эрозии, и не понятно, почему не меняет. То ли ностальгия играется, то ли внутренний бойкот просыпается. Чëткие знания о себе только про заячьии лапы, необходимые в беготне, они слишком уж глубоко в душе сидят. Интересная история, где простая шутка со сравнением из-за костюма перерастает в физическую почти что память о Руми (...технически, это разные виды, совсем не одно и... Идзуку, заткнись). Не только о ней, скорее о прошлом в целом. Напоминание, маяк к тому, кто он. А кто он? Кричавший о ненаучности теории Humarise. Тащивший на спине близких, чьи тела отторгают причуду после коллапсов. Нет, дело не в эволюции или бредовой концепции болезни – в более глубоком уровне, спорах со вселенским укладом. Вот честно, Идзуку многие годы изо всех сил пытается понять квантовую физику, но стоит притронуться к формулам, и голова идëт кругом. А он умëн! Без хвастовства, не поймите неправильно. Просто если тебе кажется, что уж точно понял – проснись. Нельзя достичь истины, да? Хотя попытки стоят уважения. Например, он сейчас видит каждый спрятанный в пластиковой листве летающий глаз благодаря упорному изучению. Вытянутые шары парят, сверкая торчащими проводами. Простым жителям тяжело их заметить, они не против вмешательства в личную жизнь, но Идзуку... Он помогает проектировать. Программа действий уже от зубов отскакивает. Да и какой про-герой не вычислит следящие устройства? «Про-герой». Смешно. Новая ракушка режет ладонь, сухие наросты и корки ладони расходятся от натиска острых краëв. Сжимает сильнее, пока кромка не дойдëт до мяса. Пока кровь – недавно очищенная и перекаченная – не струится вниз. Он заслуживает боли, верно? Бордовая жижа падает, смешивается с голубыми каплями и пропадает в канаве. Идзуку корчится от мысли: если судьба справедлива, то он должен мучиться от чего-то сильнее пореза. За то, кем был. И что из себя представляет. В этом его натура. Не упустит шанс спасти людей, пускай и незаконный. Как говорит верхушка? Ради спасения человечества нужно закрывать глаза на методы. Голосом матери в голове: «Благими намерениями вымощена дорога в Ад». Она никогда этого не говорила, даже фразы не знала, а всë... Ухо вырывается из захвата и дëргается торчком вверх, улавливая звуки. – Деку, лови! – Истошный вопль, летящий в лицо коврик. Зрачки сужаются, Деку прыгает и уворачивается от метнувшихся ближе камер. Проходит миг, секунда, минута? Тело в воздухе гнëтся как прут: грудь колесом, руки выставлены к голове и ноги тянутся к пояснице. Ослепляет отблеск от тупого шара в Куполе – это шарниры вместо суставов переливаются, а защитные пластины матово светятся. Немного страшно видеть в окантовке сияния, как полимер грубо соревнуется с живой кожей, а мышцы подталкивают системы усиления. Трубки, заменяющие сосуды – хуже всего. Заячьи протезы с этими массивными подушечками, цепями, толстыми бëдрами будто двигаются отдельно от туловища. Идзуку кучей валится на землю, но тут же пружинит. Мы не можем винить его за хромающую грацию: как-никак, он действительно стареет, даже если умело маскируется. Рвения не занимать. Толчок руками от ствола, снова прыжок, кувырок – попытка и спрятаться, и преследовать. Человек, кинувший коврик (голограмма, Идзуку! Плащ твой – коврик), скрывается на улице за парком. Розовый перед глазами: под ногами, в волосах у фигуры, тревожные сигналы регуляторов температуры. Со всех сторон на периферии зрения что-то опасно движется. Почти незаконно так говорить. В новом мире живые и андроиды находятся в реестре, где следят за чихами и вдохами против власти. То есть, конечно же, народа. Ага. Разбирая глубже, человечество не живëт в антиутопии: Партия с «благой миссией» пускай ужасно, но добивается единственно важной цели. Выжить. Сиреной бьющее в голове слово. Идзуку, бегущий сквозь поток костюмов, слышит только его. Интересный парадокс: вид мира сохранëн, а до спасения далеко. Потому что героев больше нет. Удаëтся быстро затесаться в группе чистильщиков. Те всегда одеты круче остальных, запакованы в слои комбинезонов с торчащими трубами и пакетами. В них легко спрятаться слегка потрëпанному мужчине с раскрасневшимися щеками. – Уважаемый, купите термопасту, уважаемый! – резкий, противный голос сбоку. Лишь по привычке Идзуку не отшатывается. С улыбкой отдëргивает руку от дилера, почуявшего наживу. Их мало, но они встречаются. Между прочим, Джунгли – чистый, яркий, умный город. Страна. Идзуку всë в толк не возьмëт, что вот этот жалкий кусок цивилизации – бывшее государство. Зато полное людей и растений. Ненастоящих. Отсутствие мусора — от бедности имущества, свет — из радиации, а нулевой преступности добиваются показательными казнями. Или слежками. Андроиды дышат Идзуку в затылок. Пока что метафорически... Проблески природы встречаются то тут, то там. На верхних этажах, в обители элиты, разбит ботанический сад, но едва ли мечтательных дошколят пустят глазочком взглянуть, а значит, рождëнные после ядерной зимы никогда не увидят цветники. И богатство нынче доказывается деревянной тумбочкой, горшком кактуса или стопкой бумажек. Остальное – пустышка, иллюзия счастливой жизни. Ногти скребут, раздирают кожу на запястье. Идзуку сам киборг. Здесь, под неоновой вывеской, в ультрафиолете ничем не отличишь от сброда, не думающего о будущем. Герои разжалованы. Те, кто ими были, заснули глубоко и надолго. Правосудие существует, чтобы пользоваться благами по заслугам. И беспричудные, ранее выкинутые из общества, сейчас – господствующие. Вот вам ирония судьбы. Мирные жители, фактически рабовладельцы, на самом деле заслуживают чести, если когда-то давно принесли жертву? Может ли Идзуку в надежде на мирное будущее позволять себе терпеть крах морали? Мерзкий-мерзкий-мерзкий... – Глаза разуй! – клацает зубами тëтка. – Простите, – блеет и отшатывается. Плечо от удара сводит. Скорее всего, у грозной женщины в ядовито-оранжевом сплавы на месте костей. Вау. За оглушающим криком мыслей Идзуку совсем забывает о ситуации. Глаза-роботы ещë назойливо парят прямо над головой, но явная угроза исчезает. Удачный момент, и небольшой коврик сворачивают, прячут во внутренний карман. Нести неудобно: одежда чуточку не располагает к припрятыванию. Нечувствительные ноги всегда голые, потому что даже сгореть не могут (попытки имеются) без очередной бомбы, боди идеально липнет к телу, позволяя изворачиваться хлеще червя на крючке. От ядовитых осадков, лезущих сквозь Купол, спасает только мешковатая толстовка поверх, защищающая остатки плоти. Это всего лишь мясо. Поразительно, сколько значения человек придаëт ярлыкам. В социуме, где каждый доживает последний день, не принято носить тëмное, прятать тело, биться за честь. Идзуку пролетает по всем фронтам и снова оказывается за бортом. Он не считает, что есть некая высшая раса, но эволюция явно принесла новый венец творения. Андроиды? Конечно, нет. Искусственное Сознание. Запрещëнное в новом мире. Людей понять можно. После катастрофы, войны и перестройки они, что прятались возле экватора, выбираются из нор в поисках пропитания. Желудок возвышается над всем. Повезло, что азиаты быстро находят выход в таких ситуациях: водоросли в основе рациона островных, черви и тараканы — у южных и центральных. Ныне Японский перешеек – остатки поверхности между складчинами – держится на этом промысле. Вон, девчушка, раскрасившая стальную руку жëлтым лаком, счастливо жуëт белковые батончики. С отдушками и подсластителями, блëстками внутри. Из чего их делают? Верно! Кишмя кишащих насекомых. Идзуку больше предпочитает каждый день давиться физрастворами. Будь обстановка спокойнее – знаете, без лазеров, нацеленных в спину – он бы заскочил в магазинчик слева. Отсюда, на главной площади, всë ещë видно водопад, но ни единый звук не долетает до поднятых ушей. Толпа заглушает. Кто-то валяется в куче мусора, прикрывая цветастой одеждой помои. Некоторые под проекторами меняют запчасти, откручивая конечности или проветривая внутренности. На фоне традиционных храмовых стен, украшенных смайликами, сиротливо ютятся школьники. Их до полусмерти пичкают новыми законами общества. Долговязый пацан пытается сбежать по искусственным соснам с ароматизаторами, но длинная рука-шланг удушающей хваткой тянет обратно. Андроиды, созданные якобы для сохранения карты разума погибших, расхаживают всюду, чтобы контролировать. «Шаг вправо, шаг влево – расстрел», как говорится. Идзуку особенно неловко говорить – думать – об этом, но длина поводка тянется в личную, сексуальную жизнь. Со жгучим, волной накатывающим румянцем он замечает совсем рядом гейшу: андроида в красочном костюме с массивными белыми цветами. Она услужливо кланяется прохожим, зазывает на чаепитие, но абсолютно каждый знает, что теперь подразумевается под часом за бумажной дверью. Нельзя назвать еë красивой, потому что вместо лица к ней прикреплена неподвижная, вечно улыбающаяся карнавальная маска. Однако покупателей выше крыши. Частично они правы: примитивную близость клеймят опасной, иногда — смертельной. Новые болячки, сложности анатомии, несовместимость электродов... Уж увольте. Но Идзуку не спешит осваивать новшества (воспламенится со стыда быстрее). С головой падает в дела, позволяя работе вытеснять чувства. Ведь это тоже способ справиться со сводящей с ума реальностью. Ему удаëтся лучше других. К сожалению, люди от природы боятся. Особенно после становления причуд катализатором Судного дня, любая врождëнная непохожесть считается причиной дискриминации. Неестественная внешность, нестандартность тела или, не дай Ками, способность – клеймо аутсайдера. Смешно, что это продвигают беспричудные, наоборот старающиеся максимально отличаться от бывшей серой массы. Роли меняются. Звон колокола. Раскатистый треск и громкий синтезированный окрик: – Уровень радиации — «4 зиверт». Процент кислорода – менее 16-ти. Под Куполом показатели в приделах нормы. Покидая его, надевайте гамма-противогазы или кислородные маски. Боязливый шëпот волной проносится через толпу после утреннего оповещения. Идзуку ещë сильнее горбится и активнее пробивается дальше, к слепым зонам. – И помните, – суровый тон в колонках сменяется на ласковое мурлыканье, – Партия заботится о вас. Конечно же. Она от большой любви отравляет население, допуская утечки, чтобы неизлечимыми болезнями подтолкнуть к принудительной кибермодификации. Живя в Джунглях, вы не умрëте в агонии, как это случается на воле, но всë равно будете подвержены угрозе. Поэтому многие выбирают запаковываться в защитные костюмы в домах. Идзуку, каждый день безучастно пялясь на узкие, многоуровневые квартирки, не видит ценности вне рисков. А чем ему дорожить? Львиную долю населения уничтожило чуть менее восьмидесяти лет назад. Любые законы мироздания пошли прахом, а страны весьма вовремя решили развязать войны, добив остальных. Тогда, в панике от полного уничтожения, лучшие умы бросились за осуществление концепции цифрового бессмертия. Всë бы хорошо, но чудом науки зарождëнные дивергенты, Искусственное Сознание – реальное, а не шаблонные подделки – после обнаружения мигом отправляются в отставку. Это милый эквивалент слова «убийство». Думаете, живым лучше? Они не чувствуют себя «в теле» из-за постоянных операций, страдают от запретов на причуды. Насильное преобразование, евгеника, лукизм и прочие прелести, выдаваемые за благое дело. Щадят полезных власти, да только лучше убить, чтобы не мучиться: распихивают по телу чипы или заталкивают органы в пустую железную коробку. Иногда Идзуку винит себя, что не примыкает к мародëрам. Не лучше ли нарушать закон, дабы..? Ухо дëргается, сенсоры предупреждающе вибрируют. Парящие глаза меняют цель, коршунами нависнув над точкой в паре метрах. Там нечто извивается, чистое, целое, но... прячущееся? Следом громогласно: – Чей это андроид?! Полное подчинение. Отправка в отставку. Убийство сознания. – Мой! – Деку орëт так, будто секундное промедление стоит жизни. Разве нет? Мысленно кляня себя, что умудрился привлечь внимание, Идзуку в последний раз выслеживает на фоне макушку пособника. «Розовый» прячется за свинцовыми щитами – тяжесть постепенно разжимает когти на сердце. Теперь уж весь фокус на патрульных. Те носят хирургические маски, чтобы удачнее мимикрировать и не искушать больных трудяг. А рядом... О чëрт. Тело прошибает зарядом, но все приборы в норме. Идзуку подаëтся вперëд и одновременно с этим врастает в дорожку. Он знает этого робота. Того, что грубо схватили под безжизненно болтающиеся руки. Воспоминания ощущаются легко и тоскливо, как солнечный, летний роман, но закончившийся и навечно запомнившийся (правда до последнего слова). Хах, даже в синтетической вариации волосы невозможно уложить. Они то разлетаются над банданой, то склеиваются в пики. Острый нос с натëртостью от очков. И, ого, костюм пилота. – Чей это андроид? – угрожающе повторяются патрульные. Напоминающий главаря группы выжидающе замирает, сканируя подоспевшего Идзуку. Прогоняет по красному списку. Мерзко, что говорит с человеком, не подумав обратиться к роботу. Виновата встроенная программа, но... Идзуку отшатывается. Его медленно окружают. Как поступить, нужно действовать, исход плачевный, страшно-... – Мой. – Выскальзывает уверенно, бездумно. Вздëрнутая вверх челюсть сжимается, скулы едва не сводит от нагрузки, а морщины в напряжении ложатся глубже обычного. Но единой решимости недостаточно. Круг всë теснее, вот-вот замкнëтся. Как заставить нейросеть поверить, когда у неë доступ ко всей информации Японии? Попробуем сделать нереальное. – Мой. Звучит с нажимом, беспрекословно. А затем, наконец, лампочка детектора загорается зелëным. Похоже, удостоверение личности находят, и, конечно же, они не собираются перечить подобным людям (граждане, Идзуку Мидория – один из основателей и деятелей современного мира, аплодисменты, пожалуйста). Противно. Патрульные передают задержанного, низко кланяются и круто разворачиваются, блеснув узорчатой формой, убираются с глаз долой. Как быстро меняют цель... В крепких, больных объятьях остаëтся Роди. Очень-очень злой и пытающийся улизнуть Роди Соул. Никто, чëрт возьми, кроме него не окажется случайно посередь миссии, вынуждая Деку тащить на себе прочь от проблем, смерти. Прям таки годы молодости, когда нужно бежать бок о бок и доказывать всему миру невиновность. Сейчас, пока заячьи лапы частят ударами, перескакивая улицу, ноша пытается вырваться и... укусить за ухо? Или на нервах Идзуку сам случайно затыкает кричащего. С кем не бывает.

***

Мы убегаем?

Кажется, требуется значительное время для загрузки переводчика. Роди не совсем даëт себе отчëт в происходящем и подвисает, будто подстраивается под язык, а разноязычный гомон не способствует этому. Или его может стошнить, одно из двух. А Идзуку прорывается через заросли из киборгов. Перехватывает ладонь в своей руке удобнее и... Здесь ему неожиданно мешают. – Мои благодарности и всë такое. Можешь уже отпустить, – протягивают по-родному. Столько лет не слышать голос, забыть его и вновь встретить – чудо. Идзуку не сбивается с пути, только подталкивает Роди вперëд, чтобы встать со спины. Что-то внутри приторно-мягко нашëптывает закрыть от всех, защитить. Из-за этого тело вытягивается струной, кулаки произвольно сжимаются, уши колышутся в сторону каждого подозрительного шороха. – Потом, – удосуживается-таки ответить Идзуку. Он же отпустит Роди от себя, да? Не нарушит личные границы и права на свободу... Просто держит за руку. И оттаскивает прочь от любопытных глаз. – Потом?! Тон сравним с той редкой секундой между искренним непониманием и истеричным смехом. Идзуку не может сказать точно, какой механизм заменяет бурление адреналина в «крови» андроидов, но именно он сейчас работает без устали. Фактически оба избежали очередного задержания с не самым счастливым концом (ой, как и вся их жизнь). Думать некогда. В отражении лихорадочно блестящих глаз мелькают разные живописные сектора: заводские, утилизационные, обывательские. Подальше от «слова закона» (Партии) – выше, к элите (анархии). Безопасного места в Раю земном нет, лишь меньшее зло из двух. Чëрт-чëрт-чëрт, их точно уже поймали на крючок, просто детские прятки, сердце болит... – Ты в порядке? – спрашивает не тот, кто должен. Сколько раз на уроках по спасению твердили о дежурных фразах? Это Идзуку обязан контролировать ситуацию, высказывать доверие. Но он не может покинуть горящий мост от прошлого. Роди в любой момент могут отобрать и положить под лазер, если тот даст хоть намëк на угрозу. Часто так распознают и отсутствие сопровождения. Поэтому логично, что первый рефлекс – спрятать в свою нору. Где же, как не у всех на виду? – Эта помощь нужна тебе, – тараторит он на ходу. Шорох ткани боди о толстовку, руки Идзуку, держащиеся за капсулу скоростного лифта. Трудно вспомнить, что предшествует. Возможно, Роди на секунду комично врезается в косяк, но это может быть уставшим бредом. Как и попытка спрятать что-то крупное, шарообразное за пазухой. Пускай мелькающие за кабиной краски слепят, Идзуку, наконец, по-настоящему смотрит на Роди. Долго, пронзительно, а ничего конкретного не откладывается в голове. Это всë по стеклу бесконечно крутят рекламу, благодаря чему бедных пассажиров не тошнит от цветастого фона. Она мешает удерживать внимание. Безумное количество лиловых голых тел с дорогущими вставными частями; наперебой приглашающая в туры за Купол озвучка; жëлтые пилюли сомнительного происхождения; программы релокации на этаж выше... Шумно, так шумно. Единственная константа – голос. Звук, не изменившийся за век. – Мне НЕ нужна помощь, – перекрикивает Роди, заорав неожиданно даже для себя. – У меня отправка, пора идти, – врëт и не скрывает. Пропуская ложь мимо ушей, Идзуку держит ладонь, словно иначе потеряет всякий смысл сдвинуться дальше. Свечение мягко выталкивает Роди из плоской картины мира. Его форма, тëмно-синяя, сшитая на худое тело впритык ‎— последствие голодания когда-то давно. Сейчас питаться не нужно вовсе. Хотя натянутое лицо удивительно привлекательно. Многими словами можно описывать внешность, но одну деталь, незначительную и робко скрываемую, не заменить. Тревожную от молчания полуулыбку. Уголок губ вытягивается, ползëт выше, к съехавшей на ухо фуражке; просыпается трепетное желание потрогать хоть что-нибудь. Только чтобы чëтче заметить разницу между ними, увидеть, как время меняет человека. Идзуку странно чувствовать знакомое по, кажется, чужим воспоминаниям смущение, собственную неполноценность. Из въевшейся привычки он держит грудь колесом и бросается в пекло одной фразой: – Что случилось, Роди? Ухмылка уходит – ошибка в выборе вопроса. Идзуку не скажет, что именно изменилось в мимике, но это нельзя назвать иначе, чем отчаяние. Оно скрывается за толстым слоем силикона и металла, бьëтся электрическим импульсом в проводах – там, где у андроидов набор нулей и единиц, у Роди душа. Звонок. Оповещение лифта о прибытии. Слишком поздно Идзуку понимает, что же так грызло затылок, кричало о неправильности. Пино нет. – Есть незавершëнная работа, – в точности повторяет Роди за стандартным отчëтом роботов. – Нужно идти, – для уверенности, будто с первого раза не понятно. Попытки сбежать не доходят до зелëных ушек. Плохо, не по-дружески? Вероятно, нет, раз всë для если не лучшего, то безопасного исхода. Идзуку всë равно воровато оглядывается и тащит его во внутрь ближайшей двери «сейфа» – своей квартиры огромного улья. В ней смысла мало, ведь частной собственности, как таковой, не существует. Но для Роди хочется сделать самое лучшее, помочь, даже если объект спасения усиленно сопротивляется (всех утопающих вытянут на берег, не смотрите, что они просто купальщики, плюс ультра и всë такое). Жаль, но с Идзуку взятки гладки: слишком давно не взаимодействовал с людьми, нарабатывает навыки обратно. Ну, НЕ-людьми. – И вот наш герой? Утаскивает в дом чужих андроидов? – огорошивает Роди сзади со звуком хихиканья. Язвительно, как не позволят себе говорить обычные роботы. – Я не... – Кто? Не герой, не злодей? Идзуку Мидория, ты ещë представляешь из себя что-то сильное, светлое? Другая мысль, более запутанная и далëкая, подкрадывается из-за угла. Пользование андроидами называет владением – рабством – из всего окружения лишь Мэй. А она... У всех дел по горло. Вот Идзуку, переступая через футляры и детальки на полу, пробирается в мастерскую и хватает огромный плавающий экран. Полупрозрачная поверхность не фокусируется, но пальцы уже вслепую бешено клацают, пишут, отправляют запросы. Только бы успеть. – Эй, – Роди резко появляется со спины, – у меня вылет через час. Знаешь ли, без пилота птичка не взлетит. – Твоя фирма больше не работает. – Неосмысленный и безумно точный ответ. Опомнившись, Идзуку добавляет почти жалобно: – Нет никаких рейсов. Тогда почему ты здесь? Разве Европейская система не курирует передвижения? Тем более, ну... – На пенсии? – ехидный комментарий после неудачи в подборе культурного замещения. Грязно-рыжие, больше каштановые волосы маячат огнëм среди свисающих со всех щелей плакатов-голограмм и схем с анализами. Роди рассматривает, не вчитываясь – значит, не хочет сбегать, нет никакой реальной причины сторониться друг друга. Зачем же в таком случае хилое сопротивление? – Приехал на перешеек через программу обмена технологиями, –после долгого ожидания объясняет тот, убедившись в безопасности. – Так больше шансов остаться незамеченным. Вот вам и прогресс науки. Объект исследования сам ездит себя представлять. Из-за войны некоторые острова захвачены, а после землетрясений, вулканизма и потопов Япония, некогда на пике расцвета в причудливой эре – тоненькая полоска земли. Скалы из разломов в пространстве и отравленных ураном блоков – фундамент города выживших. Блаженная доля, если смотреть на другие регионы едва держащейся воедино Земли. Северная Америка и Евразия почти не пригодны для жизни из-за запущенных в АЭС ракет. Что затем делает власть, обещающая защиту населения? Продаëт ложное спасение от лучевой болезни, пилюли-пустышки или вовсе яд. Удивительно, но человечество постепенно приспосабливается, хотя сейчас поголовно каждый имеет хроническое заболевание. Остальная часть не может быть нездоровой по технической причине, как бы не смешно. Новые изобретения не подвержены заражению. В городах их единственная боязнь... – Нет лицензии. – И в горле резко пересыхает. – Пожалуйста, скажи, тебе ничего не угрожает? Как же. Роди молчит. Бессильными верëвками уши падают на плечи, прижавшись мехом к щекам. Занятый то ли самоосуждением, то ли построением стратегии, Идзуку делает маленькие шажочки назад. Вряд ли он осознаëт, пока не врезается в пуф. Тот старый, набит слежавшейся стекловатой, но ощущается единственным спокойным местом, за которое можно держаться без боязни потерять связь с реальностью. Знаете, некоторые делают также: обставляют уютное местечко использованными кружками, прикалывают ненужные булавки в ткань, притаскивают драный плед. Создают иллюзию гармонии среди апокалипсиса. Не все согласятся, что борец за справедливость должен падать до уровня большинства. Идзуку же это просто необходимо. – Хэй... – Попытка отвлечь со стороны. Мыльный взгляд проясняется. Лицо оказывается совсем рядом, а огромные глаза, скрытые мраком холодной квартиры, вскрывают до изнанки. Деку по-звериному наклоняет голову и позволяет себе полагать, будто маленькая ложь Роди сработает. Надеяться на изменение статуса опасности. Слушать. Тон вибрирует где-то внутри груди мягко, звучно – ужасно. Словно роботы обезличенно обращаются к клиентам. Вопреки этому хрусталики ласково кружат в глазницах и топят пониманием, что таким удостаиваются лишь его брат с сестрой. Он живой? Нет, нереально. Роди Соул погиб во времена ядерной войны. Сгорел во взрыве вместе с семьëй и получил иглу в глазницу для списания карты мозга. Просто рабочая сила (Деку хоть когда-то верил в это? Считал настоящим?). – Меня правда ждут. – Звучит грустно. Продвигается ближе. Улыбка, которой спасают отчаявшихся, зарождается среди веснушек на истëртой коже. – Хах, с Пино куда легче определить истину. – Странно, что веселья ни на гран. – С кем? Гробовое молчание. Секунда. Идзуку рывком шатается вперëд, пугая вычислительные системы в чужих прицелах. Вторая. Подлетает одним ударом лап; гибкий паркет пружинит под ними. Третья. Роди хочет отшатнуться, не успевает, его захватывают. В зеленеющих глазах таится обречëнная на крах надежда. Так значит, опасения в лифте не пустые? – Пино. – Голос надколот, покрыт вязкими трещинами. Выражение непонимания. Больно. Голова Идзуку устало падает, пока не утыкается в жëсткое плечо напротив. Между ними едва ли не пропасть, но тело страшно сильно выгибается, лишь бы схватиться. Чëртовы разработчики считают себя богами, унижая и используя всех, особенно если они как-то связаны с причудами. Хорошо, когда просто вычищают из памяти любые данные о сверхвиде. Некоторых просто бросают в ад. А Роди не сбегает. Твëрдо стоит и несмело кладëт руку на спину. По ощущениям, как кувалдой пробивает, но для Идзуку — сигнал: он жмëтся ближе и охватывает на удивление громоздкими, жилистыми руками (по сравнению с тощими у андроида). Тëмно-синий костюм мнëтся со странным, не характерным для ткани шуршанием. Без разницы. Роди вздрагивает, когда предплечья сжимают его талию. Ноги от чего-то не гнутся, плохо держат (конечно, виной всему отсутствие техосмотра, а не людские чувства). И, о нет, они начинают падать назад. Может ли обернуться хуже? Совершенно точно да, но, вообще-то, быть прижатым огромной заячьей тушей – не верх экстаза. Или всë же так. Момент удара размыт, приглушëн шипением и кряхтением. Идзуку так и не выныривает из непутëвых объятий, они летят к стене, скользят на голограмму над столом и... случайно включают новости. Зелëное ухо осторожно поднимается из уютного укрытия в виде шеи Роди. – ...народный траур по членам нашей Партии. Их грешно оскверняют слухами, но мы помним своих героев, – приятное, пустое гудение андроида из 3D-модели. Пропуская удары сердца, Идзуку тянется к потайному карману толстовки, где спрятан коврик с информацией. Только не это, ещë же успевает... – Погибшие от рук бесчестных преступников не были оцифрованы. – добавляет модель, словно хоть кто-то сообщает о жертвах среди роботов. Многочисленные группы плачущих навзрыд. Женщины бросаются на землю, дети прячутся, мужчины гневно срывают противогазы с лиц. Кадр меняется. К капсулам с телами подносят растения. Богатые – по цветку. Подавляющее большинство старается бросить хотя бы по зелëному листику или деревянной щепке. Ужасающее расточительство ресурсов. Экран мигает, появляется новая картинка. Лица мëртвых уродов, не зацензуренные. Кровь стëрли, но месиво из кожи и бионики вздулось на этих свиных мордах – нет никакого «будто закрыли глаза», что пытаются внушить дикторы. Злость душит. Травит и жжëт, что в глазах и ушах пульсирует кровь. Идзуку в гневе, он не может чувствовать под пальцами ломкую ткань, разбирать звуки извне, дышать. Герои не горят от ненависти, они не должны быть настолько гнилыми. Да? –...физической агрессии: хлопок нитроглицерина, повышенные звуковые вибрации, перегрузка током, кислотное воздействие. Ложь. Слушателей закидывают подробностями, чтобы те не понимали, когда им врут. Партийники умерли в муках, уродуя тело самостоятельно, изнывая от боли, пока им насильственно проводили операцию считывания сознания. Откуда Идзуку знает? О, он по короткому взгляду определяет неудачный (ещë вопрос, действительно ли таковой) эксперимент и взлом киберпрошивки. Опыт. А ещë убеждают ростовые схемы в файле на коврике. – Вау, – не к месту выдаëт Роди. Голос со свистом, потому что в падении тот чуть не переломил бок об острый край стола. – Новояз в японском – уже традиция. Такое течение наблюдается с допричудной эры, но Идзуку не успевает выдавить эти слова. – В числе подозреваемых находятся оснащëнные мутациями люди. – Замена для термина метаспособностей. – Только что сообщили об устранëнной уроженке мутационного общества рядом с Куполом. Миловидного андроида заменяет вид развороченной фигуры. В речи нет ничего про перерезанные провода в горле (слишком похожую на робота начинку, чтобы быть чем-то иным), почти отвалившуюся голову. А комбинезон полностью запачкан лимфой термостата, волосы спутаны в кудрявые клоки, ярко-красная заколка цветка воткнута в глазницу. Именно такой откровенный треш крутят по каналам ежедневно, благодаря чему люди смотрят на свою паршивую жизнь и говорят: «О, не всë так плохо! Слава Партии!» Что-то другое видит Роди. Он сталкивает тело с себя, в сумасшедшем броске на коленях проскальзывает вперëд и застывает на полу, пялясь в полупрозрачное окошко телевизора. Псевдомышцы на его лицо лихорадочно замыкает и дëргает в страшном, неестественном выражении. Руки, дрожащие вопреки программам балансировки, тянутся к экрану, хотят потрогать и проходят насквозь. Динамики бездушно выплëвывают: – Так или иначе, потеря во благо.

***

Потроша чужую душу, загляни внутрь себя

Образ стареньких, ржавых шестерëнок часто всплывает в голове при трудном мыслительном процессе или бессмысленном ожидании. Порой от раздражающего звука ритма – это случай Идзуку. Обычные, механические часы трескуче тикают, равномерно перегоняя стрелки в обратную сторону. Такие закончили производить ещë до его поступления в UA. Чëрные от грязи, неудобно крупные и ломающие мозг при попытке разобрать конструкцию. Конечно, в комнате висит и стоит множество других, но заставить работать хочется именно эти. Тик-так. Болт с грохотом падает внутри. Скорчившись в позе креветки над лампочкой, Идзуку пытается крутить отвëрткой, смазывать лейкой. Знает, что результата не будет. Справедливости ради, он по натуре не механик, больше из другого рода деятельности. До его разума долетают комментарии Роди под руку, как стоит сделать лучше, и недоверчивые усмешки при отказе, от которых просто отмахивается. Или дело в том, что ему не хочется менять привычный уклад. Раз за разом часы ломаются, сколько не заменяй детали (с людьми также?). Скрип, и пружина сжимается. Тик-так. План, скрупулëзно составляемый неделями без сна, летит к чертям с момента встречи. Андроид-то ни в чëм не виноват, но добытая информация теперь как мусор, очередных мудаков возводят до культа, а Деку не помог тем, кого пачками складывают на операционный стол. А Роди... Кажется, он переживает лишение чего-то нестерпимо важного. Та жертва за Куполом. Тик... – Так! Мы должны найти хоть что-то. Покажи, – приказные интонации слышатся через слог. Очередное нарушение типичного поведения. В мëртвой тишине и с задержанным для успокоения дыханием Идзуку в пятый раз протягивает полотно голограммы. Отчуждëнно наблюдает за чужим смятым, выкинутым пиджаком и болтающимся, ослабленным галстуком. В это же время отражение со стекла часов неприятно пялится в ответ со всех сторон, хотя пару секунд назад, кажется, именно Роди облизывал взглядом фигуру за работой без такого жуткого гнëта. Жаль, это не то, что интересует больше всего, спросить хочется о других крутящихся в голове вопросах. Ладно, пластырь нужно сорвать одним рывком: – Кто она? Ещë до завершения ударяет словами в оскале: – А ты не понял? Окей, они это проходили, смогут и во второй раз... Держась за шаткие мантры спокойствия в голове, Идзуку барабанит лапой по стулу. Подушечки из красной подложки мелькают в синем свете, что довольно мило, напоминает извечные ботинки в детстве. Сентиментально. Впрочем, его проницательности хватает для понимания: перед ним сидит самый настоящий девиант, к тому же ищейки Партии жаждут крови Деку, а третья сторона вылезла в борьбе общества, потому что преступления не согласованы даже с радикалами. Однако те пресловутые шестерëнки упëрто не сходятся, буквально и фигурально. Чего-то не хватает. – Догадываюсь, – говорит расплывчато. – Значит, правда. Пораскинь мозгами, – Роди произносит так, будто желает кричать в панике, но сдерживается из вежливости. – Грубо... – Идзуку издаëт потерянный звук. Припоминая смутное прошлое, Роди и там неохотно делится личной жизнью больше, чем требует ситуация или яркий характер. Похоже, для выяснения время неподходящее, раз миссия провалена и подробности затаены ‎— попробует позже. Вопреки адекватным рассуждениям мозг жадно требует пищи, разгадки, причины доверять, но ещë слишком рано. Дабы не разломать часы окончательно (и не задушить гостя), Идзуку приходится заставить себя отвлечься. Хм, им нельзя высовывать нос лишний раз до того, когда приготовятся документы, а возиться с приборами не выходит... Найдëтся ли способ лучше, чем отдраить нору до блестящих чистотой дыр? Определëнно. Но, эй, людям иногда нужно дышать чем-то кроме пыли и металлической стружки. Плюс, о чëм не сильно хочется говорить, немного странно представлять, что за последние часы впечатление Роди о старом знакомом складывается из настолько фиговой, запущенной обстановки. Чуточку стыдно. Пока другой разбирает голограмму на атомы, Идзуку достаëтся простой ритуал: закинуть одежду в шкаф дезинфекции, облить едкой химией все неорганические предметы, запустить очистку воздуха. Клапаны на потолке смешно высовываются, крутятся и с щелчком всасываются обратно. Как моллюски. По факту, ничего более и не требуется, но Идзуку просто чемпион в заполнении личного пространства всякими вещичками с помойки (ой, относится ли сюда Роди?). По-детски радуясь, он жмëт на треугольные чëрные кнопочки, измывается над системой умного дома, используя по полной. Вообще, встряхивать извращëнно-современную версию татами с помощью шатающегося пола – блажь и спасение от рутины. Шелуха от аппаратов и белые колпаки маркеров катятся в мусорку сами. Это мечта многих совсем чуть-чуть ленивых людей из прошлой эры, но печально, что проблемы не могут исчезнуть также. Удивительно, современные квартиры обустраивают с искажëнным пониманием традиционного стиля, немного напоминая вкусы Тодороки. Вместо гэнкан вас встречают огромные станки обеззараживания и дополнительная бункерная дверь (паникëры опасаются новой ядерной угрозы, упс). Сверхпрочные пласты, стилизованные под фусуму, огораживают главную, гостевую комнату от бытовых углов. У Идзуку везде раскидано нереальное количество сидений. Порой он шагает по ним, словно на островки перепрыгивает, когда непрестанно работающий мозг нагло требует чего-то эдакого. Роди вон вальяжно сидит на парящем благодаря магнитам табурете, свернувшись в запутанной, неудобной по виду позе, хотя и не жалуется. Стоически игнорирует мягкие, удобные сидушки, штудируя скудные записи произошедшего. Ладно. Стоит забыть про это на время, придумывая план дальнейших действий. Печально, но ныне ни в какую соседнюю страну им не сбежать: их нет. Резким поворотом головы Идзуку проверяет, в насколько ужасном состоянии развешенные списки с именами и винтажные постеры (времëн его молодости, да, со Всемогущим). Хотя доска для расследований однозначно более захламлëнная. В этих мелочах живëт Деку: вещи из разных эпох, все слишком тëмные и блеклые для желающего ослепить мира, зато дающие пространство его клубку мыслей. Без наслаждения он вздыхает и плетëтся снимать показатели с солнечно-радиационных панелей – это новое неприятное будничное занятие. А вы что хотите, заставить с тряпкой и шваброй бегать? Нет, реалии куда скучнее, монотоннее. За исключением обязанности поливать тайный садик живых, без единой крупинки пластика, цветов. Буро-красные отростки постоянно требуют вëдра воды, а синие монстры чахнут, если Идзуку вовремя не подвинет к ним ультрафиолет. Обнаглели в край, но так приятно прикасаться подушечками пальцев к дышащему, настоящему. Особое умиление и смех некоторых знакомых вызывает ферма червячков – одних из малочисленных живых организмов, переживших ядерную зиму, – в плëночном аквариуме. Роди просто ещë не видел, чтобы выдать каламбур. Пока питомцы, радостно хрустящие биомусором, виляют склизким телом и зарываются глубже в грунт с пеплом. Не помирают пачками в последний месяц – успех. Куб с червями украшен голубым стикером с надписью детским почерком: «Eri». Руки опасно дрожат, и Идзуку сбегает на кухню, прижимаясь к холодной стенке. Ладони сжимаются в кулак и расправляются по несколько раз от нехватки сенсорных ощущений. И воздух плотный, как вода. Зато рядом горячий чайник, куда можно прижать нежную кожу – он обжигает, но встряхивает в момент. Странно, что среди изобретëнной утвари только этот котелок отдалëнно напоминает вид дома, а не памятная посуда. Нечто старое, уютное, связанное с матерью. Уборка продолжается, и со злобой в мусорку летят испорченные продукты: капельницы, капсулы с БЖУ, антифризы. За съедобное может потянуть только желейный, пахнущий клубникой батончик. Мило? Так для не знающих, что блок сделан из усатых обитателей с ближайшей свалки и приправлен разорванной бумагой. Батончик спасается от падения в дырку с отходами благодаря рекламе, неожиданно высветившейся. К сожалению, каждый дом законодательно обязан содержать информационную панель, что представляет собой надëжный источник и устройство оповещения, а крутит всякие байки. По факту, у Идзуку рядом с термометром, над мусоркой, постоянно крутят сомнительную рекламу. Хорошо, лишь бы не объявления в Национальный розыск. Ну-ка, что там сейчас? О, женщина в ней, разумеется, заслуживает внимания. Узкие глаза с длиннющими стрелками смотрят в душу, а от наклона вперëд никакое богатство форм не скрывается. Чрезмерно короткий для привычного кимоно воротник больше облегает и подчëркивает явно подрисованные в редакторе шары бюста. Сплошная пошлятина: текст с призывом прямо в ложбинке. Идзуку отскакивает. Не то чтобы ему не нравятся женщины вообще, но... Не таким кричащим образом. Модель ни в чëм не виновата. По большей части жаль еë, которую наверняка обязывает убийственный контракт. Если кто-то думает, что капитализм – вершина аморали и дно гуманности, то ура, у нас антиутопия похуже. Идзуку уже хочет завесить изображение дырявой тканью из уважения, когда экран вспыхивает чëрным. Четыре секунды, и на пустом фоне появляется: «Партия спасает вас». Минута, и вновь нагие модели. Абсолютно не слушающейся конечностью он пытается потереть зудящую точку на лбу. Увидев проблеск надежды из-за Роди, чертовски трудно мириться с происходящим. Когда-нибудь это закончится взрывом. Очередной войной, революцией или мирной реформацией, а может быть, всеобщей погибелью. Стабильность, пускай такая гнилая, особенно она, всë-таки помогает накапливать силы. Вряд ли Идзуку доживëт до момента, когда всë рухнет и полетит в Тартарары (он сомневается, доберëтся ли до этой точки хоть кто-нибудь). В нынешнем он и дальше механически расхаживает, прикрываясь уборкой и на самом деле просто сканируя глазами пространство в боевой привычке. Но слышит топот. Не настолько громкий, какой вызывает робот или киборг – постукивающий, скрежещущий, с нетвëрдым перекатыванием. А затем уже грохот скачка высокого тела и восторженный голос: – Кто это?! Оу. Такое чувство испытывают старшие братья и сëстры, вынужденные знакомить чадо с шумным типом-слеш-другом? Панически мозг Идзуку подбирает ответы. Что назвать? Серийный номер, класс, фирму, детали прошивки... Хочется промолчать. Не существует ревности к робопитомцу, а Роди заслуживает доверия, но в животе всë равно бухает тяжесть. А если повредит, напугает, разрядит? Многие выбирают железного компаньона как раз из страхов, нынче же тяжело содержать дышащих любимцев, следить за здоровьем. Червячков тоже жалко, но, эм-м, любвь к ним не пылает, лишь научный интерес. Временами Идзуку задыхается от осознания: рядом никого нет. Такую жизнь нужно прекращать. Деку выбегает в главную комнату и лепечет: – Каччан. Очевидно, не Кацуки Бакуго. Вы знаете, что чувства, ностальгия и прочие превратности возраста заставляют давать значимые имена. Давным-давно куплен на рынке за Куполом маленький щенок, биокомпонентами похожий на тех собачëнок, сделанных из шариков. Палëный продукт выдаëт себя раз через раз: болючий, громкий взрыв при первом подключении и частое барахление. Из-за дребезжания деталек ласковое бухтение звучит как истеричное рычание. Чем вам не Кацуки? У присевшего на колени Роди плохо видно лицо. Складывается впечатление, что тот очень хочет вставить комментарий, но держит себя в узде. Стоит повернуться всего на пару градусов, а в поле зрения уже попадает грустный изгиб губ и обречëнный взгляд. Конечно, любой признак быстро стирается, хотя Идзуку всë равно бормочет, анализирует мимику. И его осеняет: – Ты помнишь Бакуго. Но понятия не имеешь о Пино? Надежды на объяснения рушатся. Роди подхватывает на руки несопротивляющегося щенка, осторожно рассматривая. Бока у того выкрашены баллончиком в ярко-оранжевый и подрисованы игольчатыми линями. Милая, горькая попытка напомнить о друге. – Нет. ‎— С ходу тяжело сказать. Вместо короткого отрицания Роди должен отшутиться, что-то на подобии: «Ц-ц, сто миллионов утром, ответ – вечером». А он держит тявкающую собаку, нежно надавливая на грудинную пластину, пытливо изучая. У Идзуку жутко потеют ладони от несправедливости, непонимания, деть бы их куда, спрятать, самому уйти; чешет о бока, поправляет прилипшее боди... Поздно замечает тубус под носом. – Забирай. – Настойчивое встряхивание рулона. – Ничего полезного. – Что ты..? О боже. Теперь из головы вылетает чаще. Идзуку только-только начинает вспоминать о коврике – снова. То и дело ворчит на Роди, будто андроид способен контролировать, какие части сознания и ДНК безжалостно выдернут; а от своих мозгов ‎— одно решето. В отличие от несчастных резервных копий в роботах, Деку – беспомощный, как шепчут за затылком – виноват сам. Во всëм. Он забыл, и... Громкий лай возвращает на землю. Или тот факт, что Роди интенсивно трясëт его за плечи, разумеется. – У тебя давление сто сорок на девяносто. Ха, явно не хуже хронических болячек! Не то, чем обычно гордятся. – Прекрати. – Шипение сменяется мягкостью: – Не читай мой организм. Я... Предательски ноги не выдерживают груз протезов и сгибаются. Совсем не поэтично Идзуку падает вниз, попискивая, и потирает место удара. У него никак не выходит успокоить перегруженные системы, проблемы которых продолжают всплывать с появлением Роди (похоже не столько на панику, сколько на необъяснимую радость, некое воздыхание). Щенок вырывается из рук, глухо лает и носом тыкается под хозяина, наконец оттаяв от длительной спячки в пустующей квартире. Идзуку заторможено, не контролируя себя, гладит его и бодает лбом жëсткое колено перед собой. Уши скрывают краснеющее лицо, надëжно пряча от того единственного, кто способен понять. – Сколько мне лет? – обескураживает вопросом и почти не живым голосом. Каменеет, понимает, что ответ будет плохим определителем. – Нет. Сколько тебе? Сказано не к месту. Но Идзуку требуется знать, и без того винит себя... Он делал кое-что плохое. – Тридцать шесть, – без оговорки. Хотя он совершенно точно не ведëт себя всецело зрело. Затем медленнее, не так решительно: – Двадцать четыре. Двадцать два? Я не знаю... Его глючит. Гляди заискрится от мыслительных потуг. – Тридцать шесть? – волочит на языке, опираясь щекой на округлое бедро. – С того момента началась запись, наверное. Тебе не сделали старое тело, да и разум записали явно молодой... Технически, в своих-то годах Идзуку не должен судить о возрасте. Относится к тем, кому обновляют нервную систему, подтягивают сердечно-сосудистую, а не выбрасывают с глаз долой, что ожидает отслуживших срок андроидов. Решение с перезаписью вполне логичное, хотя болезненно осознавать, что биография подправлена в цифрах. – Ну, пилоты обязаны быть приятными глазу, – догадывается Роди. Тихонько, но Идзуку улыбается. Бледные губы дрожат от качелей эмоций и дурачества. – У тебя выходит. Красивое... – бормочет без задней мысли. Вмиг алеет после осознания, отчего бешено работают регуляторы у головы, успокаивая волну жара. Он лишь крепче охватывает вытянутые струной колени. – То есть!.. Хорошо сделано! Да. Оговорка случайная, без цели сменить тему или вывести из колеи. Поэтому Роди тоже улыбается краешком губ и зарывает пальцы в зелëные кудри, тянет слегка. Как кота – кролика – чешет за ушком. А Идзуку вовсе не против, только активнее приваливается. Всем утопающих нужна соломинка. – Прости, – дурная привычка Деку извиняться. – Нормально. Ты напоминаешь... Две пары глаз косят друг на друга с надеждой. Удастся? У них всë получится? Щенок грозно лает, бросается и выводит из транса. Идзуку наконец отползает, на что Роди загружает кристально понятный вид сплошного недовольства. И ведь отнекиваться будет, что вовсе не хочется и дальше ютиться в объятьях. На это не обращают внимание: Идзуку в руках вертит Каччана, проверяя крепления пластин. Ноготь ковыряет клейкую полосу, пока раздаëтся извиняющееся: – Я тоже мало знаю, но могу попытаться помочь. Вспомнить. – В надломленном звучании читается ласка по отношению к Роди, но жëсткость и твëрдость в направлении всех остальных. Атмосфера как раз располагает. Окно, рубящее вид на город, показывает сплошную темень и отражение красно-жëлтого на небе-куполе. Цвета, к слову, наводят на лающие мысли. – Ты убил? – Бестактно, от плеча, но надо разобраться на берегу. Так, на всякий случай. Кажется, кто угодно, но не Идзуку готов высказать такое вслух. Не подвергающий сомнениям друзей, он будет объективным, не станет обвинять в злодействе того, кто страдает от давления мнения общества. Тот же Хитоси чего стоит после фестиваля. Тогда зачем? Помучить? – Нет, – голос Роди настолько ровный, что пуст. Может, его и пугает само предположение. Что ему делать, если единственный, способный претворить желаемое в реальность, не поверит? А ведь многое сходится. Роди скрывается от патрульных, не числится с японскими лицензиями или другими карточками – не такая уж редкость у второго сорта или бунтарей. Его история мутна и завешана полотном, зато ясно преступное прошлое и откуда-то знакома случайная жертва, женщина без лица, узнать которую в таком состоянии не близкому трудно. Слишком резкие реакции, требование информации... Взглянешь на пересказ, и в голове уже светит ярко-алыми, как фонтаном брызжущая кровь, буквами: «Опасно!». Факт девиантности едва ли упрощает. Когда наше общество снизойдëт до сделанных не по трафарету? – Верю, – разрушает любые опасения. Редко Идзуку показывает одну въедливую частичку характера. Зацепившись за неприятный вариант, мозг настаивает на тщательной проверке всех путей. Аналитик и в криминале аналитик. – Ладно. Бросим это, хорошо? – говорит Идзуку, понимая, что ни один из них не последует просьбе. – В конце концов, нельзя падать духом: сегодня мы бы отмечали Гандзицу. Если бы не... Крутой поворот русла разговора тормозит Роди. Не дольше секунды информация добывается из недр механической головы, но роботам тоже трудно подбирать фразы. Чего ещë ожидать от зелëного садиста? Со следующим взлëтом на качелях его закоротит и превратит в груду бесполезных деталек? (Маленькая догадка, что Идзуку хочет добыть себе материалов и просто измывается, чертëнок...) – А католическое Рождество в Японии не празднуют? – вываливается раньше обработки сказанного. Удивлëнные глаза совëнка поочерëдно моргают ему снизу. – Я что, сломал твой протокол? Роди захлëстывает горечью и паникой, льющимися из вопроса. Взбалмошный Идзуку пытается ухватиться руками выше, дëрнуть за пояс или штанину, но вошканье умело останавливают. Переживания кажутся искренними, так странно. Роди же пожимает плечами, хотя, стоя в уютном бункере, остро ощущает, что именно сейчас – правильно, а разговор одновременно душит и спасает, как оно и должно быть. И уже до Идзуку доходит, что вопрос про Гандзицу серьëзно остаëтся в силе и с ожиданием ответа. Дело не столько в теме, сколько в грузе, которым удерживается хлипкое, компьютерное сознание на поверхности. В живом общении сложно сопоставлять сразу все данные, тем более, если они из другой культуры. – Почти, – сдаëтся Идзуку и рассказывает: – Рождество как... второй день для влюблëнных. Мы новогодние праздники иначе называем. Что, в твоей базе данных этого нет? Мрак ложится на глаза Роди. Он пробует отвернуться (почти невозможно с рыбой-прилипалой на коленях), чтобы скрыть... страх? – Есть. – Прости, – повторяет и парирует. Неуютно. – Знаешь же, передо мной нет смысла. Важно отметить, что Роди ни в коем случае не борется с особенным, покалеченным выражением чувств у Идзуку, не просит прекратить извиняться. Всего лишь показывает сущность ситуации. И вот тогда Деку оживает. Понимает, что использовал чужие ноги вместо подушки и держал возле себя, успокаиваясь. Совсем не думая о другом. Он приземляется рядом с щенком и неуклюже переключает внимание с помощью ковыряния в инструментах. Каччан, пусть сдержано, виляет хвостом. Морда злобная, скалящаяся, а лапы так и пружинят от нетерпения и ожидания ласки хозяина. Всë-таки очень многие в жизни Идзуку счастливо обременены двойственной натурой, аж он сам. Пожалуй, куда легче с Пино рядом. Жаль. До щемоты сердца больно видеть Роди, не до конца похожего самого на себя, словно плохого актëра в автобиографии. Он кричит ухмылкой, когда загнан в угол. Отдаëтся эмоциям ярко, сгорая в защитном порыве. Расхаживает в лëтной форме и вздыхает, смотря на небо (как прибывший откуда-то свыше, далëкий, божественный... Прекрати нести влюблëнную чушь, Деку). Нравится глазу: высокий, точëный, с добрыми руками. Да, щемит. – Ты видишь его во мне? Глупо. Вау. Идзуку всë это время в упор пялится. Он мечется, бросается с паяльником к псу, откатывается обратно, мотает головой. Ой-ой, отрицать бесполезно. – Глупый герой, – ехидно дополняет Роди, нависая сверху, ждëт такой же агрессивной реакции. Сто раз перевитая синтетическими нитями толстая мышца за рëбрами, именуемая сердцем, подводит. Мозолистые и потрескавшиеся руки Идзуку прижимаются к груди, выцарапывают там дыру. Он съëживается от дискомфорта, как никогда скучая по детству. Потому что тогда мог его обнять на порыв отчаяния, рассчитывая окутать теплом. А сейчас есть смысл? Робота-то. – Пускай так! – обескураживает громким шëпотом. Не гневным, скорее внушающим веру. – Для меня ты живее многих. Улыбается, гад (зачеркните, Роди не назовëт своë солнце подобным образом). Лучисто сверкает зубами и, вооружившись паяльником, выражает искреннее убеждение. Чуточку угрозу, куда без неë. Эдакая статуя Фемиды: и кроваво покарает, и приютит заблудших. – Что... Если хруст шеи не слышно, то благодаря умелым разработчикам. Потому что Роди, отскочивший на эмоциях назад, на скорости разворачивается только головой, благо, не падает. А надо бы. От зрелища у Идзуку вырывается нервное хихиканье, и все в комнате сдаются. Ему бы закутаться в громадный, мохнатый плед и заснуть под весом андроида. «Совсем как Айдзава», – проскальзывает шальная мысль. – Какой глупый герой, – дублирует Роди нежно-нежно, что становится похоже на самую любимую похвалу.

***

Капля за каплей. ‎Бам-бам-бам. Так звучали железные плитки от насильного вторжения. Если бы допросная не была напрочь изолированной от мира... Если бы дождь всë ещë мог идти таким, каким его помнили, то было бы легко с ним спутать. Увы. ‎Жидкая начинка, поддерживающая упругость у подобия человека и устроняющая коррозию, стекала на пол. Постепенно подползала в лужу в ногах Айдзавы, тошнотворно напоминая раскрашенную кровь. Которую он проливал своими руками. ‎Лазерная отмычка осторожно прокручивала крепления задней части шеи, вгрызаясь обжигающими коготками между позвонками-шарнирами. Монотонная, точная работа. Никаких отклонений или осложнений. Только вскрытие карты мозга и «чëрного ящика». Пугало ощущение, будто и людей в комнате не было. Один недоробот монтировал другого. ‎Правда ли Айдзава имел волю делать то, чем он занимается?  Внутри ведь кроме прошивки в чужую угоду ничего нет (так он думал, разочаровавшись во многом). А андроида внизу и вовсе отключили. Прямое доказательство полного безразличия к их потребностям со стороны власть имущих. ‎– Репродукция была успешно загружена. Желаете преступить к демонтажу? – неожиданно напугал возглас системы. ‎Если бы голос не был изначально записан безучастно офисным, Айдзава бы клялся, что услышал нотки веселья: радость от прерывания мыслей и вопиющие предвкушение. Где-то засчиталось плюс одно очко в пользу списанного образа Немури. ‎– Открыть цепь памяти, – отдал приказ, взяв себя в руки. ‎Яркий свет свернулся в трëхмерные рельсы ДНК. Поплясал на месте, увеличиваясь и уменьшаясь, а затем вспышкой отъехал в сторону. От брошенного бессознательной кучей андроида потянулись мелкие звенья, паутинки, слепя цветом. Айдзаве казалось, что он, протянув руку к модели, запутался и увяз. При касании его рецепторы кричали о чëм-то скользком и холодном, когда изображение не могло таким быть. Вроде похоже на человека, а на деле чужеродная конструкция, безликое чудовище технического прогресса... Ха-ха, смешно, Сëта.  Ты же и сам «ненастоящий». ‎Излишне эмоциональный стук кулака об стену вынудил плавующее в воздухе дерево распасться на кубики-плашки, в каждой из которой хранились файлы. Создание, связанные экземпляры, хозяева... В этой простой на вид координатной плоскости, среди ноликов и единиц, скрылся секрет возрождения людей. Надо же, кем мог стать Айдзава... Если бы не попался на крючок из-за своей причуды, будь она проклята. ‎То, что раньше служило уздечкой на непослушных школьниках и гарантом усмирения злодея, стали использовать как мерзкое оружие. Даже теперь Айдзава проводил калибровку, копался в мозгах робота, чтобы выявить малейшие отклонения и доложить. Нисколько не облегчало их маленькую аферу: ему необходимо вычеркнуть из списка подозреваемых вторую фигуру, прежде чем начать поиски настоящих виновников. Будто он не знал. ‎Раз, два... Сознание врубилось быстро, словно нажал на кнопочку лампы. Со всë ещë вскрытым черепом. ‎Глаза у того большущие, выпученные. И зрачки напуганно метались, как если бы выбирали между «бей или беги». Айдзава не винил андроида: сам бы побежал подальше от безнравственных шарлатанов, только миссия приковывала к месту. Беспокоили ли подобные терзания роботов, правда ли они мыслили?  Чувствовали, задовались вопросами, надеялись освободиться? Там, где у Сëты химические процессы и нечто под названием «душа», у Роди Соула... ‎Чесалось. Неприрывный зуд скрябал оболочку изнутри и распирал органы. с таким ощущением он бы с радостью содрал кожу и выбросил постирать, пока паразиты внутри не сдохнут. Вот бы почесать мозг. Коробочку-то как раз открыли, только пальцы протянул и. . . ‎Заряд электричества на мгновение сжëг пластины внутри и подкинул на месте. Ага, нельзя. ‎Роди дëргался, трясся в припадке, но послушно пялился в стену, которая была не больше десяти сантиметров от кончика носа. Кто стоял позади – загадка. ‎– Инструкция зачитается единожды, вы не сможете ссылаться на укрытие списка прав и обязанностей. Непослушание приравнивается к признанию в подозреваемом деянии, – мутными формами зачитал кто-то усталый. ‎Стараясь не подписать себе смертный приговор, Роди игнорировал свербëж с присоединившимся ярким звоном. Через слово вникал в правила: аппарат следит за соответствием между командами и импульсами в программе. Своебразный детектор лжи. Для тех, кто не имел пульса. ‎– Вы должны повторять слово после вопросов, – дополнил следователь под конец. Странно, что так медленно, не тянул же тот с участью?  – Мы начинаем. ‎Конечно, нет. Никто не заботился о всего лишь железных банках. Свалки пестрили устранëнными моделями, потому что девиантность в одиночку скрыть нереально, но Роди всегда любил разгадывать головоломки. Он смотрел в сканер и знал, что уже победил. Ему не требовалась забота. ‎Ах, публика жаждала концерта, точно. Коршунам подавай пугливого работягу, не успевавшего обработать сложные данные. Роди выдавил из себя с дребезжанием: ‎– Что?  Нет, пого-... ‎Не успел он договорить, как перед лицом включилась запись статной женщины в форме. Только лица у неë нет. И звук шëл не пойми откуда: ‎– Тебе хочется подвергать граждан опасносои?  Связаны. ‎Незаметно поморщился из-за фамильярности, хотя давно должен привыкнуть к такому отношения, ещë в Оттеоне. Тянуть с ответом нельзя. ‎– Связаны, – говорил невнятно, будто тело ещë не до конца проснулось. ‎– Тебя учили выражать любовь?  Связаны. ‎За спиной начались непонятные шорохи, ранее беззвучный надзиратель шумно задышал, отвлекая от слов. Роди держал руки внизу, когда хотелось просто заткнуть уши, свернуть их в трубочку, и делал то, что от него требовали: говорил. Играл роль андроида. ‎– Ты жаждешь причинять вред властям? Партия. ‎– Партия, – без раздумий. ‎Он осознавал каждую судорогу своих псевдомышц, мог указать пальцем, когда и где загорались столбики матриц, но сдерживал. ‎– Ты верен своему хозяину?  Связаны. ‎Повторил. Образ Деку – всего в крови, саже и смеющегося со слезами на щеках – зажигал теплоту и улыбку. Вокруг него крутился мир. Жаль, потому что всë безжалостно заглущено для собственной безопасности. Верность – маленькое и слабое слово. Слишком простое, когда нужно описать их связь. Сложное для новых порядков. ‎– Ты пособничаешь сторонникам революции? Связаны. ‎Заминка. Назвал бы Роди так ИХ? Боковым зрением он отметил, как запрыгала развëрнутая карта, меняя масштаб разных участочков дерева. Так, собрался, сказал. Ну же! Датчки почти врубили сирену и: ‎– Связаны. ‎Женщина на записи продолжала, словно и не случилось ничего важного. Никакой передышки. ‎– Ты когда-нибвдь хотел испытывать настоящие чувства?  Связаны. ‎Тотчас Роди повторил. Он с давних пор делал это, что толку от мечт? Тем более, у него было кое-что (или кто) покруче. Конечно же, машины этого не понимали. ‎– Ты доволен своим положением? Партия заботится о нас. ‎– Партия заботится о нас, – процедил, крепче сжимая пальцы. ‎Как глупая марионетка повëлся на нескрываемую индоктринацию. Самое противное, что и не сопротивлялся, лишь бы добить сценарий до конца. Ещë улыбнулся под конец так озорно, чарующе, словно заверял в лучшем исходе. Потому что оптимизм прописали в его коде. Персонажи всегда слушались создателей, да? ‎По крайней мере, его противники убеждены в этом. ‎– Пройдено. – Очевидно, следователь продолжал сверяться с протоколом. – Хорошая работа, продолжайте сотрудничать с нами. Свободны. ‎Улыбка Роди трещала по швам и ползла шире. Он заволновался сильнее. Что, чëрт его дери, творил коп? ‎Хо-ро-шо. Вышло лучше, чем могло. Айдзава целенаправленно не смотрел глубже обязательного, но и без того единственное, необходимое для занесение в дело  – длительная пауза, раздумье. Не более. Чрезмерная связь андроида и человека, если судить по движениям и колебаниям программы? Пф. Совсем не то, на что тратили время и силы, не о чем волноваться отделу безопасности. Это скорее по части пропаганды. (ДА, Сëта и в школе избегал проводить уроки полового воспитания, и сейчас продолжал игнорировать любые намëки, увольте.) ‎Подождите. Если андроид чист, как он спутался с забастовщиками? Айдзава руками чувствовал, как утекли желанные минуты сна, замененные на поиск верных кандидатов. О да, теперь в список дел вошли допросы патрульных, записи камер и... Он должен найти и притащить в эту комнату потенциальных революционеров, что может быть лучше? И никто не вспоминал, как многое делал Сëта ради идеи. Хотя, разумеется, он никогда не хотел славы.

***

Прошлое не умирает

Последний раз Солнце... Не вспомнить. Солнца нет. Однако многие носят защитные очки по разным причинам. Потакая сладкой мерзости в груди, Идзуку хочет перестать это делать из протеста. Обидно, что Партия разрешает продавать исторически ценный мерч: проявляется слабость к покупке и ношению. Не подумайте, общество активно старается забыться, но их страж порядка, биоматериал в железной коробке, рекламируется только так. Видя в каталоге новые очки Ластика – Айдзавы-сенсея – Идзуку не может пройти мимо. Они могут стоить как целое искусственное лëгкое, баснословно, но куда-то нужно спускать огромный банковский счëт. А за другими гоняются коллекторы. Будто шавок дворовых отлавливают и вырывают органы, взятые в кредит, в назидание тем, кто подумывает задержать выплату. Ради блага человечества, забота власти. Словом, Деку это не грозит. Вообще. (А иногда хочется.) К чему мы? Со лба скатываются жëлтые массивные очки, частично перекрывая обзор. И они уж точно не виноваты в том, что, вероятно, просыпаются побочки и зрительные галлюцинации. Да-да, всего лишь обман, иллюзия. Так утешает себя Идзуку, поднимая картинку перед глазами. Понимаете ли, у Роди есть фотографии. Как постыдную тайну таскает в зашитом внутреннем кармане формы. Старость и изношенность дают о себе знать, раз карточки выпадают на стол, пока Идзуку перетрясывает ткань после химфильтра. Бумага – настоящая, из опилок и клея, а не текстолита и стеклопластика – очень ранней печати. Укреплëнная желтоватой плëнкой, благодаря которой ни один уголок не гнëтся, а картинки отчëтливо видны, увы. Загрузка идëт сильно неохотно, пульсацией проталкивая скудную информацию, Идзуку томительно ждëт, пока созреет до разгадок. «Что за фото»? – вопрос хороший. «Кто на них?» – лучше. Безусловно, от одного взгляда хотелось вопить: «Какие симпатичные!». Но какого-то чëрта с бумажек именно Идзуку широко улыбается. Местами грустит, но белозубая, бьющая прямо в сердце радость освещает с каждого ракурса. Глазам попадается верхнее изображение, не сильно потрëпанное в отличие от других. Там Роди – торчащие пучки волос и длинное тело как постоянный способ опознать – в наглую лезет под растянутый огроменный свитер какого-то незнакомого Идзуку. Тот дурашливо пытается вытолкнуть голову из ворота, смущается и выглядит искренне счастливым. Смотрит, словно видит самую большую ценность в жизни. Это не блекнет перед фактом, что оба избитые и больные со всеми нарывами и кровяными подтëками. Пара занимает собой всë пространство. Нет, уголки занимает тëмный фон, а внизу торчат фиолетовые носки оператора. Но поток эмоций течëт через материальную преграду, захлëстывает. Дальше короткая лента – неумелое позирование в фотобудке. Кажется, самый древний экземпляр. Чересчур молодые и спешащие, похожие на потерянных зверят. Корчат вредные рожицы, толкаются и несмело обнимаются. На самой нижней, сделанной смазано, валяются друг на друге и тянут за лëгкую одежду, играясь. На верхней шрамированные и переломанные пальцы строят сложную фигуру, но банально не успевают, поэтому сплетаются в тугой узел. А посерëдке — румяная Пино на весь кадр. Не будь Идзуку уверен в себе, подумал бы, что фотографии сделаны до катастроф. Такие... реальные. Ну, сегодня технологии умеют вещи и покруче. По крайней мере, он точно не помнит... Он должен запомнить поцелуй с Роди. А голова таких воспоминаний не подкидывает – значит, не было... Подделка – ведь она? – показывает странный момент. Оба в рабочих комбинезонах с радиационной защитой. Можно подумать, что кружат над механизмом, чинят, но это всего лишь готовка. Во время которой Идзуку на камеру показательно целует Роди. Нежно приоткрывает треснутые губы, сладко тянется навстречу. Лëгкое касание губ – единственная связь между ними с периферий стола. Трудно увидеть огонь, страсть или того гляди ненависть. У них, двух фигур из грëз, выходит до глупого мило и заботливо. Правильно. Бред... Фото закреплено на плате этого века выпуска. У Идзуку жгут собственные губы, здесь, за пределами снятого. Сохнут, полыхают, требуют быть накрытыми таким же мокрым и скользким. Физически душит потребность в контакте. – Отойди. Дрожь. Она расшатывает Идзуку, пугает силой, хоть тому и удаëтся быстро вернуть контроль над телом. Предатель-страх, преследующий всех выживших в виде паранойи, постоянно выталкивает землю из-под ног. Безусловно, это не мешает Деку прятать в ладонях найденное сокровище так, как защищает разношëрстную семью. Быть может, предчувствие не врëт? Спрашивает другое: – Где ты это сделал? Не «зачем?» или «что за..?». Идзуку беспокоит шанс слежки за Роди. В полутëмной и мягкой комнате, принадлежащей бывшему герою, на минуточку, ему не грозит списание и допрос. Всегда ли так будет? Идзуку будет пытаться спасти всех, но с уходом юношеского максимализма приходит осознание об ограниченности возможностей. А у Партии наоборот: руки всюду дотянутся. Это не говоря о ЕС... – А-а, да почему?! Крик режет нежный слух, Идзуку же просто разворачивается навстречу гневу. Другой вид жизни, пускай и знакомый по фундаменту создания, понять трудно (о ком именно?), поэтому впереди их ждëт немало подобных вспышек. – Хоть отреагируй! – Шквал обвинений от Роди. Деку видит здесь неспособность принять помощь. – Разозлись уже!.. – Нет, – прерывает беспорядочными махами рук, подступая ближе. – Я не чувствую ничего плохого. Давай просто разберëмся. В-вместе. С выдохом, сбегающим по губам, слово, добавленное без иной причины, кроме теперь вырезанных в сознании фото, вынуждает Роди сдуться. В затылке у обоих настойчиво сверлит: самоотверженный бросок в гущу событий за целью или идеалом – общая для них черта. – В Европе, в основном, – неохотно выдаëт Роди, бескостно оставляя руки болтаться по бокам. – Япония не отслеживает такие мелочи. Поводов для волнения нет. И... Ого. Он сейчас одет в толстовку Идзуку. Естественно, единственную одежду же отобрали. Прям и не скажешь, что такой ромком на деле отравлен хоррором. А если шальные мысли считают сцену умилительной, то всë спишется на стресс. Из-за него же Идзуку шагает вперëд. В руках, помимо бумажек, охапкой покоится бамбук с сосновыми веточками, который надо бы пристроить к дверям. На маленьком кадомацу как якорь держится последняя адекватность. С каждым часом реальность спутывается в колтун, в уме не удаëтся утрамбовать на первый взгляд не связанные детали. Сложно стараться распутать. – Почему я? – говорит Идзуку через силу и трëт переносицу. Наверное, ему нужен сон. Уже глаза песочные, плоть у штекеров протезов ноет. Усталый. Вот бы Роди схватить, утащить в дряхлый трейлер и спать в ворохе пляжных одеял. Как в Осеоне. Миг. Сердце не сжимается, кровь не идëт. Странно, что времена в розыске приятнее нынешних. Дело в окружении, человеке рядом, верно? – Это всегда был ты, пташка, – мягко, словно у Роди голосовые схемы заменены на мурлыканье. Он не ожидает наивного предложения забыть случившееся, но и смеха – тоже. Идзуку дико, истерично содрогается, низко наклонившись и схватившись за живот. Его щëки быстро краснеют, а в уголках глаз выступает влага. – Пташка? – переспрашивает и солнечно улыбается. Сначала Роди хмурится, загипнотизированно пялясь, затем надувает губы. Пыхтит и крутит носом, строя из себя невесть кого. – А что не так? – бурчит, задетый за живое. – Да... Всë хорошо. Но почему? Не то чтобы они забывают о фотографиях. Идзуку падок на бóльшие знания, но для желанного трофея – в виде Роди – следует набрать терпение и выжидать. Заяц, а хищник. – Я многих называю видами птиц, не обольщайся. – Снова схлопывается, отбиваясь грубостью. – И уже говорил, что твоë имя проблемное. Стены в доме холодные, как в морге, и они остужают пыл одним касанием. Каждый раз Идзуку убеждается, приваливаясь рядом, чтобы быть поближе. Для некоторых странно не знать настолько очевидных фактов о своëм жилище, а он редко даëт себе продыху. – М-м, Роро был Орлëнком. Ты же... В остром, поднятом к завешанному потолку подбородке Роди видится сила духа. То, что помогает из дня в день вставать с постели и бороться. В нëм живëт кое-что тайное, желающее вырваться. Остаëтся только дожать, выведать. Идзуку быстро отклоняет вариант допроса о сестре: не время. – Ты, Деку, слишком большее, чтобы вместить в один образ. ‎— Следом ‎— коронная полуулыбка и вздëрнутый нос. Будто всë по плечу, а из слов можно соорудить себе доспехи и меч. Голова андроида легонько падает на бок, а глаза впиваются в тонкую стопку фото. Рассказа от него не добиться, но хотя бы расположение, доля доверия уже заполучены. Медленно-медленно подступать к правде, раскрытии карт. И Деку толкает его кулачком, растапливая лëд одним лучезарным видом. – Роди, – голос с нажимом выделяет имя, – мы достанем тебе лицензию. Так надëжнее. Спорить бесполезно. Да и смысла нет. – Если хочешь. Лай, пропущенный через слабые динамики, ставит жирную точку в разговоре. Какая разница, что было, если теперешняя задача – выжить? Бурное тявканье подтверждает. – Каччан зарядился. После краха плана, убийств, новостей... Роди спокоен. Его очередь смеяться.

***

Наш корабль идëт ко дну

Слишком походя на застигнутого врасплох злодея-воришку, Идзуку беспорядочно швыряет вещи по квартире. Суетливо прячет ценное имущество: закрывает записи в сейфе, готовые детали пихает под пресс, живые или относительно таковые организмы запирает в комнате с фильтром кислорода. Взять бы и сжать ладони Роди, бодро постукивающие пальцами по силикону. Успокоиться. И, конечно же, тот сбежал. Ожидали ли мы чего-то иного? Не-а, привычки определяют, натура не меняется от наличия нейросети. Поэтому Деку собирается глупо, безрассудно броситься искать. Не дать патрульным вычислить чужеродного андроида, не стоящего на учëте. Заметить неправильного, девиантного. Грохот. Отъезжает на стуле с колëсиками и врезается в доску расследований. Лапы лихорадочно бьют по полу. Чëрт. Его протезы – вечное напоминание, насколько же Деку бесполезный. Словно всë ещë там, около восьмидесяти лет в прошлом, прижимает к груди учеников и чувствует всем собой ноги. Точнее, их отсутствие. Кажется, можно дëрнуть коленом, размять затëкшие мышцы, так нужно... Но не выходит. Ниже туловища жжëт, будто Сигараки, кошмарно восставший, цепляется, обвивает конечности. Идзуку бы кричать и плакать, да только это уже делают его дети. Разломы пространства, обрушенная школа – бремя, раздавившее их. Вот они лежат в огне небольшого кармана из плит, надежда мелькает в слезливых глазах, а потом... Потом только боль. Деку теряет нижнюю часть тела и подопечных. Себя. Выдох. Дорога любая деталька души, необходимо удержать еë в спокойствии, пускай та и готова взорваться, разлететься на кусочки. Кто знает, есть ли у Идзуку небольшие подозрения об участии Роди в заговоре, о неслучайности присутствия в Джунглях? Дело не столько в иронии схожести с миссией прошлого, сколько в том, что Андроид буквально может оказаться кем угодно, но не собой прежним. Вот только в людях лежит нечто большее, чем биопрограмма. И, о ужас, Идзуку видит это в вынужденном сожителе, чего не делает с окружением. Как ни жестоко, всë это вытекает в истину: Роди грозит опасность в городе. По правде говоря, разве кто-нибудь обращает внимание на «благоухающую публику, нравственное воплощение» под Куполом? Единицы соблюдают банальные предписания о ценностях. Рабочие, готовые сожрать собрата для пропитания; больные, безжалостно выкидывающие семью в очаг радиации ради запчастей; деградирующее новое поколение, закрывающее глаза на недостатки за место под Солнцем. Давит нахождение среди таких падальщиков, но Идзуку обязан покинуть зону комфорта. Мутно помнится о спешной сборке, выходе, полëте вниз в капсуле. Не обладай он недюжинным интеллектом, всë равно интуитивно поймëт направление, куда двигаться по улью в поисках. Чтобы ему и не знать ориентира Роди? Вор есть вор, даже изменившийся. Конечно же, за Купол, прочь от законопослушных граждан. Один якобы такой вылезает на пути. При всей толерантности, шпиона от Партии, нацепившего причудливую фуражку, нельзя назвать приятным обывателем. Тот как раз проецирует на экран лица притворную улыбку и отвешивает глубокий поклон. – Добрый день. Счастливого путешествия, господин. Когда рядом проходит грязный, лысый мужичок с мутацией тела, его не удосуживают и кивком. Робот лишь пристально сверлит камерами, на месте высчитывая, станет ли подозреваемый ломать строй государства. Ага, прям так, с онкологией, побежит угрожать власти драным ботинком. Закон не направлен на защиту населения и требует вмешательства, но найдутся ли такие герои? Стоит пройти немного дальше жилого комплекса, как отовсюду выскакивают чудаки. Бурно населëнные улицы Японии и раньше отличались странным контингентом, теперь особенно. Вон, старая, морщинистая женщина в коротеньком костюме медсестрички и с неоново-розовым париком вытанцовывает на дряхлом, чернушном гробу. Острые каблучки оставляют дырки в крышке, но обладательница всë никак не свалится, продолжает трястись сверху. Иронично: захоронение запрещено в любом виде, да и нереально с оледеневшим, закаменевшим грунтом. Гроб пуст, танец – эпатаж, пиар-ход. Музыка. Стук. Свист. Идзуку старается думать, что-то упускает, жители Джунглей туманят зрение. Бегун в коротких шортиках поправляет меховую шапку и кислородную маску на всë лицо. «Думай, думай». Длительные махинации элиты, опыты, появление Роди, лишняя убитая... Идзуку врезается в карлика. Шатается от силы и, глупо моргая, смотрит вниз: человек не достаëт ему до живота, а держит длиннющую швабру с совком. Аккуратно вышитый жëлтый комбинезон прикрывает словно сожжëнное, заживо содранное лицо. Чистильщик напоминает Все За Одного. Уворачиваясь от мыслей, Идзуку делает шаг вправо. Карлик за ним. Мидория влево – туда же. «Правительство умалчивает о любых уликах». Крутит по телеканалам на репите, что злые-плохие причудные совершают неудачные нападки на цивилизованное общество. А вот тоненькая ниточка озарения вяжет в голове картинки, подкидывая фразу: «Это андроид». Та жертва не мутантка. Сплошная путаница. Мотая головой, Идзуку оббегает препятствия из людей. Присутствие ближе к границе Купола означает мешанину слоëв населения и давку. Пробираться сложнее, словно частички гнилой системы цепляются крюками, тащат в пекло. Пропаганда тыкает носом в крики: «Смерть саботажникам! Причуды противоречат прогрессу!», ‎— сама создаëт набор металла и полимера, называя естеством. За роботофобию наказывают жесточайше, вплоть до уничтожения. Разумеется, в будущем киберпанка присутствует проблема всех поколений: люди боятся того, чего не понимают. Первые сверхспособности, если вспомнить Дестро; уже их отсутствие по истечении нескольких десятилетий, в какую эру рождается Идзуку. И теперь права личности, потому что готовы отдать свободу взамен на безопасность и шанс счастливой старости. Нужно бежать. К Роди или от такой жизни? Женщину (киборга, мутанта или андроида – не важно) нашли с избитым лицом и внутренности наружу. СМИ смеют выставлять акт насилия за справедливость, а реально геройскую работу клевещут, когда в патрулях Идзуку попадается досмотрщикам. Его команда в шаге от получения досье на убитую и записей расследования. Команда?.. Стереть. Куда он идëт? Ах, ищет своего европейца, вынужденного мучиться и после гибели самого ценного – близких. С ещë живой душой, похоже. Если звучит абсурдно, то именно причуды – странности – влезают в константы шаткого мира, постепенно истощая и обращая в сумбур. Жизнь за смертью – не худший бред повседневности. От «матрицы» вселенной одни крохи, чего мелочиться. Смешно вспоминать лидера Humaraise: его способность ‎— одна из не вписывающихся в законы физики, хотя предсказания сбываются. Факт существования того же силового поля, клонирования Твайса и управления материей доказывает, что энергия распределяется иначе положенной ей траектории. Страшно думать: в школьные годы Идзуку своими глазами видит стоп-сигналы, но не знает... А потом хрупкая случайность, удача на игральных кубиках – хоп! и ломается. Хаос, произвольно достигший порядка миллиарды лет назад, возвращает положенное обратно. Людей никто не спрашивает. Они – ошибка существования. Так ещë активно губящая оставшийся окружающий мир. Минимум из-за идеи создания андроидов. Дюжина знакомых, умудрившихся пережить войну и ядерную зиму, закончились на хирургических столах. Идзуку хочет выть от вины. О Ками, он заговаривается и уплывает куда-то совсем далеко. В общем, отвечая всем назойливым судьям и диванным экспертам из жëлтой прессы: не страшно мешать смертности, когда структура ‎— нечто меньше видимых атомов ‎— по крупицам распадается. По мнению Идзуку, червь страха за всë живое, доказывающий нравственность, просто обязан жить в нас. Отсутствие человечности, эдакий «Мир Дикого Запада» – то, за что должен каяться поголовно каждый. Искусственное Сознание (Партия активно втирает, что его вводят в моду западные мошенники) выражает собой упорядоченную систему, благодаря которой Идзуку, далеко не лучшей версии эволюции, страшно. За себя, за других. И подло стопорится дыхание, и плавятся мозги. Стра-шно. Тело само двигается. Плюс Ультра. Мысли, о чудо, отпускают контроль. Проморгавшись, Идзуку замечает: краски куда-то пропадают. Сплошь копоть, руда и редкие куски промëрзлого грунта. Первый признак, по которому легче определить причудных в разговоре, – совсем другое. Доверие. Его нехватка по отношению к роботам и жителям Джунглей. Мутанты, к примеру, не подпускают андроидов близко к детям, несмотря на то что те присутствием значительно уменьшают похищения и насилие. Да, и в городе находятся противники технологий, многие не выходят из укрытий без сопровождения. Разница лишь в ответной реакции. Спикеры уверяют: «Ваши семьи в безопасности!». А потом при нападении террористов роботы уничтожат и детей. Те рядом носятся, им ведь так нравятся блестящие железки, которые запрещено трогать. В общем, винить причудных за скептицизм и агрессивный нрав не выходит. Но позволять малюткам таскаться в одиночестве по свалкам? Вокруг столько отравленных осколков, скрытых впадин, психов... В Идзуку говорит бывший учитель. Поэтому он останавливается, скрытый полуразрушенным бетоном, и смотрит. – Юи, глянь! – звонко, наивно хохочет чëлка-пони, громадные глаза. Имя отчего-то режет в висках и отвлекает от визуальной схожести. – Мигает! – Лиловый отблеск головы. Костлявые ручки, тянущиеся к подозрительному предмету. Геройская привычка подсказывает кинуться к парочке, оттащить от залежей на менее травмоопасную площадь. Но... По сути, кто для ребятни Идзуку? Стрëмный киборг, шатающийся по территории мутантов – именно от таких нужно держаться подальше. Не следует создавать положительный опыт там, где его не найдëшь в ином случае. Остаëтся идти прямо, лишь краем глаза поглядывая да нервно теребя одежду. Холодно. Теперь холодно всегда. Как и в сердцах людей. Слабые, простосердечные, любящие справедливость – все оказываются на помойке посреди заражëнной пустоши. Сломанные граждане, устаревшие роботы, непринятые Коммуной нищие, смертельно больные и девианты. Их обобщает наделëнность чем-то особенным, одарëнность (отклонения от нормы, как нашëптывает в мозгах Партия). Нестандартное поведение, будь то причинение вреда окружающим или альтруистические порывы. Хорошие поступки приравниваются к преступлению, если они идут не по шаблону. Живы ли ещë те, кто помнит героев как центр общества? Понимающие, что Искусственное Сознание, два процента сокращëнного населения мира, вполне способно на созидание и спасение. Так мало памяти. Она шатается по земле, прячется, сражается. Всë же еë не хватает. Идзуку Мидория. Мэй Хацумэ, резервная копия на месте нейронов. Сëта Айдзава, больше всего желающий распрощаться с жизнью. Фуюми Тодороки, киборг на пороге смерти. Нейто Монома, погибший 14 лет назад (сильно позже прочих знакомых), стал последним из бывшего 1-Б. И Роди Соул, конечно. Девиант, родившийся из лëтчика, распрощавшийся с жизнью во время войны. Тот же Роди-чëртов-Соул, который лежит спиной на заржавевшей, покрытой огрубевшими подтëками отходов трубе. Тупо пялится на кучу мусора из кусков волокна и металла. Кажется, будто в центре той валяется глаз из оргстекла. Да и перевëрнутый взгляд Роди немного... мëртвый. Он не меняется, когда Идзуку двигается к нему. – Я ведь не делал ничего плохого, Деку. Ни тогда, ни сейчас. До трубы всего ничего. Сложнее будет не столько поймать, сколько узнать причину беспокойства. – Мне нужно их защитить, – продолжает он без реакции. «Кого?» – спросить бы, да Роди без того ведëт странную исповедь, выливая ледяными вëдрами поток информации. – Какой я старший брат, если... – Голос дребезжит. – Нет. Я обязан. Будь то возможно, уместно сравнить с пьяными, бессвязными и полными отчаяния речами. Также неуютно и смущающе для посторонних. Роди игнорирует единственного зрителя. Зажмуривается, морщится и низко опускает голову, свисая и затылком утыкаясь в трубу. У Идзуку получается разглядеть худую, красную бандану, завязавшую слипшиеся волосы. Горит от желания утешить и понятия не имеет, как именно. – Знаешь, за что еë убили? – Мутные глаза пригвождают. Словно под дулом. – Сестрëнку? Ласточку. Это откликается спрятанная информация внутри себя. Засов трескается, и блок в голове высвобождает ту связующую деталь, которая мешает разглядеть паутину событий целиком. «Я многих называю видами птиц...» Тогда он не спросил о сестре. «...вид развороченной фигуры», «... волосы спутаны в кудрявые клоки, ярко-красная заколка цветка воткнута в глазницу». – Роди... Шаг вперëд, как к дикому зверю. Совсем близко. – Она попала под руку! – вскрикивает, звук тонет в пустоте. Он подскакивает, переворачивается и руками хватается за острые, консервные края трубы. Непонятные мелкие твари в панике выползают из-под пакетов и разбегаются кто куда. Идзуку вспоминает, что, будучи мстителем, точно так же стоял перед оступившимися, пытаясь понять их. Приблизиться, узнать, возможно ли дать второй шанс. Хочет ли Роди спасения? Пугает, что внутри у Идзуку ничего не колотится. Мирная гладь без давящей тревоги или нежных чувств. По сравнению с истерикой друга (?), он такой пустой. – Думаешь, я не привязчив, раз собран из матриц? – продолжает частить. – Лала тоже робот. Она всë ещë моя маленькая девочка. Сестрëнка, – здесь губы судорожно дрожат. По ощущениям, вот-вот заискрится, дым повалит из ушей и загорится. И вот теперь из беспокойства Идзуку подлетает вплотную, не боясь запачкаться ядами. Наваливается сбоку и прижимает к себе, удушающе хватает за грудь. Роди, разумеется, борется, пытается выбраться, но не надеется. Без документов, прав, личности... Что терять такому существу, когда отбирают родных? Лалу орудием, а Роро ‎— Коммуной. Двигается исключительно из упрямства, да и то больше возню создавая. В беспорядочных махах кулаками заряжает Идзуку по скуле. Отрезвляющий жар ласкает оледенелую кожу, и Деку пуще бросается, перекатывается повыше. Красные всполохи серого пейзажа – это сигнальные ракеты вдали или румянец лица Роди? В суматохе не ясно. Злые пинки, бодание головой, разве что не кусаются, лениво борясь. Щенки, не иначе. Главное сражение же в их разуме. Пускай Идзуку ‎— профессиональный боец и обладатель лучших хотя бы на практике протезов, а против андроида выстоять в реальном бою трудно. Ни один из них не хочет взаправду драться друг с другом, так, подзатыльники дают, обижено попискивая. Это лишь отсрочка разговора, передышка, чтобы устаканить в черепушке всë по полочкам. Первым сдувается жужжащий и перенапряжëнный Роди. Он, с руками, прижатыми к поверхности, и тяжело дышащий, тихо ворчит. Вторит скрипу пустоши. – Я тебя даже не знаю. Мы всего несколько дней... – надрывно жалуется. Их ноги и так сплетены от нехватки места, а после услышанного Идзуку падает рядом, практически лежа на плече, сдавливая и притесняя. То ли руки не выдерживают, то ли желание биться пропадает. Почему-то тяжело не проводить ассоциаций с прошлым, вот только новые переменные сильно усложняют всë. Он знает, как тяжело адаптироваться девиантам. Созданные на основе чужой судьбы или вообще не соответствующие заданным параметрам... Это продолжение живого человека, только в ином измерении. А вокруг встречают рамки да оковы. Конечно, куда проще делающим копии своего сознания с частичным сохранением биологического аспекта, но и тех сажают. Кроме Айзавы-сенсея, к сожалению. Ой-ой, он зависает, забывает поддержать. Идиот, Идзу, скажи хоть что-нибудь..! – Не страшно, – лепечет он, – если твою память стëрли. Ты живëшь вторую жизнь, мы... – Нет же! – гавкает, сам себя пугаясь. – Всегда дело в тебе, говорю же. Ты другой. Неожиданно. Фраза бьëт под дых, но Идзуку слишком усталый, чтобы приподняться и взглянуть в глаза. Вряд ли Роди хочет оскорбить, скорее намекает. Чего ж так трещит в голове... Его запястья перехватывают. Идзуку и не замечает, что дëргает свои волосы и уши, подковыривая пластины на висках. Когда Роди переворачивает их, забывая про колющие куски, впервые может лишь смотреть чëтко и захлëбываться. Способны ли вести разговор одними глазами нынешние люди, не знающие эмпатию? Серебристое зеркало, мутная радиационная пыль, осколки важного и любимого – образы захлëстывают в сером взгляде. У девиантов общаться выходит куда лучше, и Идзуку тонет. – Ты жертвенник, спасатель... Да вечно всë наперекосяк, как станок без масла. Переписали мою память? Уверен? – Роди не даëт подумать, найти ответ. – Что ты вообще о себе знаешь? Почему так много не замечаешь? Почему-... – Заткнись. Рот захлопывается тут же. Многие забывают, что Идзуку не терпелив, а уступчив – долго дëргать усы тигра у вас не выйдëт. Правда, за словом ничего не следует: грудь плохо поднимается, а спазмы обдирают трахею, не выпуская воздух. Не замечает из-за приступа грязно затянувшегося неба чуть темнее глаз напротив и шевелящегося мусора. Снова думай. Фотографии? Нет, раньше. Каччан? Так, что случилось с Кацуки, как он погиб? Была война. Две. А почему Идзуку снова оказался в Джунглях, если всегда старался сбежать? Миссия. Не то. Почему убили членов Партии? А главное, кто? Опарыши недоверия к самому себе вновь активизируются, грызя внутренности, но Идзуку практически уверен, что не смог бы провернуть дело самостоятельно. Странно. До истории с экспериментами ‎— белый шум, мушки и звон. Почему голова нелепо тарахтит только с этого расследования?! Идзуку кричит. Болезненно скулит, не чувствует мокрые пальцы, слепо тыкающиеся возле глаза, ползущие по лбу и умиротворяюще растирающие кожу на черепе. Его затыкает пропахший дымом и химикатами галстук от резкого прижатия. О, видимо, Роди в старой форме. Роботы умудряются так долго держать в чистоте тряпки... Ещë галстук пахнет кофейным кондиционером. Медленно-медленно плывут волны отрывистого осознания. Глотку дерëт, но тело андроида убаюкивающее, ласковое и парадоксально тëплое. – Пташка, – щемяще нежно, будто сам Роди не был готов взорваться пять минут назад. Вот же парочка истеричек (зато идеально друг другу подходят), – всë нормально. Эй-эй, посмотри сюда. Ты теперь слизень... – шутит неудачно, поглаживая за макушкой. Только зелëные глаза шокировано распахиваются в недоумении. – Ну, знаешь, слизь на трубе... Из-за обострения тревоги хриплый смешок выплëвывается раньше, чем смысл доходит. – Как много ты знаешь? – тихо спрашивает Идзуку. В который раз перед глазами стоит фото с поцелуем. Сюр какой-то. Глубоко вдохнув-выдохнув, он откатывается и повторяет позу, шеей свисая с края. Перевëрнутый мир куда интереснее. Деку улыбается. Он должен. – Не очень. Ходил по цепи, тебя искал, как понял, что Роро могут отобрать. Андроиды не должны таскаться парами. А тут ты и... Не помнишь. А потом Лалу, – голос дрожит, – превратили в металлолом. Хрусталик фокусирует контур развороченного тела совсем рядом и баллоны с жëлтой жидкостью. О, так это не мусор – куски робота. Отвратительное зрелище, которое почему-то вызывает разрушительный наплыв жалости. Кажется, будучи увлечëнным стенаниями, Идзуку совсем забывает, насколько насыщен мир окружающих. Связи, заботы, переживания... Пора перестать принимать девиантов за шаблоны и тени: они такие же главные герои в своëм неординарном сюжете. Идзуку научиться бы смотреть чужими глазами (Деку уже умеет). – Они жили в Коммуне, да... Ты навещал еë? – начинает догадываться. – Ага. У обоих искусственные тела, а Лала считает себя человеком, – звучит как приговор. – Поэтому тайно. Шевельнувшись, Роди прячет лицо на груди Идзуку. Его можно назвать тактильным, но вряд ли кому-нибудь другому перепадает больше, чем касания рук. Бродячий образ жизни не позволяет относиться беспечно. Живот слабо поднимается, покачивая их. Будто плывëшь, паришь, совсем не на жëлезяке, а где-нибудь на облаке. – Роро полвека пробыл в комплекции подростка, – выплëвывает с яростью на неизвестных виновников. Разумнее сохранить в тайне, но кому доверять, если не Деку? – Его убили в пятнадцать. Он... Он хотел завести попугая. А у нас денег не было! И сейчас. Чтобы сделать взрослое тело. Каждые четыре года программа до нуля списывается. И всë сначала. Я.. Постоянно его теряю. Я недостаточно стараюсь. По пышным волосам проходится рука, дрожа, успокаивает. Кажется, Идзуку забывает, что обветшалые приборы, сохраняющие ему здоровье, требуют более бережного ухода, потому что втискивается плотнее, когда очередная метаморфическая шестерëнка встаëт на место. Дети, играющие на свалке. Рядом с впадающим в кризис Роди. Чëлка-пони, круглые глаза... Ого, получается, Соулы всë это время находятся так близко к Идзуку. – Мы справимся, хорошо? Расскажи больше. – Вместо «пожалуйста» случайно накрывает кончик уха губами. – Когда ты прибыл в Японию? Дети были здесь одни? Молчание легко принять и за стеснение, и за раздумье над шуткой о торгах. Лепет про выкуп информации воспринимается уже в качестве защитной реакции. – Ц, давно. После списания из пилотов жил под чужими кодами с багами. – Лëгкая заминка подсказывает о не очень законном способе добычи. – Охранял, как мог. Спас Лалу из одной, э-э, организации. – Мгм, – мычит Идзуку рядом с ухом, трëтся покрытой от холода мурашками щекой. – Еë удалось выдать в Коммуну? Нечто отдалëнно похожее на стыд мелькает на лице Роди, но быстро сменяется жëсткой решимостью. – Это безопаснее для еë программы. Тем более, лëгкие причуды можно сымитировать. Конечно, кто-то догадывался, просто не решался рушить стабильность. С усилием Идзуку вынужден давить внутри маниакальное желание разобраться в механизмах, выведать секреты техники. Вряд ли бредни учëного уместно влезут между соболезнованиями и утешениями. Хотя Роди никогда не против. (Оу, откуда взялось это убеждение?) – А Роро был у тебя, – пробует отвлечься. – Я угадаю, если скажу, что его требовали на эксперименты Партии для контроля процесса развития у андроидов? Кивок. Вот и связь с преступлением. Острый нос Роди тычется в плечо и сопит, когда Идзуку не позволяет себе попросить отстраниться. Неужто код Лалы сбоит? Может ли она оказаться виновницей, а затем и случайной жертвой? Нет, разумеется. Опыт говорит, что тщательно спланированные, идеально просчитанные убийства совершены с медицинской точностью. Жительнице Коммуны, скрытому роботу, не под силу взломать систему Партии и добраться до чиновников. Сдавленный хрип. Дыша со свистом, Роди до выпученных труб на коже сжимает кулаками одежду Идзуку. Весь сгибается, сворачиваясь на металле, и дëргает на себя, чтобы дать услышать гневный шëпот. – Мне так хотелось задушить, прибить их всех... Или убежать подальше. Забыл, как когда-то мир с тобой спасал. Но это не я! Я бы никогда... С предельной осторожностью Идзуку накрывает его дрожащий рот ладонью, не даëт ещë больше саморазрушаться бестолку. Он всë пытается заглянуть в невероятные, «пушистые» серые глаза; гладит большим пальцем и слегка надавливает, массируя. Роди бы проявить характер на такие телячьи нежности, цапнуть полагается, да сил нет практически. – Не ты? Оно и главное. С остальным позже разберëмся, а сейчас бы вернуть Лалу. У нас есть резервная копия? Времени мало, – командным голосом распределяет задачи по срочности. Сразу после Роди опасливо тянется к внутреннему карману через расстëгнутый воротник. Забавно, как он прячет у груди самых близких. Там, рядом с фотографиями (похоже, настоящими, не фотошопом), спрятана тонкая, но очень прочная кругляшка с выпуклыми матрицами по периметру. В паре сантиметров хранится чья-то жизнь. Настолько искусно и безвычурно, что Идзуку требуется подняться на локте и сощуриться, дабы разглядеть. Пожевав губу, он решается: – Позволишь предложить тебе кое-что? Затем следует эмоциональное, насмешливое фырчанье над пафосом в вопросе. – Дерзай, герой. Неправильно воспринимать лежание на мусоре как славное времяпровождение. Убийственный смрад, огромные риски для здоровья и вечная юридическая угроза – малая доля аргументов против. Но кто знает, похоже, все самые важные события в жизни Идзуку связаны со свалками, даже ему смешно. Тот случай, когда важно, с кем разделяешь место. После длительного отсутствия не просто объятий, а какого-либо чувственного тактильного контакта, дорого и такое валяние. Словом, ни один не хочет разрывать момент. С военным детством, юношеством и ‎— что бы не есть «сейчас» ‎— темп действий чрезмерно дикий, требующий результата или смерти взамен, но ценно порой вспоминать про мечты. Кого заботит, если они слегка ванильные и воздушные? Однако в UA учат преодолевать себя и справляться с посильными задачами. Это немного оправдывает то, что Идзуку нагло скидывает Роди вниз. Не больно, и предупреждающе крикнув, но бесчестно, будто в зимнее утро сдирает тëплое одеяло. Скатившись следом, он тихонько хихикает и заслуженно получает мстительный пинок по лапе. Роди дуется, комьями глотает воздух, когда ему не удаëтся подобрать язвительного комментария, и суëт в руки обломки. Жутковато осознавать, что держишь в руках испорченные внутренности и будущую прошивку. А вот цель их маленького путешествия обрадуется такому. – Что дальше, босс? – весело и нервно выпаливает Роди, словно не держит канистру «лимфы» сестры. – Разворот! – бодро рапортует и машет в сторону на вид опасной, негостеприимной норы в туннеле. К Партии утекают отчëты об уходе за Купол, но та редко когда отслеживает передвижения через помойки и трущобы. Хиленьких городских нищих зарежут и растащат по кускам, ну или зараза прицепится какая. Повезло, что Идзуку едва не на ощупь может пробраться до злополучного бункера. Память тела уступчиво подсказывает направление, будто забытая на время помощница за руку ведëт. Эта гениальная женщина не только ловко избегает «вы идëте с нами или сознаëтесь в содеянном» от патрульных много лет, но и постоянно вводит в ступор – паническое восхищение – всю сферу инноваций. Поистине, талантливый человек талантлив во всëм (ради этого она пролила слишком много крови, чужой и своей). Ближе к телегам поддельных карт мозга на продажу, глубоко в системе промканализации, Роди шутливо отдаëт честь на очередное распоряжение. Слушается, потому что оно лучше, чем упасть на зубастый капкан или в яму печи завода. Ни зги не видно. Под ногами нечто хрустит и заставляет обувь скользить, давящие стены пихают в бока. Сверху, кажется, грозит упасть висельник. Или так просушивают комплект псевдокожи. Как бы рядом не притянули их самих за шатание в неположенное время. С изуродованным роботом на руках не поотбиваешься. Боже мой, да Роди готов клясться, что видит немигающие глаза откуда-то из глубины проëма. Страх дорисовывает иллюзию, будто пара красного – единственное освещение на радиус в километры. Встряхивание, смена сетки визуала, отвлекающие строки информации – попусту. Удушающая паника крутится лишь вокруг заражëнных земель, сточных каналов и пилящего затылок взгляда. Лала чувствовала то же самое перед смертью? Что бежать некуда, стоишь в клетке, ты добыча для тех, к кому следует обращаться за помощью? Костям холодно и одновременно жарко, внутри пылает от перегрузки сенсоров, сетчатка расплывается белым от выгорания. Так близко, а он сейчас сломается... Пару шагов влево, пройтись прямо, считать пять кирпичных блоков. Идзуку выглядит таким же зомбированным, лишь успешно отдаëт указания сродни отточенному рефлексу. По лопнувшим капиллярам и едва не кипящей жидкости во внешних трубках видно, насколько у него раскалывается голова от попыток вспомнить. И тащит ведь, несмотря на боль, ведëт дальше от жгучих алых глаз к низкой арке из арматуры. Мечтаете побывать в живой оптической иллюзии с бесконечным коридором? А вот Роди не спрашивают. Он ковыляет к геометрическому ужасу из нескончаемых бетонных столбов, прячущихся друг за другом как домино, и осознаëт, что ему придëтся туда войти. Отсутвие света внутри устрашает сильнее: бездонная пропасть в неизвестное. Местечко, скажем прямо, мало отличается от подворотни, если та вообще не безопасней. В гробовой тишине Роди громко сглатывает. Идзуку хихикает и ойкает от боли. Окуляры обоих крутятся туда-сюда, выискивают хоть один отблеск, источник излучения, чтобы выстроить картину. Эхолокация напрочь отказывается запускаться, от этого по кишкам ползëт тревожный зуд, ведь им, разнеженным, слишком привыкшим к ориентировке по незримым волнам, непривычно убираться в тупик радара. Словно в целофановом пакете с обмоткой вокруг носа, как голые на публике – горькая немощь перед происходящим. Они не могут нащупать, что же скрыто в заваленной норе. Но, быть может, более глубокий сгусток по центру окажется припрятанным компьютером... Ой. Он двигается. Бродяга, шатающийся в надежде загрызть неосторожного сорванца, или мутированный зверëк от врачей Коммуны? Оу. Сгусток всë ближе. «Не пора ли нам бежать», – одинаковая мысль у пары, не раз спасавший их жизни сигнал «надо валить, сейчас». Но любопытство, чëрт его побери, сгубило кошку – они стоят и смотрят. Человек. Или андроид. Не ясно, кто хуже. – Явились, не запылились! – на удивление дружелюбно и звонко грохочет, скачет по стенам. Ступор лениво разжимает щупальца и отползает. Деку вылетает вперëд, держит на сгибе руки тяжкий груз и заслоняет, готовый защитить. Приятно, разумеется, быть за спиной как за каменной стеной, но, по скромному мнению Роди, пташка ведëт себя крайне неразумно. Желание вытянуть за уши из передряги можно оправдать скупым расчëтом на телохранителя и проводника, но мы-то знаем о трепещущем волнении вновь потерять, мурчащем желании оставаться рядом. Дурак. Теперь спасать придëтся защитника. Их застают врасплох. Сильнейший фонарь бьëт режущим белым светом по глазам и ослепляет на пару долгих мгновений, когда каждый слепой хлопок век стоит победы. «Женский голос. Живой», – запоздало выдаëт анализ бесполезная коробка внутри робота. Хлоп. Кажется, будто удивляться нечему, но настоящих, биологических женщин крайне мало. Такое бывает, когда вы встречаете их везде: нейросеть на новостях, малолетние порномодели, скины в меню магазинов или чудны́е горожанки, – а потом осознаëшь, что больше половины — не люди-то вовсе, другие же слишком больны для самостоятельного существования. Хлоп. Природную удивительную выживаемость женщин сводит на нет отсутствие исследований и патриархат. А значит, стоящая перед ними невероятно сильна или умна, раз сохраняет подвижность и здоровье в такой отвратной дыре. Пелена спадает пятнами, сквозь бесконечные белые потоки виднеется вспышки зелëного. Два хлопка, и Роди видит на мгновение сморщенное лицо Идзуку. Тот, похоже, наконец понимает, как мерзкое и липкое, засохшее за время в пути, стягивает его кожу. Потерявший ориентацию Роди совершенно не ожидает услышать: – Мэй! – выпаливают громко. – Я так рад... Ты не занята? Мне жаль! Нет... То есть, да. До заячьих ушек доходит недовольный скрежет и пародирование от Роди. Ему бы руки освободить – не обойдутся без жестов «говорящих ладоней» и парочки непристойных знаков. – Для тебя ‎— всегда, Зуку, – хохочет женщина, дав им маленькую передышку. – Ты пропал, не делай так больше! Наконец, их разум просветояется — прямо благословение. Со всë ещë скрытой внешностью из-за фонаря, характерная манера речи выдаëт еë. Идзуку уверен, что до сих пор произносит это имя, будто бы находится в полной осознанности, но только сейчас ощущает присутствие реальным. Хацумэ Мэй. Очередная громкая фраза от неë заставляет Деку подпрыгнуть, и, когда фигура отбрасывает фонарь и приближается, он врезается, оступившись. Хорошенько влетает, знакомо попадая лицом в грудь. У неë там что, магниты? – Вы!.. – Роди теряется в словах и пробует подобрать челюсть с пола. Или вытащить Идзуку из девичьего шарма. Система охлаждения не справляется, тот безбожно краснеет, пробует оттолкнуть тело, но его только крепче обнимают. Знание, что вся Мэй полностью искусственная, содрогает. Хотя для той это может быть и к лучшему. Помнит: любая научная деятельность или простая близость опасна, людские туши слабые для суровых условий нового мира. Вон, среди молодëжи и пародий на экоактивистов ‎— популярно вместо секса «тантрико-техническое соитие». (Мэй, нет, нельзя придумать новый термин, разок посетив «игру R18».) В любом случае, бурчание Роди становится всë недовольнее. Он-то и оттаскивает Идзуку за ворсистые уши подальше. Нелепым котëнком теряется, не ожидавши от себя... чего, страха, ревности? Мэй издаëт кряхтящий смешок, словно знает куда побольше нашего. А потом быстро свистит, нацелившись на запчасти. – О, как здорово! Принëс мне новую детку? – ответ теряется в мельтешащем осмотре. Желание спасти сестру придаëт доверчивости к любому, способному на починку, существу, но чужой вспыхнувший огонь глаз и лицо в экстазе тревожат. Едва ли зловещий ореол белых лучей улучшал образ. А они идут за ней. Ну как, Мэй утаскивает двоих за собой, ведëт недолго по массивным обломкам и отпускает. Буквально вниз. Свет остаëтся далеко позади, а горизонталь резко меняется вертикалью. Чëртова кроличья нора, где от падения спасают лишь рефлексы Деку. Его сильные руки держатся за железные прямоугольные тросы, служащие ступеньками в люке. Тесно, душно, мрачно – так, подпихиваемые сверху Мэй, они спускаются в бункер. Язык не поворачивается назвать местечко убежищем. На едином, идеально ровном полу гости смотрятся грязно и оскверняюще; больничную чистоту «прихожей» портят разве что изобретения, сваленные в кучу до потолка. Светодиоды возле группы такие же болезненно-яркие, ладно хоть дальше освещение медленно успокаивается и желтеет, скрывая за собой тут и там нагромаждëнные столы. Предположительно, самое интересное находится в передней части, хоть и Роди не осматривается, вынужденный пялиться на сплошное воплощение энтузиазма перед собой. Непривычный протез – фактически, Мэй целиком можно назвать так – зрачков хорошо выделяется, потому что соответствует причуде. Идзуку определëнно что-то лепечет в объяснениях, как всегда, подмечая мелкие детали, просто гул кипящей работы заглушает. Мысль, что бункер пустует, в корне неверна. После множества щелчков замков потайных дверей за столами, они врываются вглубь и – ого. Ячейки лаборатории занимают либо колоссальных размеров установки, либо запакованные в защиту работники. Не армия учëных, но внушительное число для явно незаконной и скрывающейся организации. – Добро пожаловать! – гордо щебечет Мэй. – Располагайтесь и, о-о-о, видите?! Он пошëл, первые шаги моего малыша! Ноги подгибаются от многофутового ржавого монстра-робота, поочерëдно сгибающего полуразобранные конечности в воздухе. Чтоб вам понимать, дорожный знак (зачем он в мастерской?) шатается и вибрирует при каждом движении. Раздавит, и пиши пропало, конец ëжику. Мэй, нисколечко не беспокоящаяся об опасности, упрыгивает в сторону панели управления, оставляет растерянных Роди и Идзуку посреди хаоса. Они запрокидывают головы, чтобы разглядеть махину целиком. Теперь, кажется, робот содержит в «голове» кабину для водителя. – У них фетиш на «Тихоокеанский рубеж», – нелепо шутит Роди. Идзуку нужно ответить как-то кроме косого взгляда и прояснить момент, но его спутник готов вписаться спиной в стеллаж с биоотходами. Дорожный указатель, собственно, учтиво оповещает знаком «смертельно». И, для особо слепых, красная растяжка букв на верхней полке: «Не лезь. Убьëт». Только Роди пятится от робота спиной и не читает. – Р-... Стой! Припоминается так много ситуаций, где они пытаются остановить друг друга (или обнять), но неизбежно падают. Работает проклятье, наставление судьбы или фишка этих ребят – как хотите. Остаëтся благодарить фортуну, что Роди не вписывается головой в стеклянные сосуды, только падает назад и, разумеется, тянет Идзуку за собой, приучая к участи разделять все взлëты и падения. Чаще падения. Ну, зато они наконец видят содержимое стеллажа, и Роди издаëт страдальческий вздох. – Не то чтобы андроидам навредят химикаты из их же лимф. – Без разницы. Всë равно не хочу, чтобы ты пострадал, – смущëнно ворчит Идзуку, пряча лицо в чужом плече. Неудобно вышло, драматично. С поворотом головы щека Роди прижимается к холодному покрытию пола, а рука слабо дëргает за зелëные кудряшки. В таком положении лучше видно лабораторию. Под потолком бегает промышленный 3D-принтер, занимающий добрую треть территории; испытательное энергетическое поле отгорожено жëлтой лентой для преступлений; быстро сменяющиеся алгоритмы ИИ отображаются всюду на экранах и самых точных атомных часах, как ни странно. Вряд ли даже по частям удастся выкрасть всë оборудование, но тогда появляется вопрос, что оно делает внутри. Несмотря на наличие помощников, трудно создавать шедевры инженерии, имея из финансирования кукиш с маслом. Невероятный труд людей. Безусловно, Мэй направляет их, потому что многое адаптировано под неë. Она не та, кто станет тратить энергию на лидерство и командообразование. Любая доступная поверхность исчерчена крупными клетками, а воздух усеян линиями голограмм. Идзуку припоминает, что роботы и компьютерные сознания видят мир в проекции на секциях. Видимо, для удобства и экономии времени Мэй воссоздаëт представление биокопии. Розовые дреды заслоняют им обзор. Вспомнишь солнце – вот и лучик. – «Будьте как дома» для тебя значит «спать на полу», Зуку? Ей удаëтся быстро сменить фокус внимания с гиганта обратно на гостей, будто и не отлучается иногда обратно откорректировать координацию. Всë такое сложное для описания и матричных мозгов Роди. Тот морщит нос и пытается разгадать, кого же видит. Логично предположить, что настолько мощная женщина не войдëт в привычные классы «киборг-андроид», но и ничего другого не находится. Тело без единого уязвимого куска плоти, живое сознание и усиленная реакция – взято лучшее от каждого вида. – Ты странный, – бестактно говорит Мэй о пристальном наблюдении. Глаза выдвигаются вперëд, крутятся немного во весь оборот и заезжают обратно с треском. Роди чувствует себя букашкой под микроскопом; он понятия не имеет, каким это должно быть, но загруженная информация подкидывает это сравнение. Или кролик (скорее для Идзуку) перед удавом. Прицелы зрачков наворачивают круги, почти гипнотизируют, морочат голову. – Кто бы говорил, – бормочет Роди, имея полное право дуться. К слову, они всë ещë на полу. Желая быть на одном уровне с тем, кто вероятнее всего захочет заключить сделку, они неловко поднимаются. Продолжают тереться плечами и подпирать другого. Идзуку явно борется в мыслях, слабо пробирается через заросли памяти, поэтому мало кто рассчитывает на его разумную беседу. А он удивляет: – М, тело Мэй отторгало бы их без причуды, – тараторит, указывая на бионику. – Копия, в отличие от киборгов и андроидов, не способна превзойти пределы загруженного, это как сменная одежда. Техники научились пародировать причуды и добавлять их роботам, но для Мэй она родная, не изменëнная. Думаю, дело в относительно живой, пересаженной системе внутри, как и у робокопов... Тут Роди считает правильным вмешаться, не вынося беспрерывного потока от двух непризнанных гениев. (Хацумэ, подхваченная крыльями вдохновения, как раз ревностно отбирает ношу с рук и обсуждает сама с собой будущий план.) Он активно машет, светится в поле зрения, призывая отложить лекцию на более удобное время. Не подумайте, ему всегда нравится обрабатывать – слушать, так говорит человек – данные от Деку. Но, эм, кто-нибудь здесь ещë помнит о его сестре? Она, так-то, имеет куда больше протезов, которые следует собрать воедино. К сожалению, именно анализ вслух не даëт Идзуку пропасть. Если мысли не выходят наружу в отфильтрованном виде, то они остаются под кожей. Воспоминания, вернуть которые страстно хочется, теперь неприятны. Потому что на собственном опыте знает, что протезы – не волшебные заменители. Идзуку тупо пялится на заячьи ноги, думает о жизни до них. Причуда и костюм поддержки заметно развивают физическую силу, оставив после себя тлеющие угли и привыкшие к разрушению ткани. Без этого на первых испытаниях выжить невозможно. Вшитые титановые усилители не позволяют костям дробиться при прыжках и беге, хотя вживлены в Идзуку относительно недавно, гладко. Больше за счëт привычки тому удаëтся пользоваться нижней частью тела после всех неудачных дублей. Дрожь лап очевиднее некуда. Несмотря на наглую, явно целенаправленную толкотню упакованных в защиту рабочих, Роди очень чëтко разбирает эмоции и пробирается ближе. С весëлой (ложной) усмешкой накидывается на плечи и ерошит волосы, от чего длинные уши падают вниз к щекам. – Значит... – тянет, привлекая к себе всë внимание, – ты как она? В плане, явной причуды нет, а еë действие осталось? Вау, Один За Всех дал тебе хорошее наследие после уничтожения. В пору согласиться на лëгкую беседу или поблагодарить за возвращение в реальность, но Идзуку понимает кое-что интересное. Роди не должен знать. Даже когда причуда перестала быть секретом между небольшой группой лиц, широкой общественности не дали подробностей. – Ха. Содержательно, не так ли? Обилие встрясок за день слегка притупляют эмоциональный отклик Идзуку, тот и не знает, как вернее реагировать. И обязан ли вообще. Наверное, из всех выжженных в его сознании людей, именно Роди, как никто другой, заслуживает быть столпом, на который не страшно навешивать секреты. Деку должен знать о нëм больше, а не наоборот. В те несколько беспокойных дней после импровизированного похищения с площади его не раз посещали мысли о лояльности Роди. По сути, техники Партии заверяют в соблюдении этики, но никто не сдерживается от принудительной загрузки или подмены данных. И нет, Идзуку никогда не будет винить Соулов за что-то, если это окажется правдой, потому что они подневольные. Однако, как известно, он сам имеет парочку блокаторов памяти. Да, согласитесь, ныне доверие – роскошь. Почему дал слабину и позволил? Оставил ли в душе живого человека? К счастью, копаться в себе дальше не останется времени. Пускай роящаяся маленькая группка людей производит убийственный шум ‎— дело своë выполняет на ура. Внутри громадной установки каждая часть андроида погружена в странно плотную, неохотно пузырящуюся жидкость. Напоминает гнусное, топкое болото. По сути, оно и есть: отвлекись всего на минутку, пропусти достижение критического уровня энергии и потеряешь не только робота, но и карту мозга. Обычно сборку выполняет множество станков завода, а не испытатели, рискующие здоровьем. Идзуку отсюда, стоя на безопасном расстоянии, видит как минимум один комбинезон, полностью отвечающий за введение катализаторов. Сложно, опасно – их единственная надежда. Тусклая боязнь неудачи, что всë пойдëт не так, клюëт в затылок, но она беспочвенная. Возбуждëнные выкрики бегающей вокруг ëмкости Мэй доказывают: – О да! Подключите ЦНС к моему ПК в силовом поле. Второплановая фигурка в прорезиненной ткани отделяется от своих и спешит к мониторам. На секунду, когда нога зависает над ярко-жëлтой лентой сетки на полу, глазам открывается слабо искрящаяся окантовка сферы над ней. Зрелище заставляет Мэй предвкушающе улыбаться и щëлкать крутящимися окулярами. Безумно напоминает школьницу факультета поддержки с мечтами стать законодателем рынка, вот только побитый жизнью вид показывает, сколько на самом деле натекло времени. Они так далеко в будущем, что создание нового субъекта кажется обыденным, далеко не революционным. – Я клянусь, здесь даже стены шевелятся, – опасливо шепчет Роди, оглядываясь вокруг. То ли голограмма, то ли лаборатория реально вертится и движется. Зная аппетиты учëных, не стоит удивляться, если она и впрямь перемещается, как безвкусная киберпанковая пародия на «Ходячий Замок». С каждым болезненным поворотом под черепом из-за попытки уследить приходит осознание, что более-менее понятная, размеренная жизнь машет платочком и убегает в закат, сверкая пятками. Попытки выжить в апокалипсисе, восстать против режима полного контроля, зависать над гаджетами – понятный протокол, заученный за полвека. Чувства действительно способны свернуть горы. – Всë будет другим, да? – догадываясь, Роди подсказывает реплику. С усталым вздохом Идзуку облокачивается к коробке, похожей на стимулятор сборки, и наблюдает, тихонько сверяя порядок работы. Анализ нехило отнимает внимание у материальных, ощутимых проблем. Ведь так просто абстрагироваться и сказать привычное: – У нас выйдет, – мычит, особо не размыкая губ. – Мэй – волшебница цифровой антропологии. Лала к нам вернëтся. Сложно не верить, когда утешающий, сильный тембр соответствует идеалу для героя №1. Тревожные вопросы о том, почему же Деку столько делает ради него, не дают о себе забыть, и Роди, скорее всего, следует сказать: «Я – не он». Но разве это так? Он не прежний, перелопаченный жестокими руками и связанный с временем до войны так сильно, что не может провести черту, разделяя существование живое, роботизированное и девиантное. Лучше выдать: – Не знаю, правда ли что-то чувствую. Не на мен-... – А так? Прикосновения – такая стрëмная штука. Потому что, несмотря на количество, от Идзуку они обжигают. Тот может тихонько боднуть коленом или опереться на плечо, хотя слишком часто выбирает всякую чушь из разряда «дружба – это сила». Ну, не то чтобы поглаживание по щеке выглядят невинно для приятельского жеста. Нет, снова ласково, будто они заслуживают мягкости и передышки от одиночной гонки на выживание. Деку совсем не задумывается, что творит со ржавым внутренним миром Роди, и стирает подушечкой пальца грязь со скулы. Смысла нет: чище не станут, лишь поддаëтся порыву. Ему нравится глядеть, проводить по коже, которая должна оставаться спокойной, холодной, и вынуждает еë теплеть. В пушистых, как облака в небе, глазах Роди пробегает дикая потребность отодвинуться, защитить систему и в то же время впитать, никогда не отпускать больше. После долгой разлуки по ядерным континентам (не настолько большой, как предполагает Деку). А пальцы лезут ниже, к шее, где гудит фильтрация. Аккуратно надавливают на загривок, посылая перетряхивающий импульс тока, и кружат, почти щекочут. Сразу же плохие предубеждения испаряются, а находиться посреди лаборатории не так уж страшно. Затем рука случайно задевает сгусток слизи со свалки на корнях волос. Вязь мерзкая и неотстающая от кожи, и Роди прыскает, наблюдая, как Идзуку безуспешно старается оттереть еë об чужой ворот, позеленев по щелчку. Через лëгкий, практически немой смех выдавливает: – Нам бы в душ. Короткая фраза разрушает какие-то мостики и замки в голове Идзуку, если судить по его притуплëнному, перегружающемуся лицу. Интересно, что там успевает надумать себе ушастый, раз его дыхание сбивается, а хватка твердеет. По виду потерявшийся и смущëнный, а на деле ‎— готовый броситься в бой от изнурения (метаморфический или с самим собой). – Зачем? – Очевидно, румянец и запинка мерещатся. – Э-э, знаешь, есть такое смешное слово, типа, «гигиена», – ëрничает кривляясь. За что вполне заслуженно получает тычëк между рëбер. На подсознательном уровне, где их связь крепче пережитых порознь лет, Роди понимает, про что идëт речь. Для Идзуку в некотором роде мерзко принимать роль в Большой Игре, существующей лишь для того, чтобы в наглую пользоваться населением, поэтому он мечется меж двух огней, не зная, какое решение будет правильнее. Страшнее забывать, кто же ты, но страх – не порок. Главное ‎— желать его победить. – Нет. Зачем это всë? – Потом, почти не делая перерыва на истеричный смешок: – Меня оно пугает. Меня очень, очень... – Что? – Иногда не вижу смысла такой жизни. Не хочу. Ошеломляющее, глубоко личное признание вылетает так просто и легко, словно птица. И без опасений, что уже не поймать еë. Груз могильных плит, давящих на плечи, постепенно сползает, каждое грязное слово очищает изнутри. Для героя всегда странно, непривычно бояться смерти, но и противоположенное нежелательно. Деку наверняка устал впустую, как горох об стенку биться с системой, которую возвëл собственными руками. Сердце, несмотря на шрамы, находит силы помогать с, честно говоря, несуществующей Лалой. Восхитительное рвение улучшить состояние людей за шаг до конца существования, подобно медсестре в хосписе, заслуживает уважения. Но многие ли поддерживают Идзуку? Разделают боль, направляют, украшают безлюдную квартиру... – Брось. – В теле Роди нечто проваливается вниз, нарушая равновесие и чëткость речи. Он мирный житель, а не спасатель. Совершенно не понимает, как поднимают боевой дух и отговаривают сдаться (в их обществе гиен читай «убиться»). Всегда убегая от проблем, запрещает себе думать, рефлексировать – по опыту слова не находятся. В бессмысленном поиске Роди крутит руку, поднимает еë к глазам. Ослепляющая лампа раскрывает просвечивающие провода. – Глянь. Я не живой. Ты же не хочешь, чтоб нас стало больше? – усмехаясь, тянет он. Сквозь иронию читается в какой-то мере грустный подтекст. Идзуку никогда не разрешат спокойно умереть: перелопатят останки в полимерный каркас и лишат души. По сути, укрепят строй, сделав андроидом. Вероятно, слова делают хуже, больнее, раз другая рука тяжелеет на плечах. Хорошо то, что Идзуку наконец поднимает голову и смотрит прямо. А веснушки ведь так и не выцвели... Ресницы всë ещë пушистые, завитые наверх, сильнее округляющие драгоценные глаза. В них бликуют защитные линзы и наногранулы, Роди же любит механизмы, да? Восхищается ими, как и видом Деку. Тот, впервые появившись в Осеоне, безалаберно опрокинул банку красок на осточертевшую рутину, светясь, выделяясь из сборища ворюг. Конечно, дело не во внешности – искорки и звëздочки, пламя героя, так привлекают. Ничего не потухает. Ни красота, ни сила. – Больше не надо. И тебя достаточно. – С его тоном Роди осознаëт себя самым особенным, хотя фраза должна быть обременяющей. Проглатывая шутейку по типу «не справляешься с объëмом?», он жмëтся ближе, расталкивая оборудование рядом. Тепло. Пластинки кодов и тени настоящего человека не испытывают безопасных перемен температуры, по крайней мере, не для наслаждения. Вот только Роди реальнее и живее всех в округе, как никто иной заслуживает кутаться в мягкие волны от точек соприкосновения. Вот как они перестают быть товарищами по несчастью, связанными случаем. Находят друг в друге тех, кто даже ядерной зимой согреет тлеющими углями. Вау. Спасибо секте, что когда-то их свела, что предсказала конец света. Хотя в равной же мере они еë ненавидят, тем более после всплывшей правды об отце Роди. Зажатый между ящиком и андроидом Идзуку всего на мгновение, но явно слышит пронзительный свист, мелодичное чириканье, больше похожее на замаскированную речь. Прямо как Пино напевает. Он озирается, хочет убедиться в догадке и наконец встретить милейшее воплощение причуды, вот только никого нет. Всë та же клинически идеальная лаборатория с непонятными дополнениями, и шатающиеся костюмы без лиц. Самое печальное, что и Роди смотрит удивлëнно, на секунду в нëм отражается неясное понимание, но объяснения не следуют. Идзуку не оставляет попыток, разглядывает потолочные балки, шкафчики с глубокими банками и прочие места, где легко спрятаться. Бестолку. Вместо этого скошенный взгляд улавливает выбивающийся из общей картины агитационный плакат. Весит тот немного криво, неуверенно, глядишь, сдует после очередного тестирования гигантского робота. Там, в квадратике, по центру узнаваемая женщина с мечом и весами на руках выкрашена блекло-серым. Только изображена в виде андроида. «Современные проблемы требуют современных решений», да? Чуть ниже напечатанная надпись: «Трудности прошли. Мы движемся». А рядом на стене приписано кроваво-красным маркером: «Ко дну». И... темно. Силиконовая ладонь Роди перекрывает поток тревожных мыслей, защищая его глаза от постороннего шума. – Не думай слишком много. И так умник. Пошли искать ванну. Пожалуй, лучшее решение, которое им доступно. Избегание – хороший вариант. Впереди ждут большие перемены, но до этого необходимо вспомнить прошлое, упорно ускользающее от них.