Огни над Рейном

XLVII

— Пятьсот восемьдесят пятый. Нам нужен пятьсот восемьдесят пятый, приказ оберштурмбаннфюрера. Альбус наскоро обтер руки и вышел в коридор. Заря только занималась, робко искрилась на горизонте, поглощенная заревом пожарища. В распахнутую дверь тянуло окалиной и сладковатым ароматом вянущей на жаре крови. На пороге лазарета стояли двое солдат из младших офицерских в полном боевом облачении; светловолосые, сероглазые, они были похожи как братья, и совсем юные бледные лица светлись злым внутренним чувством, заставившим примолкнуть даже ворчливого Кохена. Дамблдор стянул с лица марлевую повязку, утер испарину и сделал вдох ртом. На языке осел кисловатый привкус, захотелось прокашляться, но он сдержал порыв. Украдкой поправив воротник робы, под которым алели оставленные Генри укусы, Альбус шагнул вперед, переключая внимание эсэсовцев с Кохена на себя. — Я пятьсот восемьдесят пятый, — устало выдохнул он, выступая на свет. — Что вам нужно? — Господин оберштурмбаннфюрер велит собрать аптечку и отправляться с ним в город, — в раздражении выдохнул тот, что постарше, окатывая медика неприязненным взглядом и нетерпеливо вдавливая каблук в скрипучие доски пола. — Да поживее. — Что случилось? — спросил Альбус с беспокойным любопытством. Весь остаток ночи они принимали раненых, оперируя кого удавалось иногда прямо налету, и от усталости соображал Дамблдор туговато. Тело налилось свинцовой усталостью, а глаза закрывались сами собой, даже моргать выходило с трудом и болью, как сквозь песчаную завесу. Но отдыхать было не с руки — нужно было проверить оставшихся, а кого-то отпустить отлеживаться в бараки: коек на всех банально не хватало. — Взрыв на металлургическом, — неохотно пояснил второй. — А там две бригады и парни из наших, так что пошевеливайтесь! — Тогда, Йозеф, вы со мной, мне не помешает помощь, — обернулся к Кохену Альбус, мысленно уже подсчитывая, сколько и каких лекарств брать — и что из этого осталось. — Нет! — буркнул эсэсовец, неприязненно косясь на старика, — Еврея сказали оставить. Бабу — можно. Дамблдор недовольно поджал губы, даже не пытаясь скрыть раздражения. Вряд ли Гриндевальд так и сказал: бабу. Оберштурмбаннфюрер с редким для людей его круга уважением относился к женщинам и ценил чужой талант. Альбус подкатил глаза и отправился звать Поппи. Та заканчивала размещать пострадавших, и даже на непритязательный взгляд со стороны валилась с ног от усталости. — Поппи? — позвал Дамблдор негромко, заглядывая в палату. Женщина вскинула голову и нахмурилась: ожидала худшего. Но Альбус поспешил ее успокоить, выдавив из себя чахлую улыбку. — В город зовут. Там взрыв на заводе, требуется помощь. Помфри несколько мгновений обрабатывала информацию, а потом утомленно кивнула. — Сейчас, только умоюсь, — шепнула она, протискиваясь мимо Альбуса в узком закутке между кроватями. Набивая сумку лекарствами, Дамблдор слышал, как за стенкой плещет вода, тихонько гремит посуда. Скрипнули оконные ставни; Альбус нахмурился. Они опечатали лазарет, чтобы не дышать гарью. Надо будет не забыть сказать Йозефу, чтобы после их ухода плотно закрыл окна. Без притока свежего воздуха в санчасти было душно, но травить себе и пациентам легкие Дамблдор не желал. Альбус сомневался, что это хорошая идея. Лучше было взять с собой в город Кохена — он хоть и был той еще занозой в заднице, но знал хирургическое дело многим лучше Помфри, и практики у него было поболее, особенно в полевых условиях. Он был прекрасным диагностом и без верховного руководства справлялся со сложными операциями. Дамблдор время от времени ловил себя на мысли, что Поппи сильно не дотягивает и все больше мешается под ногами, чем действительно помогает, но отстранить женщину от операций и оставить лишь ходить за больными, как простую санитарную сестру, значило бы унизить ее как профессионала. В последние недели Поппи стала нервной и тревожной, и Альбус никак не мог постичь причины этих изменений. От холодного и собранного медика не осталось и следа: теперь женщина часто плакала и шла на поводу у своих чувств там, где следовало бы их отбросить. Сначала Дамблдор подозревал, что это связано с переводом Криденса, но время шло, а психическое состояние Поппи лишь ухудшалось. Не настолько сильно, чтобы называть это проблемой, но уже ощутимо давило в быту. С этим определенно нужно было что-то делать. Как минимум, выяснить, что тревожит подругу. Альбус застегнул сумку и закинул ее на плечо, помедлил, и заглянул на кухню. Помфри стояла у окна спиной к двери и, кажется, плакала. Дамблдор замер, не зная, что предпринять: заговорить или просто уйти, дав ей пару минут наедине с собой? Но время поджимало, а оберштурмбаннфюрер терпеть не мог терять его попусту. — Поппи, нам пора, — мягко позвал Альбус. Женщина вздрогнула, стремительно растерла лицо ладонями и закивала. Обернувшись, она взглянула на Дамблдора покрасневшими, воспаленными от недосыпа глазами. — Иду. Альбус поймал ее за руку на пороге. — Если бы я мог взять Кохена, но оберштурмбаннфюрер не желает его видеть, — шепнул он одними губами, чтобы никто их не услышал. Помфри нахмурилась, рассеянно потрепав его по плечу. — Ничего, со мной все в порядке, я не устала. Дамблдору захотелось встряхнуть ее за плечи: очнись же! Дело ведь не в усталости! Они вышли вместе, хмурые и собранные, когда присланный эскорт уже начал терять терпение. — Ну, наконец-то! — рявкнул старший и, более никого не дожидаясь, сбежал с крыльца. Альбус поспешил за ним, лишь напоследок обернувшись через плечо: Йозеф стоял на пороге лазарета, скрестив руки на груди, и провожал их тяжелым взглядом из-под нахмуренных бровей. Дамблдор слабо ему улыбнулся и поспешил за провожатыми. Гриндевальд, вольготно раскинувшийся на переднем сиденье черного Хорьха, листал записную книжку в мягком кожаном переплете. На появление Альбуса и Поппи он не отреагировал, лишь велел водителю: «поехали уже наконец, Фридрих!». Дамблдор с осторожностью прижал к себе сумку, стараясь уместиться так, чтобы не задевать коленями спинку сиденья напротив, что с его длиной ног было ой как непросто. Поппи украдкой изучала салон, кусая губы. Альбус не рассчитывал, что придется ехать в одной машине с оберштурмбаннфюрером, и ужасно удивился, когда ему велели прекратить глупо таращиться и полезать внутрь. На этот раз в город вместе с ними выдвигалось сразу три бригады — разбирать завалы и тушить пожары. Лагерники завистливо поглядывали на медиков, набившись, как сардины в банку, в душные тулова подогнанных грузовиков. Поппи ежилась под их взглядами весь путь до машины. Водитель повернул ключ зажигания, и мотор сыто заурчал. Автомобиль мягко тронулся с места, первым выбираясь за территорию. Отъезжали от западных ворот, главные после падения бомбы были перекрыты: там трудились немецкие солдаты, отозванные со своих постов. К обгоревшему остову упавшего самолета никого из лагерников не допускали. Да и через огромную рытвину, оставленную снарядом, не перебрался бы даже манёвренный лимузин оберштурмбаннфюрера, не говоря уже о потрепанных полуторках с их дрожащими рессорами и непокорным сцеплением. Альбус откинулся на кожаную спинку сиденья и уставился в окно. Поппи молчала; ее тревожное недоумение ощущалось подобно сгустившемуся грозовому облаку. Дамблдор постарался отрешиться от переживаний подруги, в очередной раз оглядывая лагерь. После ночного «малого бунта», как окрестили попытку взять ворота эсэсовцы, кресты ломились от наживы для воронья. Некоторых расстреляли на месте, но тех, а кого удалось поймать живьем, даже не стали допрашивать — вешали на аппельплаце в назидание остальным. Окровавленное тряпье развевалось на ветру. Вокруг крестов кружили грозные черные птицы и вились мухи. Гриндевальд рассеянно поднял голову, взглянул на окоченевшие трупы, равнодушно повел глазами и вновь уткнулся в записи. Поппи судорожно вздохнула и отвернулась, обнимая себя за плечи. Альбус покосился на подругу, но ничего не сказал. В результате вчерашнего налета лагерь лишился четверти рабочего состава и дюжины охранников. Еще с два десятка страдали от мелких и не очень травм в ходе затянувшихся беспорядков. Альбус надеялся, что в городе они раздобудут перевязочные средства и антибиотики, потому что запасы медленно, но верно подходили к концу. Лимузин медленно тащился по изрытой ямами дороге, объезжая особенно глубокие каверны. За ним гуськом ползли грузовики, водители которых курили, не слишком следя за дорогой. Людей в кузовах подбрасывало и трепало; они хватались за друг друга, стараясь не выпасть сами и не выронить выданный инструмент — за порчу подотчетного имущества можно было получить дубинкой по затылку от бригадиров. Гриндевальд убрал книжку во внутренний карман мундира и опустил оконное стекло, тоже доставая портсигар. Закурил, лениво предложил сигареты водителю, но тот вежливо отказался, и оберштурмбаннфюрер меланхолично взъерошил волосы, затягиваясь горчащим дымом. Стряхнув наросший столбик пепла, Гриндевальд покосился в зеркало заднего вида и коротко ухмыльнулся на край губ. Усталость не обошла стороной и его, зачерняя глазницы акварелью; оберштурмбаннфюрер был гладко выбрит, застегнут на все пуговицы, но вместо привычной живости движения его приобрели томную скупость — так больные берегутся, испытывая сомнения в каждом своем шаге. У оберштурмбаннфюрера вновь болела голова. Альбус отметил это мимоходом, по привычке с профессиональным тщанием анализируя состояние Гриндевальда. Опустив ресницы, он украдкой вдохнул сизые клубы сигаретного дыма, подергивая все норовящий сползти с плеча воротник форменной куртки. После бессонных ночей Дамблдора всегда подмывало высмолить сигарету, другую. Но сейчас был не тот случай, да и прилюдно просить закурить у оберштурмбаннфюрера было как–то уж совсем чересчур. Гриндевальд может и не отказал бы, но Альбус бы точно чувствовал себя не в своей тарелке. Поппи прижалась виском к прохладному стеклу и, кажется, задремала. По хорошей дороге до города было недалеко, но сейчас ползли медленно, петляя по-кроличьи. Солнце припекало Альбусу правый бок. Он поерзал, пытаясь устроить ноги, ниже сползая по сиденью. Гриндевальд вновь покосился на него в зеркало заднего вида, хмыкнул, в немой насмешке вскидывая брови, но промолчал. У поворота рядом с пригорком, где пролесок редел и расступался, Фридрих неожиданно сбавил газ. Альбус, тоже успевший придремать, вскинулся, часто моргая. Он перегнулся через зазор между сиденьями и недоуменно уставился на приближающуюся толпу. В первый миг Дамблдор подумал, что это возвращаются бригады из города, но приглядевшись, осознал, что навстречу им идут в основном женщины. — Беженцы, — с нескрываемым сочувстием в голосе выдохнул водитель. Оберштурмбаннфюрер кивнул, чуть щуря раскосые глаза. — Съезжай-ка на обочину, пропустим, — велел он. Фридрих подчинился, вильнув носом лимузина в кювет, сминая высокие заросли подмаренника. Гриндевальд дождался, пока водитель заглушит мотор, и выбрался из машины, делая знак шоферам грузовиков притормозить и съехать с проторенной колеи. Прислонившись к нагретому капоту, оберштурмбаннфюрер наблюдал за растянувшейся на полмили нестройной группой. Большую часть беженцев и впрямь составляли женщины. Они вели за собой детей, поддерживали под локти стариков. Двигались медленно и тяжело, как утомленный жарким зноем скот, возвращающийся с выпаса. На лицах застыло выражение обреченной беспомощности. Альбус поставил сумку на сиденье и тоже выбрался на воздух. Осторожно обогнул лимузин и встал рядом с оберштурмбаннфюрером. — Господин оберштурмбаннфюрер, куда они? — спросил тихо. Гриндевальд скосил на него глаза и фыркнул. Обернулся, смерив Альбуса долгим взглядом, но все-таки соизволил ответить. — На армейскую станцию. Еще надеются уехать, да только не выйдет. — Почему? — не понял Альбус. — Потому что сообщение перекрыто. Никто не пустит их на военные поезда, хоть ты костьми ляг. Развернут назад, — негромко произнес Гриндевальд, нагнулся и сорвал высокий пушистый колосок, зажимая его острыми зубами. — Теперь только военные поставки, пятьсот восемьдесят пятый. Никакой эвакуации не будет. — Линию разбомбили? — осторожно уточнил Дамблдор. Гриндевальд рассеянно кивнул, ничуть не удивленный его вопросом. — Как только восстановят сообщение — пришлют новый этап, но вы сильно там не налегайте, они пойдут в лагеря уничтожения. От того, как буднично оберштурмбаннфюрер об этом говорил, Альбуса передернуло. Он отступил, коснулся сладко пахнущих белых соцветий, пропуская цветочные венчики сквозь пальцы. Ариана любила собирать подмаренник, плести из него кривые венки, а потом развешивать их на карнизе в кухне. В жаркие дни солнце нагревало сухие бутоны, и по комнате разливался удушливо-сладкий аромат, от которого спирало дыхание. Дамблдор однажды не выдержал, содрал с ниток все цветы и охапкой отнес на чердак. Случилось это незадолго до смерти матери. Они тогда разругались с Аберфортом в пух и прах, а сестрица проплакала весь вечер, запершись в своей комнате. Альбус украдкой сорвал цветочный венчик и спрятал в карман. Терпкая пыльца окрасила ему пальцы, въедаясь в кожу травянистой сладостью. Толпа меж тем приблизилась, первые беженцы потянулись мимо лимузина, даже не подняв головы. Кто-то нес в руках чемоданы и узелки с поклажей, катил тележки со спасенным скарбом, но большая часть шли просто так, держась друг за друга. Выглядели они не лучше этапированных, разве что поупитаннее, но те же потухшие лица, тот же подернутый пустотой затравленный взгляд и скорбь, заложившаяся ранними морщинами в уголках поникших ртов. Погорельцы, потерявшие все. Альбус скользил по ним взглядом: люди мелькали как за стеклом медленно вьющегося поезда, уносящего его вдаль, а их — оставляющего на перроне. Шли молча, даже дети не плакали, не капризничали и не пытались затевать обычной игры. Сейчас более всего они напоминали узников, и Альбус ощутил острый укол сочувствия к этим людям, потерявшим кров и, возможного, кого-то из близких. Двояковыпуклая линза войны палила всех: и своих, и чужих, без разбора. Что они сотворили? Да ничего. Помышляли ли они зло, творили ли его собственными руками? Вряд ли. Однако же и их обязали заплатить сполна за то, что творили их отцы, мужья и братья. Такова жизнь: чужая ноша в любой момент могла стать твоею. Альбус обернулся через плечо, глянул на застывших в кузовах заключенных. Все они молчали, огромными глазами провожая колонну. На лицах не было злорадства, а некоторые смотрели вслед утекающему людскому потоку с отчетливо читающимся сожалением. А беженцы шли, тоскливо тянулись в низину — к далекой военной станции, — еще не зная, что ничего хорошего их там не ждет. — Может, им сказать? — шепнул Альбус, придвигаясь к Гриндевальду так тесно, что ощутил исходящий от его рубашки запах парфюма и крепкого табака. Оберштурмбаннфюрер хмыкнул, запрокидывая голову. — А они поймут? Дойдет до них, думаешь? Нет. Зачем? Пусть идут. Когда идешь — легче, — пространно ответил он, щуря глаза. От толпы вдруг отделилась тоненькая фигурка, метнулась в их сторону. Альбус не сразу, но узнал в подбежавшей женщине Клару — ту самую шлюху, которая когда-то давно, казалось, совсем в другой жизни прижгла ему руку сигаретой. Женщина выглядела просто ужасно. Половину лица ее закрывала грязная повязка, пропитавшаяся сукровицей, а кое-где и кровью. Волосы были опалены и коротко, неровно сострижены; платье все в разводах сажи. В руках у нее не было ни сумки, ни чемодана. Ногти были обломаны под корень, а кисти посечены глубокими царапинами. — Господин оберштурмбаннфюрер! — каркнула женщина так хрипло, что Альбус вздрогнул. — Герр Гриндевальд! Геллерт… Пожалуйста, помогите мне!.. Оберштурмбаннфюрер склонил голову к плечу, хмурясь. И правда не узнал? С его-то феноменальной памятью и цепкостью мысли? Нет, скорее, решил поиграть как кот с мышью. И верно, Гриндевальд оглядел Клару с ног до головы и выпрямился, ступая ближе. — Знакомое лицо… Все никак не припомню. Мы встречались, фройляйн? — Фрау, — машинально поправил Альбус и сам же устыдился собственной черствости. Женщина бросила на него быстрый взгляд, поджала губы, и вдруг упала перед оберштурмбаннфюрером на колени, цепляясь пальцами за подол его кителя. — Я — Клара! Вы знаете меня, герр Гриндевальд, знаете! — прохрипела она. Некоторые люди из колонны отупело остановились, привлеченные звуком, и теперь без всякого выражения на лицах наблюдали развернувшуюся сцену. Кто-то хмурился, силясь понять, что происходит, те, кто посметливей, без особого энтузиазма сличали нашивки на отворотах формы. Оберштурмбаннфюрер рассеянно жевал травинку, не пытаясь отцепить чужие пальцы от своей одежды. На губах его играла тонкая, всепонимающая улыбка лукавого насмешника. — Ах, да, точно! Припоминаю, — наконец смилостивился он, — Чем могу помочь, любезная фрау? Из незакрытого повязкой глаза женщины потекли крупные слезы, но та их словно не замечала. — Прошу вас, помогите мне. У меня дом… У меня муж… У меня ничего не осталось… Я сама едва выбралась из-под обломков… Прошу вас! — всхлипывая, шептала женщина, елозя сбитыми коленями по пыльной земле. Дамблдор не выдержал, подошел и опустился перед ней на корточки. Клара перевела на него испуганный взгляд и отшатнулась, едва не падая навзничь в примятую траву. — Позвольте, я осмотрю вашу рану? — попросил Альбус, осторожно, словно дикому животному, протягивая Кларе раскрытую ладонь. Женщина уставилась на него непонимающе, а потом кивнула, потянулась навстречу, но… — Нет, — холодно велел Гриндевальд. Альбус решительно вскинул голову. — Это дело пяти минут, господин оберштурмбан… — Нет, пятьсот восемьдесят пятый. Медикаменты — только для лагерной бригады. Отойдите от нее, — отрезал Гриндевальд. — А вы, любезная, идите. Поезд отходит ровно в двенадцать, опоздаете. Клара медленно попятилась, бессильно шаря ладонями в пыли. Пошатнулась, не с первого раза грузно поднялась и машинально отряхнула грязный подол. Не спуская с Гриндевальда взгляда, она спиной назад шагнула на дорогу. Смахнула со щеки дорожку слез, лишь размазывая по коже грязь, и низко опустив голову, вернулась в строй. Альбус проводил ее до поворота глазами и медленно выпрямился; обернулся к Гриндевальду. — Это было жестоко, — прошептал он, все еще не веря, что это не очередная злая шутка, и что сейчас оберштурмбаннфюрер не развернет за Кларой водителя, повелев Дамблдору все-таки ее осмотреть. — Я всего лишь хотел сменить повязку. У нее может начаться заражение, и тогда… — Тогда она умрет, верно? И что? Думаете, она поступила бы с вами по милости божьей или бросила умирать у обочины? Подумайте головой, пятьсот восемьдесят пятый. А еще, зарубите себе на носу: вы будете спасать только тех, кого я прикажу спасти. Ни больше, ни меньше, — равнодушно бросил Гриндевальд, сплевывая изжеванную травинку под ноги. — И садитесь уже в машину, нам нужно ехать. — Вы же это не серьезно! — возмущенно выдохнул Альбус. Геллерт помедлил, бросив на него взгляд из-за плеча. — Абсолютно серьезно. Или вы намерены оспаривать мой приказ? Дуэль взглядов Дамблдор проиграл, понурив голову. На негнущихся ногах он вернулся к машине, забрался в салон и оглушительно хлопнул дверью. Поппи вздрогнула и проснулась, испуганно заозиралась по сторонам. — Альбус? Что?.. Дамблдор лишь покачал головой, вперив невидящий взгляд в светловолосый затылок Гриндевальда. Оберштурмбаннфюрер поднял стекло, выстучал незамысловатый ритм по краю рамы и с пугающим весельем в голосе произнес: — Заводи, Фридрих.

XLVIII

На подъездах к городу бригады разделились. Две отослали в центр разбирать завалы, одну Гриндевальд забрал с собой на металлургический завод. Пробирались окольными путями, петляя как зайцы, за которыми вослед пустили гончих. Альбусу уже приходилось видеть город после бомбежки, но он все равно каждый раз тревожно встряхивался, рыская взглядом по кучам обвалившейся кровли. То тут, то там из-под завалов проглядывали останки того, что когда-то было людьми, теперь же превратившись в раздроблённую мясокостную массу. Улицы были присыпаны пеплом и известью точно снегом, и несмотря на жар раскаленного летнего солнца, Дамблдор ощущал, как по спине ползет холодный пот, пропитывая серую лагерную робу. Очередной раз наткнувшись на густой завал в конце улицы, оберштурмбаннфюрер не выдержал и приказал остановить машину. Вылез сам, осмотрел высокую кучу и велел разгружаться. — Дальше пойдем пешком, — ответил он на невысказанный вопрос подошедшего надзирателя, ловко спрыгивая с насыпи. Эсэсовец кивнул и поспешил передать своим приказ командира. Люди начали выгружаться из грузовичка. Под каблуками сапог оберштурмбаннфюрера хрустели мелкие камни, фарфоровое крошево расписных баварских тарелок и осколки хрустальной люстры, взрывом выметенной из чьей-то квартиры. Гриндевальд наклонился, подцепил уцелевшую стеклянную каплю за покореженное проволочное кольцо и покрутил на пальце. Полированные грани поймали солнечный луч, преломляя его на десяток радужных фракталов. Крохотные искорки-зайчики заскакали по обвалившимся стенам домов, спинам и схмуренным лицам людей. Альбус, придерживая тяжелую сумку, растерянно остановился посреди улицы. Принюхался, уловив смрад разлагающихся трупов. При такой-то жаре неудивительно, что тела начали подплывать быстро. Поппи жалась к его боку, цепляясь за локоть, тревожно озираясь по сторонам. Дамблдор уже трижды пожалел, что взял ее с собой: от такой помощницы толку мало. Гриндевальд о чем-то переговаривался с группой надзирателей. Рядом сиротливо отирались десятники и бригадиры, ожидая дальнейших распоряжений. Один из эсэсовцев развернул было карту, но оберштурмбаннфюрер подкатил глаза и хлопнул по ней ладонью. — Убери, нам направо, через завал переберемся, и дальше чисто, Айхвальд проверял. Лагерных построили по двое — прямо как на парад, невесело подумал Альбус, — и велели идти первыми. Оберштурмбаннфюрер и медики замыкали шествие. Гриндевальд, словно кот, рассеянно поигрывал подобранной стекляшкой, то пряча ее в кулаке, то зажимая между пальцами как увеличительное стекло, и глядя на солнце. Резные грани сыпали блики на его сосредоточенное лицо. Альбус держался рядом — изредка перепадало и ему; тогда он жмурился и отмахивался, словно и впрямь мог смахнуть солнечный луч с носа. Из уцелевших домов опасливо выглядывали люди, провожая шеренгу заключенных беспокойными взглядами. В этой части города селились в основном рабочие да иммигранты, так что эсэсовцы оставались настороже. Альбус рыскал взглядом из-под упавшей на глаза челки, придерживая норовящую оступиться на каждом камне Поппи под локоть. Люди пытались разбирать завалы своими силами. В основном подростки и женщины, мужчин на улицах почти не было, разве что дряхлые старики и калеки. Они отрывались от своего занятия, провожали бригаду пленных ищущими взглядами, но Гриндевальд приказал не сбавлять шага и на вопросы не отвечать. — Первостепенная задача — завод, — сухо велел он, пресекая любые разговоры. Цеховые здания, сложенные из бурого кирпича, высились на окраине. Подъездная площадка была завалена осколками, арматурой, кусками каменного крошева и стащенным сюда строительным мусором. Альбус еще на подходе ощутил смутно знакомый, вязко оседающий на языке, запах. Нахмурился, втягивая в себя воздух, и сухо закашлялся. Он узнал его — так пахло в университетской лаборатории на химико-биологическом факультете. Кислотосодержащие реактивы, используемые в производстве, медленно испарялись на открытом воздухе. Оберштурмбаннфюрер покосился на него и фыркнул. — Наденьте повязку, пятьсот восемьдесят пятый, — приказал Гриндевальд, вытаскивая из кармана марлевый платок. Альбус не стал спорить и достал из сумки маску себе и Помфри. — Где произошел взрыв? — спросил он хрипло: горло все еще драло от химикатов. — В сталеплавильном цеху, — отозвался оберштурмбаннфюрер. Альбус не до конца понимал, зачем Гриндевальд здесь, зачем поехал. Криденс когда-то говорил, что на заводе уже происходили чп и это не было чем-то из ряда вон, — кто-то постоянно получал травмы, котлы и печи взрывались, не выдерживая чрезмерной нагрузки, а станки отказывали, выходили из строя, калеча неквалифицированных рабочих; а уж после бомбежки стоило ожидать последствий. Альбус сомневался, что оберштурмбаннфюрер выезжал по каждому мало-мальски значимому поводу, по крайней мере, сам он не замечал, чтобы тот часто отлучался из лагеря. Так что изменилось сегодня? — Внутрь вы не пойдете, разобьете импровизированный госпиталь здесь, — Гриндевальд махнул в сторону пустующих кирпичных бараков, которые раньше использовались как склад. Они почти не пострадали от огня и взрывов, лишь у близстоящего обвалились стена и часть крыши. С безветренной западной стороны медиков уже ждали десятка два раненых, которых успели извлечь из-под наскоро разобранных завалов. Альбус, безмолвно принимая его правоту, потянул Поппи за собой. В цех сейчас соваться не стоило, там они никому не помогут, а сами отравятся ядовитыми испарениями. Гриндевальд остался без интереса осматривать окрестности, меряя широкий двор шагами наискось. Форму его густо припорошило известью, на носы начищенных сапог налипла рыжая кирпичная пыль. Альбус поставил сумку, и велел Поппи заняться теми из раненых, что могли сидеть и говорить, а сам пошел к тяжелым и бессознательным, надеясь, что среди них никто не успел отдать богу душу. Представшая перед ним картина живо напоминало о времени, проведенном в военном госпитале. Чего он тогда только не видел, но никогда бы не подумал, что вновь столкнется с серым ликом массовой смерти, но уже не на поле боевых действий. В полевом госпитале у Альбуса включались защитные рефлексы, а сострадание наоборот отключалось; он жил и работал исключительно на вбитых в подкорку инстинктах, не позволяя себе проникаться сочувствием к мертвым и умирающим. Хотя бы потому, что пациенты его сменялись так быстро, что не всегда Дамблдор запоминал их лица, не говоря уже об именах. Когда за спиной речитативом строчили пулеметы, а линия фронта билась и дрожала в ритм пульсу сотен сердец; трупы стаскивали в суглинок на поживу воронью, не в силах даже прикопать нормально; когда поспать удавалось от силы пару часов в сутки, а все остальное время приходилось принимать судьбоносные решения, кого оперировать, а кого оставить умирать с вывороченными наружу кишками, задыхаясь от боли, потому что обезболивающего не хватало даже живым; когда, казалось, что вместо пота от перенапряжения на висках выступала собственная кровь, а руки начинали трястись так, что ланцет прыгал и дрожал в судорожно сжатых пальцах как детская игрушка; когда стоило лишь на миг смежить веки и приходил не сон, а обморочные алые вспышки, а головная боль становилась постоянным спутником… Тогда уже становилось не до сантиментов. Но сейчас, здесь, в относительной тишине и почти безопасности, вновь столкнувшись хоть и с опосредованным, но вящем уродством войны, Альбус застыл, не в силах извлечь из себя на живую захлестнувшие душу чувства. Он смотрел на опаленных жаром людей, с вывернутыми, раздробленными, оторванными конечностями, пробитыми головами и размозженными лицами, и не знал, с чего начать. Но руки помнили, действуя далеко вперед сознания. Альбус потерялся в бесконечном внутреннем оцепенении, пока ладони его споро накладывали жгуты, промывали, бинтовали, отсекая оторванные сухожилья и некротически-обожженные ткани, правя кости и вывернутые суставы, накладывая шины, повязки, раз за разом отыскивая западающие вены на худых, изувеченных тяжелой работой предплечьях, пытаясь облегчить агонию, отсрочить конец, выцапать из лап Смерти едва тлеющий огонек еще одной никчемной жизни. А из раскуроченного цехового зева мертвецов все прибывало и прибывало. Живых было немного, и Альбус, отстраненно ужаснувшись неясно откуда взявшемуся ледяному равнодушию, облегченно вздыхал каждый раз, когда пальцы его не нащупывали биения пульса под скованными судорогой посмертия прокопченными мускулами. Трупы или то, что от них осталось, складывали поодаль, но так близко к живым, что при должном желании их можно было валить в одну большую поганую кучу. Обугленные остовы тел больше всего напоминали целлулоидных пупсов, опаленных над свечкой; ничего человеческого в них уже не осталось. К смраду раскаленного металла, химикатов, крови и бетонной пыли, примешался затхлый дух разорванных потрохов и сладость горелой плоти. Альбус разогнулся и с удивлением осознал, что солнце перевалило зенит и медленно катится к западу. По внутренним ощущениям не прошло и часа, но спина настойчиво подсказывала, что стоило взять перерыв. Да и раненые почти кончились. Теперь из-под завалов выгребали тела или части тел: руки, ноги, головы. Как будто что-то запасное, ненужное, кукольное. Составные части «человеков», раскиданные тут и там в слепой муке божественного гнева. Всех, кто еще мог быть жив, достали, выложили под равнодушным солнцем, позволив в последний раз увидеть низкое, картонно-синее небо в пестром штрихпунктире наползающих с востока грозовых облаков. Надзиратели и кое-кто из бригадиров собрались на перекур. Дамблдор проверил наложенные Поппи повязки, кивнул, принимая работу, и бессильно стек на землю, срывая с лица марлевую маску. Она почти не спасала от вони, зато ужасно мешала дышать. Пот катился градом, волосы на затылке слиплись по ощущениям в один неопрятный ком. Будь подлиннее — такой колтун только резать. Дамблдор впервые порадовался, что в лагере не разрешали отпускать кос. Руки у него дрожали, и сколько бы он ни протирал их спиртом, траурная кайма из сажи и чужой крови накрепко забилась под ногти и в мелкие складки внутренней стороны ладоней. Откуда-то появился Гриндевальд, в обыденности своей возникнув на горизонте как черт из табакерки. С растрепанными, перепачканными сажей волосами, он стремительно пронесся через кое-как расчищенный двор, и остановился напротив Дамблдора. — Вставай! — велел он, неожиданно переходя на подзабытое «ты». А когда Альбус не пошевелился, не в силах даже моргнуть от сковавшей тело усталости, вдруг крепко ухватил за руку и без труда вздернул на ноги. Дамблдор пошатнулся, машинально хватаясь за его плечо, и оберштурмбаннфюрер придержал, на миг крепко прижимая к своему горячему жилистому боку. — Стоять можешь? Тогда пошли. И потянул Альбус за собой, сжимая запястье в цепкой хватке. Поппи проводила их взглядом, неловко порываясь подняться следом, но Дамблдор сделал ей упреждающий жест, едва поспевая за спешно несущимся куда-то как вихрь оберштурмбаннфюрером. Они нырнули в наскоро расчищенный проход, укрепленный временными балками, проскальзывая в заваленный крошевом и покореженными станкам цех. Альбус оступился на подвернувшейся под каблук шестерне, и Гриндевальд, опомнившись, разжал хватку. Дамблдор с усилием брел через завалы, заметно поотстав. Оберштурмбаннфюрер терпеливо ожидал его в самом конце длинного зева цеха сборки, а когда Альбус наконец поравнялся с ним, тяжело дыша, указал на огромную прореху в потолке. Часть крыши провисла под тяжестью разрушенного каркаса, пол был усеян крупными осколками кирпича и погнутой арматурой. Покореженные, перевернутые столы, в щепы разбитая мебель, были стащены к стенам; на полу остались лишь скрученные конвейерные ленты, которые были слишком тяжелы, чтобы вынести их наружу, и густая лужа выгоревшего мазута. Здесь остро пахло окалиной, горелой машинной смазкой и металлом. Воздух был душный и сухой, мелкая железистая пыль витала в нем, кружась и танцуя на свету. Пожар уже потушили, но огонь наглухо прокоптил стены, и казалось, будто кто-то случайно выкрасил их черной, искрящейся как звездное небо, тушью. Альбус прижал марлю к лицу, непонимающе озираясь. Почему они остановились? — Видишь? — нетерпеливо спросил Гриндевальд, тряхнув волосами. Альбус покачал головой, потом заторможено кивнул. Да, он видел. Дыру в потолке, куда упал снаряд, обрушенную кровлю и последствия пожара. Но и все на этом. Что он должен был здесь увидеть?.. Гриндевальд раздраженно подкатил глаза. Развернулся на каблуках и пошел дальше, ловко перебираясь через завалы. Альбус такой грацией похвастаться не мог и немного отстал. Оберштурмбаннфюрер, теперь терпеливо дожидаясь, провел его узким коридором, соединяющим два помещения между собой, и они оказались в плавильном цеху. Здесь все выглядело еще плачевнее. Казалось, тут рвануло сразу несколько фугасных снарядов, заряженных стальной дробиной. Стены устояли, но глубокие рытвины в необлицованном кирпиче пропускали солнечный свет точно огромное решето. Пылинки вспархивали в его лучах, искрясь и мерцая, будто россыпь мелких бриллиантов. Эта пасторальная умиротворяющая картина никак не вязалась с уродливой начинкой из оплавленного жаром камня и застывшего металла. Внутри почти ничего не сохранилось. И трупы, как заметил Альбус, отсюда еще не убирали. Смердело здесь меньше, но от ужасного, распаляющего внутренности, запаха жареного мяса хотелось блевать, а желудок, против всех человеческих догм, сжимало и выкручивало в голодном спазме. Альбус прижал запястье к губам, резко и часто вздыхая. — Видишь? — вновь спросил оберштурмбаннфюрер, оборачиваясь через плечо. Дамблдор помотал головой. Ни черта он не видел, кроме огромной братской могилы. Гриндевальд досадливо прицыкнул языком, а потом в каком-то изуверском порыве раздраженно подбил мыском сапога осколок кирпича. Тот, подпрыгнув, завертелся по полу, и остановился, ударившись о чью-то обугленную руку. Дамблдор понял, что больше не может это выносить. Он согнулся, зажимая марлевую маску в кулаке, и изверг из себя скудный завтрак, сотрясаясь в выворачивающих мышцы спазмах. На лбу выступила испарина, к которой тут же налипла густая, спутавшаяся от пыли, челка. Альбус отодвинулся, бессильно опустился на грязный пол, пытаясь успокоить пустотелые судороги, сжимающие желудок. Перед глазами мерцали разноцветные мошки, словно цветные стекляшки в детском калейдоскопе. Гриндевальд подошел и протянул ему чистый платок. Альбус повел полубезумными глазами, осторожно схватился за его пальцы. Оберштурмбаннфюрер помог ему подняться, с незнакомой нежностью придержав за плечи. Дамблдор отер рот, сглотнул горькую слюну и закрыл глаза. — Пойдем отсюда, — как сквозь вату услышал он хриплый голос Гриндевальда, и подчинился его рукам раньше, чем осознал, что его куда-то ведут. Они вышли наружу. Альбус жадно дышал, не в силах насытиться: после цеховой вони, пропитанный гарью воздух казался ему чистейшим горным ветерком. Оберштурмбаннфюрер встал так, чтобы закрывать его от прямых солнечных лучей и любопытных взглядов охраны и вдруг коснулся пальцами его горла, надавил, огладил чуть выше воротника лагерной робы, словно смахнул налипшую соринку. Альбус дрогнул ресницами и застыл, прошитый пониманием. Но Гриндевальд уже отступил, не сказав ни слова и напоследок рассеянно тронул горячей ладонью промеж лопаток. Отвернулся, щелкнул портсигаром и протянул Альбусу уже зажжённую сигарету. Дамблдор принял ее, но сил хватило лишь на благодарный кивок. Горьковатый вкус табака немного перебил привкус желчи, заставив тошноту отступить. От мысли, что оберштурмбаннфюрер раскуривал ее сам, что фильтра касались чужие губы, стало до странного не по себе. — Я все еще не понимаю, что вы хотели мне показать, — прохрипел Дамблдор, кое-как восстановив дыхание. Оберштурмбаннфюрер развернул его за плечо как куклу, отнял платок и принялся неторопливо стирать чистым уголком следы сажи с бескровной альбусовой щеки. — Взрыв в плавильном цеху: он внутренний, не внешний. Это ясно по площади и характеру разрушений. Понял теперь? Альбус отупело кивнул, хмуря брови. Потом вздрогнул, выронил сигарету, перехватывая оберштурмбаннфюрера за запястье, и сжал пальцы так, что вокруг ногтей проступила цианова белизна. — Так это не бомбежка! Это был… — Да, — кивнул Гриндевальд, криво улыбаясь, — Саботаж. Это был саботаж. Дамблдор открыл было рот, чтобы ответить, но в этот миг единственная уцелевшая сирена на покосившейся крыше столовой ожила и завыла.