Первое путешествие

      — А снег, он какой?       Старик солнечно улыбнулся и, оперевшесь о трость мозолистой рукой, с заговорщическим прищуром склонился к нему.       — Пушистый и мягкий, как сладкая вата, — Миша с любопытством наклонил голову. — Только холодный жуть, после него все руки красные.       — А на вкус он тоже сладкий?       Морщинки изогнулись тысячей улыбок.       — Ну что ты, нет. На языке он колючий, как ёж. А вот на вкус — грязная холодная вода.       Миша задумчиво уложил щёку на согнутые колени. Он легко помещался в кресле люксового номера — то было мягким, как облачко, и тёплым, словно человеческая кожа.       Облаков Миша никогда не трогал — но он верил мистеру Андерсону, который давно рассказывал ему о них.       Кажется, тогда у мистера Андерсона улыбок-морщинок было меньше тысячи.       — Зачем нужен снег?       Мистер Андерсон тихо засмеялся. Мише нравился его смех — после него ему тоже хотелось улыбаться.       — Из него можно лепить снеговиков. А ещё лежать, он очень мягкий.       — Облака из снега сделаны? — потянул уголки рта вверх Миша, надеясь, что смог разгадать тайну этих странных белых подушек неба.       Мистер Андерсон почесал бороду и отложил в сторону чашку с чаем. Его тонкие пальцы были сплошь в дорогих кольцах — те ловили отражающийся из окон свет, то и дело прыгая в добрые карие глаза.       Мистер Андерсон приезжал на Пенаконию каждый год — Миша всегда заставал его в одном и том же номере, ожидающего, всегда улыбающегося и бесконечно приветливого.       Мистер Андерсон часто путешествовал — и привозил Мише с поездок всякие сувениры. Ракушки, причудливую одежду, игрушки. Миша хранил каждый подарок у себя. Он поначалу не понимал, почему так приглянулся постоянному посетителю отеля.       Потом тот сказал, что Миша очень напоминает его внука.       Мише он дедушку тоже напоминал. Ему было приятно проводить с ним время.       Мистер Андерсон усмехнулся и, приблизившись к нему, потрепал по плечу.       — Почти.       Миша поднял голову, когда он сел на кресло рядом.       — Вы сможете привезти мне снег?       — Ты всегда можешь увидеть его сам, — трость прислонилась к тёмной обивке. — Можешь поехать со мной, знаю я местечко, где снег постоянно идёт.       Улыбка стала ровнее.       — Нет, спасибо, мистер Андерсон, — сказал Миша. — У меня работа. Не могу оставить отель.       — Тогда отправлю как-нибудь снежный шар. Он может задержаться, но обязательно будет у тебя.

Тик-так.

      Когда он уходил, мистер Андерсон пожелал ему хорошего дня. Миша ответил тем же и прикрыл за собой дверь. Одну из тысячи одинаковых.       Коридоры отеля грёз казались бесконечными. Часто Мише казалось, что он никогда не сможет достичь их конца — они тянулись и тянулись, и тянулись, впитывая в себя желтоватое освещение ламп.       Шаги утопали в ворсе ковров, не позволяя ни единому лишнему звуку нарушить покой постояльцев. Миша привык к этому вечному безмолвию — хотя как-то Галлахер сказал, что тут тихо, как на кладбище. Только люди засыпают на время.       Миша не до конца понял, но Галлахер лишь щёлкнул его по носу, убедив, что думать об этом необязательно.       Миша остановился от странной мысли. Он медленно обернулся и опустил взгляд на ковёр.       Он часто наблюдал за постояльцами отеля и видел, что их обувь оставляет на ковре едва заметные углубления. Ворс часто приминался туфлями или кроссовками и казался темнее своего обычного цвета.       Миша сел на корточки и потянул руку к множеству оставленных разными людьми «следов». На ковре, кажется, не осталось нетронутых участков и он больше не менял цвет.       Ворс на ощупь был жёстким.       Миша помнил его мягким. Как облачко.       Он поймал себя на мысли, что хочет, чтобы где-то среди этих отпечатков остался и его.

Тик-так.

      Через неделю ковёр сменили. Когда наступила ночь, а Миша закончил ремонтировать часы в одном из номеров, он решил пройтись по этому ковру.       Ковёр принял его мягко. Он впитал в себя его шаги, смешавшиеся со следами других ног, и вежливо приглушил издаваемый обувью шум. Впитал в себя воспоминания.

Тик-так.

      Миша ушёл спать с улыбкой на лице. Не забыв перед этим поблагодарить ковёр за терпение.       Ему снились пушистые снежные ёжики. Их иголки были красивее сотни украшений, а глазки блестели драгоценными камушками. Миша проснулся от их нежных прикосновений к лицу и будильника на тумбе в своей тесной комнате.       Будильник кричал, паникуя и тревожась. Мише пришлось успокаивать его несколько минут, пытаясь убедить, что всё в порядке и он никуда не опоздает.       Настенные часы почему-то не торопились выпускать кукушку. Видимо, она решила поспать подольше. Миша пожелал им хорошего дня, поправил униформу и вышел встречать гостей.       — Доброе утро, дорогой гость, — скромно улыбнулся он и забрал у молодого господина сумки. У него были большие уши и приветливая улыбка.       Кажется, он был из лисьего народа. Если Миша правильно запомнил.       — Такой молодой, а уже работаешь? — звонким голосом спросил он, следуя в свой номер.       — Откладываю на путешествие, — Миша с любопытством склонил голову. — А вы случайно не из Сяньчжоу? Я много слышал про него.       На чужих губах растеклась более широкая улыбка.       Молодого господина звали Бай Хань. Он был зависим от чая, обожал небо, имел привычку играть с длинной светлой прядью, когда глубоко задумывался. Миша часто обнаруживал его, горячо рассказывающего друзьям о том, как он любит гонять на звёздном ялике днями и ночами напролёт, как обожает ловить прохладные поцелуи ветра щеками, как небо давно стало его домом.       Однажды Миша даже осмелился поинтересоваться, что из себя представляет звёздный ялик. Бай Хань моргнул, оторвавшись от ароматного чая, и взглянул на него с жемчужной улыбкой на лице. Миша подумал, что из этой улыбки можно было бы сшить одеяло и оно было бы теплее оставленного на столике чая.       — Ты когда-нибудь летал?       Миша качнул головой.       — Это незабываемое чувство, аж дух захватывает, — заворожённо начал он. — Тебе стоит когда-нибудь попробовать. Ты же планировал путешествовать? Лофу может стать первой остановкой!       — Было бы славно. Но мне море больше по душе.       — Небо то же море, просто верх тормашками, — звонко засмеялся Бай Хань.

Тик-так.

      Миша наслушался его рассказов сполна. Господин Хань часто заказывал чай, много смеялся, всегда улыбался — светился изнутри. С ним было весело и интересно. Его следы на ковре практически не замечались — он шагал легко, почти плыл, едва давя на нежный ворс.       Мише он напоминал птицу, которая всегда рвалась на небо, что бы ни случалось.       После рабочего дня Миша — на всякий случай оглядевшись и проверив, что все спят — глубоко вздохнул и вытянул руки в стороны. Выпрямил локти, представив на их место крылья — и побежал полетел в свою комнату. Плывущей изящной походной господина Ханя, которая редко оставляла на ковре отпечатки.       У него ничего не получилось — но представлять вокруг чистейшее искрящееся небо-море со снежными облаками было приятно.

Тик-так.

      У Миши всегда была хорошая фантазия. Он верил, что всё в мире живёт и дышит, просто многие не могли это увидеть.       Он мог. И никогда не переставал восхищаться миром, который очень скоро должен был принять его.       Когда он вырастет.       Галлахер говорил, что он сможет вырваться в свет, когда подрастёт. Миша верил ему. Галлахер ему никогда не врал.       — Доброй ночи, господин Будильник! Надеюсь, ваше здоровье поправилось за день отдыха, — поздоровался Миша, едва зайдя внутрь. — Господин Настенные Часы, выглядите неважно. С кукушкой опять поссорились?       Он быстро переоделся в тёплую пижаму синего цвета с изображённым корабликом у кармашка, в котором Миша хранил карманные часы. По привычке.       Уши наполнил мерный тик. В его комнате никогда не было тихо. Мишу успокаивали разговоры часов, к которым часто можно было присоединиться. С ними не было одиноко и скучно, можно было поговорить на любые темы.       Часы повидали многое, но о возрасте говорить не любили.       Миша осторожно снял со стен часы, заранее извинившись за неудобства, и поудобнее устроился на кровати, под которой хранил инструменты.       Настенные Часы с кукушкой помирить удалось — Миша потратил на это всю ночь, но чувствовал себя как нельзя лучше. Потому что когда часы оказались на стене и он услышал их прекрасный тик, всё стало неважным. Их благодарности звучали прекраснее любой мелодии.       Миша поднялся с кровати. Пальцы потянулись за мелком, а сам он встал у стены с нарисованной жирной горизонтальной полоской.       Он выпрямил спину и, подняв руку, провёл мелком над головой. Повернулся — и обнаружил, что провёл по той же полоске, сделав её ещё толще.       Миша грустно улыбнулся.       Не вырос ещё.

Тик-так.

      Новый день познакомил его с госпожой Лэйн — профессиональной балериной, которая по стечению обстоятельств сломала ногу и с тех пор так ни разу и не выступила в реальности — только в мире грёз, куда окуналась каждые несколько месяцев, чтобы вспомнить молодость.       Она любила шить, голубой и классическую музыку. В её номере из граммофона всегда тихо раздавались спокойные мелодии, которые Миша впитывал в себя.       — Ты такой старательный мальчик, — улыбнулась она тепло через несколько дней, когда Миша вызвался помочь ей найти дорогу. — Давно ты тут работаешь?       Миша взглянул на неё. У женщины были красивые голубые глаза, острые черты лица и выцветшие русые волосы. Она любила собирать их в пучок и часто теряла палочки, которые помогали причёске держаться. Миша, замечая это, всегда их находил. Чтобы волосы не слишком мешали своей навязчивостю.       — Сколько себя помню, — вежливо улыбнулся он. — Мне нравится здесь.       Улыбка госпожи Лэйн была воздушной, словно мыльная пенка — легко было сдуть. Мише она тоже напоминала облака.       — Так ты хочешь путешествовать? Мой муж тоже часто путешествовал в своё время.       Миша задумчиво склонил голову.       — Мистер Андерсон тоже путешественник. Может, вам захочется познакомиться с ним?       На следующей неделе мистер Андерсон подарил ему кораблик. Пока госпожа Лэйн болтала с мужчиной, Миша заворожённо наблюдал за тем, как его хрупкое судно опускается в воду ванной номера и — подгоняемый искусственными порывами воздуха — плывёт вперёд. Он смело разрезал водную гладь, ничего не боясь и двигаясь навстречу неизведанным уголкам моря — море помещалось в крохотной ванне, в которой вода напоминала наполненную блёстками чашу расплавленной радуги.       Миша радугу видел на фотографиях мистера Андерсона — она была завораживающей, бесконечной и улыбающейся. Улыбающейся наоборот.       Его любимый кораблик, который он решил бережно хранить, вскоре обзавёлся капитаном.       Когда госпожа Лэйн увидела его корабль, она сказала, что он выглядит довольно… пустым. Она за считанные дни сшила крохотную игрушку, безумно напоминающую Мише самого себя. Только вместо униформы коридорного на смеющейся куколке был китель и фуражка.       Заглянувший в номер к старому другу Бай Хань, ахнув от величия морского судна, предложил его красиво разукрасить принесёнными из Лофу красками.       Когда Миша посадил на покрытый величественными узорами корабль капитана, он невольно представил себя на его месте — и в груди раздался странный тик. Как если бы он прижал к ней заболевшие Настенные Часы, поссорившиеся с кукушкой.       Позже Миша узнает, что там находится сердце.       — Если оно бьётся — значит ты всё ещё жив, — объяснил ему Галлахер вечером следующего дня, когда поймал свободную минутку.       — У меня здесь часы? — прижал к грудной клетке пальцы Миша. Кораблик смотрел на него с небольшой тумбочки, будто пытаясь улыбнуться. Миша улыбнулся в ответ.       — Сердце во многом напоминает часы, но всё-таки это не совсем то, — терпеливо пояснял он и потрепал его по волосам. — И благодаря сердцу ты всё ещё остаёшься живым… Михаил.       — Миша.       Улыбка проросла внутрь. Галлахер быстро исправился.       — Да. Миша. Извини, — он поднял голову и заметил на стене рядом с храпящими часами жирную полосу из наслоенных друг на друга отметок. — Поздно уже. Ложись спать побыстрее. Не будешь спать — не вырастешь.       Галлахер поднялся с места и уже было направился к выходу из его комнаты, но Миша позвал его, резко вскочив с места.       — Может, мне уснуть и проснуться только когда вырасту? — с любопытством склонил он голову, моргнув на замершего Галлахера невинными глазами ребёнка. — А то кажется, я совсем не взрослею… а путешеств…       — Так себе идея, малой, — глаза Галлахера почему-то потухли. — Подумай о чём-нибудь другом. Вырасти ты всегда успеешь. Спи спокойно.       Тон Галлахера был причудлив. Он всегда приобретал подобные нотки, когда в разговоре всплывало имя дедушки. Миша не очень понимал истинное значение этого тона, но ощущались они… холодно. Сыро.       С тех пор Галлахер не посещал его месяц — из-за какого-то сложного задания, которое всех Гончих на уши поставило.       Когда он вернулся, на его напряжённом лице было странное выражение. Миша не смог его понять.       Он как раз заканчивал чинить вновь унывшие Настенные Часы, когда Галлахер положил на его кровать пакет с новыми деталями и инструментами.       — Спасибо! — засиял Миша и потянулся за ними. Его волосы были растрёпаны, и он всё ещё был в пижаме, готовый уснуть после того, как вновь разговорит смолкнувшую кукушку. — Как прошло задание?       Галлахер пододвинул к нему стул и тяжело выдохнул. Дёрнул уголком рта.       — Успешно, — полуприкрытые глаза внимательно очертили порхающие над механизмом часов бледные ладони. — А ты-то как?       Миша нахмурился, когда деталь с трудом встала на место. Язык по привычке высунулся из-за губ, пока он старательно приводил в порядок упрямые Настенные Часы. Его пальцы не были достаточно тонкими, как у уехавшей госпожи Лэйн, чтобы справляться с мелкими детальками с первого раза, но он редко сдавался. У всех часов был шанс восстановиться, вновь начать тикать, дышать — существовать. Когда часы тикали — они жили. В этом они во многом были похожи на людей — по словам Галлахера, который когда-то выронил эту фразу.       — Вновь сломались, — кивнул Миша на всхлипнувший механизм. — Госпожа Лэйн уехала.       — Слышал, — Галлахер опёрся руками о спинку и опустил на них голову. — Андерсону она приглянулась, он пригласил её на свидание. А потом пошло-поехало.       — Что именно? — Миша проверил крепкость. Улыбнулся.       — У них возникли чувства друг к другу. Нашли точки соприкосновения. Понравились друг другу.       — Они мне тоже нравятся.       — Это другое, — качнул головой Галлахер. — Это чувство чуть глубже обычного понимания симпатии. Они, эм-м… увидели друг в друге родственные души, скорее.       Странно. Интересно.       — У вас есть родственная душа, господин Галлахер? — улыбнулся чуть шире Миша, чувствуя в этих двух словах тепло объятий и сладость карамельных ирисок. Они прыгнули на язык приятной тяжестью.       Галлахер усмехнулся и снисходительно покачал головой.       — Мне некогда думать об этом, — в его руку легла зажигалка. Она задорно высунула язык, поздоровавшись с Мишей и принявшись танцевать на крохотной одинокой сцене. — Но думаю, да.       — Я знаю этого человека?       — Разве я сказал, что это человек? — ухмылка Галлахера обросла ехидством. — Я имел в виду Соню.       Миша медленно моргнул, оторвавшись от своего дела, и тихо засмеялся вместе с тикающим множеством часов в комнате. Привкус ирисок стёк в горло. Сладко.       — А родственных душ может быть несколько? — Галлахер недоумённо свёл брови. Миша указал на хихикающих друзей, которые начали тикать громче обычного. — Не хочу кого-то обделять.       Галлахер так и не ответил на его вопрос. Миша не слишком настаивал. Спросит ещё раз потом. Успеет.       Времени было ещё достаточно.

Тик-так.

      — Почему Бай Хань перестал нас посещать?       Прошло несколько лет, но молодой господин — обещавший писать ему и навещать — так и не приехал вновь на Пенаконию. Так же, как госпожа Лэйн, которая решила связать жизнь с мистером Андерсоном.       Миша часто вспоминал их, когда играл с игрушечным кораблём. Он сдувал с него пыль каждые два дня, стирал сшитого капитана Михаила, стараясь не оторвать глаза-пуговки, укладывал их спать на самом удобном уголке своих полок.       Галлахер почему-то сильно переменился в лице, когда услышал этот вопрос. На его лицо легла тень и опустила уголки рта.       Тень не выглядела дружелюбной.       — Погиб, — тихо сказал Галлахер. — Его ялик разбился.       Миша не понял.       — Он уснул навсегда.       Только вставшая на место кукушка громко взвизгнула и вылетела.

Тик-так.

      — Как ощущается смерть? — Миша отложил в кладовку швабру и моргнул отражению на чистейшем полу. На нём его шаги были слышны. Ковёр выкинули.       Он вошёл в комнату, помрачневший Галлахер за ним. Он бросил взгляд на сломавшийся мелок, которым Миша каждый день отмечал свой рост, на Настенные Часы, что наконец научились выпускать кукушку в положенное время, на лавирующий между складками простыни разукрашенный кораблик с капитаном на борту. Он махал ему, но почему-то Галлахер в ответ не поздоровался. Только опустился на излюбленный стул и накрыл закрывшего дверь Мишу тяжёлым взглядом.       Зажигалка выглянула из-за кармана. Пламя принялось махать руками, словно пытаясь успокоить Галлахера, поднять ему настроение.       — Сон, с которого начинается новый путь, — медленно ответил он. Галлахер никогда не уходил от ответа, никогда ему не врал. Миша доверял ему — даже если его ответы часто были непонятны и размыты. — Этот путь долог и тернист. Это жизнь после жизни.       Миша понял.       Он снял ботиночки и присел перед Галлахером, склонив в любопытстве голову. На лицо заячьими лапками взобралась улыбка.       — Что-то вроде путешествия? — Галлахер коротко кивнул, а Миша засиял. Он беззаботно засмеялся. — Значит, Бай Хань сейчас путешествует! — он мечтательно прикрыл глаза, слегка запрокинув голову. — А любой может умереть?       Он не видел лица Галлахера, когда тот решил ответить.       — Никто от этого не застрахован.       Миша почувствовал, как в груди что-то всколыхнулось. Словно ёжик испугался чего-то и свернулся в снежный комочек.       — Значит, я тоже хочу умереть.

Тик-так.

      — Что ты такое говоришь?..       Миша откинулся спиной на кровать.

Тик-так.

      Галлахер впервые смотрел на него так… странно. Плохо-странно. Он сжал спинку стула и задышал — задышал неправильно.

Тик-так.

Тик-так.

      — Не произноси таких слов больше.

Тик-так.

Тик-так.

Тик.

Так.       Миша не понял.       Когда Галлахер ушёл, он наполнил тазик водой и запустил кораблик. Миша внимательно наблюдал за тем, как капитан Михаил руководит своей дружной командой, переживает бури, исследует каждый закоулок вселенных — и думал.       В голове крутилось многое. Мысли, желания… страхи?       Миша не знал. Они перебивались мерным тиканьем часов, от которого сразу же становилось спокойно.       Тик.

Так.

      Тик.

Так.

      Тик.

Так.

      Тик.

Так.

      Капитан Михаил по случайности упал за борт и промок насквозь. Миша оставил его на кровати сушиться и накрыл уголком одеяла, чтобы тот не заболел, и обещал, что обязательно позаботится после рабочего дня.       Кораблик шатался у кромки воды, расстроенный и плачущий.       Потому что на следующее утро Миша встретился с Безымянными и в комнату так и не вернулся.       Тиканье превратилось в плач.       Посланный мистером Андерсоном снежный шар дошёл до отеля Грёз поздно — он так и не был распакован.       Настенные Часы вновь переругались с кукушкой. Больше никто их помирить не смог.       Капитан Михаил так и не дождался заботы.       А Миша отправился в своё первое путешествие.