Ножевые навыки

После этого они начинают часто видеться: сначала два раза в неделю, потом три, а потом почти каждый день. Иногда Баки просто выходит из метро на две остановки раньше и заходит к Стиву на пять минут по пути на работу. Иногда они проводят вместе весь день: устраивают пикник в парке, ходят на два утренних сеанса кино подряд, а потом ужинают. А однажды они отправляются на ночную экскурсию в обсерваторию Боумена в Гринвиче, чтобы посмотреть на Луну в телескоп. Затем Стив начинает заезжать за Баки в «Воронку № 9», когда они встречаются выпить после работы. В первый раз Баки выходит из кухни и чуть не натыкается на Фланнери и Диего, которые стоят прямо перед вращающейся дверью, прижавшись друг к другу головами, и смотрят на что-то через витринное стекло. Когда Баки проскальзывает в дверь позади них, Фланнери оборачивается и поигрывает бровями. — Не смотри, но на тротуаре слоняется парень, очень похожий на Капитана Америку. Баки отодвигает Фланнери в сторону, чтобы лучше рассмотреть, но, конечно же, он видит именно то, что и ожидал. Стив в бейсболке, наполовину освещённый льющимся из витрины магазина светом, наполовину в тени. Прислонившись к дереву, он смотрит на тротуар, изо всех сил стараясь выглядеть невозмутимым и непринуждённым. “Худший шпион на свете”, — слышит он голос Сэма. — Только ему не говори, он это терпеть не может, — беспечно говорит Баки. — Он считает Капитана Америку полным придурком. Фланнери и Диего поворачиваются к нему, словно у них вместо глаз лазерные целеуказатели. — Притормози, бля, — говорит Диего, держа ладонь в воздухе перед грудью Баки, словно действительно может его остановить. — Ты знаешь этого парня? Баки пытается сдержать неотразимую самодовольную ухмылку, резко прикусывая нижнюю губу, но это помогает лишь наполовину. — Ты помнишь моего друга Стива? Диего ахает, а Фланнери говорит: — Погоди, его тоже зовут Стив? — Да, — говорит Баки, снова выглядывая в окно. Он видит, что Стив отчаянно пытается не смотреть в окно, чтобы проверить, там ли он. — Очень неудачно. Фланнери издаёт возглас явного недоверия, а Диего хватает его за правую руку и трясёт. — Ради всего святого, Джейми, попроси его войти, пожалуйста, — говорит он. Но в этот момент терпение Стива иссякает, и он поднимает взгляд из-под козырька своей бейсболки. Он видит их маленькую группу, наблюдающую за ним с неприкрытым интересом, и на мгновение прищуривается, прежде чем выделить Баки из толпы. Затем его лицо снова озаряется, как уличный фонарь, затмевая все остальные огни в ярко освещённом Нью-Йорке. Он поднимает руку и слегка машет Баки. — Ого, — впечатлённо говорит Фланнери, а Диего просто пищит. — Простите, мой выход, мне пора, увидимся завтра, ребята, — говорит Баки, протискиваясь между ними и выходя за дверь, прежде чем они успевают что-то сказать. Лицо Стива становится ещё более радостным. — Привет, Бак, — говорит он, а Баки отвечает: — Привет, Стив. — Направляясь в сторону бара, он знает, что Фланнери и Диего наблюдают за ними, и знает, что завтра ему влетит по полной, но плевать. Проходит месяц после того, как Баки получает ножевое ранение — после того, как позволяет Стиву заглянуть через крошечную щель в двери в свою «комнату страха», и они начинают эти типа отношения — этот маленький танец, который грозит превратиться в куда более грандиозный вальс, чем ожидалось. Стиву звонят, когда они гуляют по Проспект-парку, и ему по неизвестным причинам приходится немедленно уйти. Кто-то что-то говорит Стиву, пока тот хмуро смотрит вдаль, невнятно соглашаясь: «М-м-м, угу, да». Баки, чтобы успокоиться, оглядывается, оценивая всех, кто находится в поле зрения. Через минуту Стив раздражённо тычет в экран телефона, прерывая звонок, а затем с потерянным видом поворачивается к Баки. — Мне нужно идти, — говорит он, и в его голосе слышится сожаление. — Срочно, это очень серьёзно. Прости. — Он слегка двигает рукой, пытаясь ли он взять Баки за руку, то ли просто неопределённо махнуть ею от отчаяния. — О, — говорит Баки, чувствуя себя странно опустошённым. Они хотели сходить в зоопарк, слегка убить время, прежде чем Баки нужно будет идти на работу, но теперь, когда он столкнулся с перспективой убить это самое время одному, всё веселье внезапно улетучилось. — Я… эм, Нат заедет за мной на девятую улицу, ты не мог бы спуститься туда со мной? — Стив вскидывает брови, снова выглядя нерешительным и каким-то маленьким, но случай сейчас другой. Сейчас не время для поддразнивания, для дерзости. Ему не нужна твёрдая почва; ему нужна рука, за которую можно ухватиться. Поэтому Баки говорит: — Да, конечно, — и берёт Стива за левую руку, будто они делают это каждый день — каждый день уже много лет. Стив ничего не говорит, просто идёт вперёд, но Баки слышит, как он сглатывает, крепко сжимая его руку. Когда они подходят к выходу из парка, Баки ослабляет хватку и слегка тянет его на себя, давая Стиву возможность отстраниться, если он не хочет, чтобы Вдова увидела, как они держатся за руки, но тот не отпускает его. — Не смей, — бормочет он и прижимает их сцепленные руки к своему бедру, чтобы Баки придвинулся ближе. Достаточно близко, чтобы почувствовать запах старой кожи его куртки и древесного жасмина одеколона. У обочины стоит роскошный чёрный «Корвет» с включенным двигателем, на стекле которого отражается необычный свет, скрывающий того, кто внутри, но Баки уже знает, кто это. Стив останавливается возле конца переходящей в тротуар дорожки, но большая гранитная плита мемориала Лафайет скрывает их от водителя «Корвета», за что Баки ему благодарен. Стив не отпускает его руку. Он поворачивается к Баки лицом, а затем, как обычно, замирает, словно статуя в Парфеноне, и просто смотрит. Баки кажется, что он уже почти привык к этому, или, по крайней мере, у него больше не возникает почти непреодолимого желания убежать. Это не значит, что ему приятно, когда на него смотрят так, будто он — яркое солнце в центре солнечной системы Стива, или, может, прохладная зелёная Земля, а Стив ещё не слышал о гелиоцентризме. — Я… — говорит Стив, но это «я» повисает едва слышным звуком, и Баки ему сочувствует. Он поднимает руку, не зажатую в тисках большой ладони Стива, и сжимает его бицепс. — Если сможешь, напиши мне, чтобы я знал, что с тобой всё в порядке, но я понимаю, что, скорее всего, не получится. Позвони мне, как только вернёшься. И береги себя, хорошо? Пожалуйста. — Да, Бак, конечно, — торопливо говорит Стив. Затем слегка выпрямляется, и в его позе, в развороте плеч и опущенном подбородке появляется что-то от Капитана Америки. — Мне нужно идти. Я с тобой свяжусь, когда смогу. — Конечно. Он в последний раз быстро сжимает руку Баки, а затем отпускает, и теперь и она кажется металлической, холодной и безжизненной, одиноко висящей вдоль бока. — Увидимся, Бак. — Пока, Стив. И он уходит, исчезает за углом памятника. Пятнадцать секунд спустя слышится рёв «Корвета», отъезжающего от тротуара, но Баки уже возвращается в парк и не оборачивается, чтобы посмотреть, как тот уезжает. Час спустя, когда он сидит в неприметном кафе в Парк-Слоуп и наблюдает за людьми, телефон пять раз подряд вибрирует. [Стив]: Уезжаю, меня не будет по меньшей мере неделю, а может, и больше. [Стив]: Больше ничего не могу сказать, извини. [Стив]: Сэм просил передать тебе «привет». Далее следует череда эмодзи с пожиманием плечами и закатыванием глаз. “По крайней мере, он ещё не до конца обратился в кэпа”, — думает Баки. [Стив]: Я позвоню, как только вернусь. [Стив]: Не делай глупостей, пока меня не будет. Баки едва успевает напечатать ответ достаточно быстро. [Баки]: Как? Ты заберёшь всю глупость с собой. Но в ответ он получает лишь маленький красный восклицательный знак и пометку «Не доставлено» — бездушную отповедь в самое сердце. Следующая неделя ужасна, а следующая за ней — в сто раз хуже. Баки, конечно, беспокоится, но сильнее злится на самого себя за то, что не может взять себя в руки. Он бывший Зимний Солдат (почти бывший), чёрт возьми. Ты можешь быть самым опасным убийцей в мире, призраком с послужным списком, который можно развернуть на пергаментном свитке, как список непослушных детей у Санты, но какая разница. Однажды ты заводишь несколько случайных знакомств, а потом дважды держишь парня за руку, и внезапно превращаешься в меланхоличную жену моряка, которая бродит по вдовьей дорожке, проложенной вокруг холодного и одинокого чердака. *** Через две недели и один день после отъезда Стива Баки, как обычно, уходит с работы и достаёт телефон из заднего кармана, где тот лежал на беззвучном режиме все три часа смены. Обычно никаких уведомлений нет, но сегодня Баки видит три пропущенных звонка и два сообщения. [Стив]: Извини, что побеспокоил, я забыл, что ты на работе [Стив]: Я уже дома, всё в порядке Баки даже не колеблется. [Баки]: Буду через двадцать минут. А потом отключает телефон, засовывает его в рюкзак и идёт так быстро, как только может. Добравшись до дома Стива, он взбегает по лестнице и собирается постучать в дверь — тут есть дверной звонок, но звонки для садистов, — однако дверь распахивается ещё до того, как он успевает коснуться костяшками пальцев безупречной краски. Стив выглядит ужасно: стоит он на своих двоих, волосы у него влажные — он явно только что из душа, но вид такой, будто он не спал ни минуты с тех пор, как две недели назад сел в «Корвет». И теперь, переступив порог и получив возможность лучше рассмотреть его в тусклом свете коридора, Баки замечает, что он дрожит. — Блядь, Стив, — растерянно говорит Баки. — Дерьмово выглядишь. — Он захлопывает за собой дверь и бросает рюкзак на пол в прихожей. Стив ничего не говорит, просто стоит. Через мгновение он протягивает руку, но тут же отдергивает её. Вид у него нерешительный: Стив будто не хочет переходить черту, но при этом выглядит отчаявшимся, отчаянно нуждающимся в чём-то, чего Баки не может ему дать. Но он знает, как обниматься, и делает это. Он шагает вперёд, протягивает руки и, когда Стив не двигается, обнимает его за плечи и сжимает их, пока не чувствует, как его дрожь проходит сквозь тело, словно рябь по воде. — Ну же, приятель, тебе нужно присесть. Он ослабляет хватку и собирается сделать шаг назад, но рука Стива взмывает вверх, словно хлыст, и хватает его за спину. — Я никуда не денусь, я просто пытаюсь отвести тебя на диван, где будет удобнее. Стив не отпускает Баки, но позволяет вывести себя из коридора в гостиную и усадить на диван, занимающий целый угол под большим эркерным окном. Стива удаётся усадить на диван, но Баки чуть не падает прямо на него, потому что тот всё ещё не отпускает его. Баки хочет пить, и Стиву, наверное, тоже не помешал бы стакан воды и, может, что-нибудь съесть, но это может подождать. Он садится рядом с ним в углу, стаскивает пальто, и, как только оно перестаёт быть частью Баки, Стив тут же отпускает его. Он просто сидит, напряжённый и дрожащий, положив руки на бёдра, будто два сухих листа. Баки придвигается ближе — их плечи соприкасаются, но, кажется, это не особо помогает. Он на мгновение задумывается, что делать, стоит ли кому-нибудь позвонить? Он не хочет беспокоить Сэма; если Стив в таком состоянии, то Сэм тоже не в лучшей форме. Что, если он напишет Вдове? Он так и не связался с ней после того случая в «Городской закусочной», но номер сохранил. На всякий случай. Или, может быть, стоит попытаться заставить Стива что-нибудь съесть или подняться наверх, в спальню? Но в конце концов он говорит единственное, что, по его мнению, может немного улучшить ситуацию: — Можно я тебя обниму? Стив тут же поворачивается к нему, хватает за рукав рубашки одной рукой и закидывает ноги на диван, подтягивая колени к подбородку. Это неловко, Баки не может обнять Стива, но сидеть, закинув одну руку на спинку дивана и слегка сжимая его плечо, будто они два нервных подростка в кинотеатре, тоже не вариант. Наконец он тянет Стива за другую руку и толкает ногами, пока тот не оказывается у Баки на коленях. Согнув ноги и обхватив Баки за шею, он утыкается лицом куда-то между его шеей и спинкой дивана. Боже, как часто он фантазировал о том, чтобы оказаться в этой позе? О том, как Стив изо всех сил держится за спинку дивана, пока Баки трахает его, раздвигая руками ягодицы, а зубами сжимает розовый сосок. Но сейчас от этих мыслей он ничего не чувствует: ни похоти, ни жара, ни трепета в животе. Стив вцепился в него, как кракен в гребную лодку, и всё, что Баки может сделать, — откинуть голову на спинку дивана, чтобы дать отдых шее, и снова и снова водить руками вверх и вниз по спине Стива, успокаивая, умиротворяя, желая, чтобы его боль исчезла, как дым на ветру. Некоторое время спустя он резко просыпается. Стив ёрзает у него на коленях, шипя сквозь зубы, пытаясь разогнуть ноги… как долго он так сидел? Баки смотрит в окно, но там было темно, когда он пришёл, и сейчас тоже темно. Телефон лежит в сумке, которая осталась у двери, но, несмотря на то, что внутренний контролёр твердит о расписании, минутной стрелке и необходимости постоянно знать, который час, он не собирается вставать за ним. Наконец Стив приподнимается, опираясь руками на спинку дивана в мягкой пародии на любимую фантазию Баки, и перекатывается на бок, чтобы нормально сесть и со стоном вытянуть ноги — суставы хрустят, как попкорн в микроволновке. Они сидят в тишине минуту, а может, все пять — представление Баки о течении времени всё ещё немного сбито с толку из-за неожиданного сна. Стив ссутулился и слегка наклонился вперёд, прижимаясь виском к холодному и неумолимому левому плечу Баки. Ему должно быть неудобно, но он ничего не делает, не пытается сесть получше. Его длинные ноги вытянуты на кофейном столике, а большие руки снова лежат на коленях, как опавшие листья в ожидании зимнего ветра. Наконец Баки начинает нервничать. Ему хочется нарушить тишину, хочется встать и пробежаться по дому, чтобы размять затекшие мышцы и разогнать кровь. — Было плохо? — спрашивает он тихо и низко, едва ли нарушая тишину. Он не знает, чего ожидать: то ли что Стив расплачется, то ли что расскажет историю, от которой у Зимнего Солдата волосы встанут дыбом. Но к чему бы он подсознательно ни готовился, он никак не ожидал, что Стив бесстрастно пожмёт плечами и скажет: — Чуть хуже, чем обычно. Внезапно Баки чувствует, как внутри вспыхивает искрящийся, шипящий гнев, и все его клетки визжат в унисон: «Что?!» — Чуть хуже, чем обычно? — говорит он. На самом деле кричит, не в силах сдержать собственные мысли. — Хочешь сказать, что так всегда?! Стив снова пожимает плечами, покачав головой у Баки на плече. — Иногда лучше, иногда хуже. — Блядь, Стив, что будет, если станет совсем плохо, а? — Он выпрямляется, наклоняется вперёд и трёт глаза тыльной стороной правой руки, толкая Стива так, что тот откидывается на спинку дивана. Он поворачивает голову, чтобы встретиться взглядом со Стивом, но тот не смотрит на него. Он смотрит прямо перед собой, на его лице снова застыло жуткое безразличие — теперь, когда Баки видит его вблизи, оно пугает — он думал, что сам был причиной этого безразличия, и что всё исправил, позволив Стиву себя найти. Он потрясённо понимает, что это — не вся правда. Он напуган, и сейчас он волнуется ещё сильнее, чем в последние две недели, поэтому набрасывается, не в силах удержаться от того, чтобы не выпустить когти. Чик-чик-чик. — Что ты делаешь, когда всё очень плохо? — повторяет он с горечью, похожей на полоску ивовой коры. — Ты не мог пойти на мост, мы оба знаем по опыту, что этого было бы недостаточно. Стоишь на платформе метро и наблюдаешь за проходящими мимо поездами, задаваясь вопросом, получится ли? Или здесь — в темноте, с заряженным пистолетом, и думаешь об этом? А? И тогда Стив оживает, и Баки испытывает извращённое удовольствие, наблюдая, как на его лице появляется что-то настоящее, что-то живое, что-то прекрасное и удивительно гневное. — Нет! — почти кричит он. А потом добавляет тише: — Нет. Чёрт, я никогда этого не делал. Я никогда не хотел. Баки выдавливает из себя смешок: Ха!» — и чувствует, как он эхом разносится по пустым коридорам разума. — Ты специально посадил самолёт на лёд, да? Лицо Стива снова меняется: гнев тает, как снежная пыль, обнажая боль, страдание и печаль, которые он молча переживал с тех пор, как… наверное, с тех пор, как вышел из-подо льда. — Это другое, — тихо говорит он. Его голос ровный, он держит себя в руках, и Баки понятия не имеет, как ему это удаётся, потому что сам он чувствует, что вот-вот сломается под натиском стольких разных чувств одновременно. Он не верит Стиву, но внезапно понимает, что достиг предела своих возможностей. Он больше не может говорить об этом; он не Сэм, хотя в любом случае не пожелал бы этого Сэму. Ему кажется, что он наступил в целое гнездо огненных муравьёв, у него чешутся ноги, нервы дёргаются. Он вскакивает с дивана и потягивается, поднимаясь на цыпочки, чтобы разогнать кровь. — Я не знаю, который сейчас час, но тебе нужно что-нибудь съесть. Пойдём. — Он протягивает Стиву правую руку, и тот смотрит на неё, словно не совсем уверен, что она его не укусит, но затем нерешительно берёт её и позволяет Баки поднять себя на ноги. Баки ведёт его на кухню, где в холодильнике Стива нет ничего, кроме упаковки яиц двухнедельной давности и двух банок горчицы. В ящике для овощей полно прорастающего лука. Он старается не осуждать, старается не заставлять Стива чувствовать себя плохо из-за того, что он не заботится о себе, но ему приходится сжимать челюсти, чтобы сдержать слова, которые так и рвутся наружу, как кирпичи из тачки: Как ты можешь так жить? Он усаживает Стива на стул за кухонным столом, а затем нарезает лук и обжаривает его в оливковом масле — оно даже не первого отжима, ворчит он про себя. Сливочное масло было бы лучше, но в доме Стива нет сливочного масла. Никаких трав, даже горшка на подоконнике. У него есть задний двор, Баки знает это по спутниковым снимкам, но сам он его никогда не видел и был бы потрясён до глубины души, если бы там нашлось что-то, кроме зарослей сорняков или, что ещё хуже, унылого серого пространства из разбитого бетона. Ладно, Стив много путешествует — травы в горшках умерли бы от жажды примерно к середине первой недели, — но на самом деле он не путешествует так много. В горшках даже нет увядших трав, как и кабачков или болгарского перца, которые портятся в ящике для овощей, как и загадочных остатков месячной давности в немаркированной посуде в глубине холодильника, как и прочих жизненных отходов. Там ничего нет, кроме упаковки яиц, двух видов горчицы и старого лука. Стив молча сидит за маленьким кухонным столиком, глядя в окно над раковиной, за которым таинственный задний двор всё ещё окутан тьмой. Баки разбивает восемь яиц в миску, которую находит в шкафу, и взбивает их вилкой из ящика с немногочисленным столовым серебром. Немного поискав, Стив, всё это время молча сидящий за столом в нескольких милях отсюда, находит пакетик соли и немного молотого перца, который щедро добавляет к яйцам. Наконец, спустя ещё несколько минут, он выкладывает омлет на тарелку и ставит её перед Стивом с чистой вилкой. «Ешь. Не разговаривай». Стив смотрит на него сквозь длинные норковые ресницы и говорит: «Я не собирался огрызаться». На его губах появляется призрак улыбки, которая умерла от бездействия. Баки садится в кресло напротив него. Стив выглядит более живым; исчез взгляд, устремлённый в одну точку, пустота в глазах, и в пустом доме его лица горят огни. Он начинает отламывать вилкой маленькие кусочки от омлета и есть их, не испытывая особого удовольствия, но Баки не винит его: старые яйца, старый лук, перечная пыль. Не из чего было готовить. Ему не требуется много времени, чтобы доесть омлет, и он со звоном кладёт вилку на пустую тарелку. Он не смотрит на Баки, когда говорит: «Спасибо, что позаботился обо мне, Бак», но Баки не уверен, что это от смущения, стыда или остаточных проявлений убивающей душу апатии. — Я позабочусь о тебе в любое время, — говорит Баки, и он имеет в виду именно это, каждой частичкой своего существа. Но это не значит, что это не условное утверждение. — Но тебе тоже нужно заботиться о себе. — Я сам о себе позабочусь! — Этот всплеск защитной агрессии — как бальзам для измученной души Баки. Это Стив, — думает он и почти улыбается. — Я знаю, что тебя не было две недели, но в твоём холодильнике не было ничего, кроме яиц, лука и горчицы. — Откуда ты знаешь, что я не выбросил что-нибудь перед уходом, а? — язвительно спрашивает Стив, не глядя ему в глаза и водя вилкой по тарелке. — Потому что ты был со мной, когда тебя вызвали, в парке. Ты хочешь сказать, что Вдова забрала тебя, а потом привезла сюда, чтобы ты почистил свой холодильник? В таком случае она могла бы подвезти меня до работы. — Стив фыркает, но Баки не может понять, что это — насмешка, смущение или, может быть, ему просто весело. — В любом случае, ты выбросил свой острый соус? Свой майонез? Ваш кетчуп, ваш джем, ваша паста карри, ваши маринованные огурчики с маслом? — У тебя в холодильнике нет пасты карри, — фыркает Стив, и Баки видит, что он снова начинает оттаивать. Это так знакомо, так по-стивовски, что Баки чувствует, как его сердце переполняется самыми разными чувствами, хорошими чувствами, а плохие чувства последних нескольких часов отодвигаются в сторону, чтобы освободить место. — Это потому, что я невыносимый сноб и готовлю сам, когда мне это нужно, — лукаво говорит он. Затем он кладёт ладони на стол. — Послушай. Я серьёзно, Стив. Я здесь, и я не уйду. — Стив быстро поднимает на него взгляд, на лице написано замешательство, но за ним скрывается что-то вроде восходящего солнца надежды. Баки чувствует себя так, будто вонзает нож Стиву в рёбра, когда говорит: — Ну, правда мне когда-нибудь придётся вернуться домой. Однако, вопреки ожиданиям, огонёк надежды в его глазах не гаснет; на самом деле, он становится всё ярче, когда Баки продолжает: — Но я не собираюсь бросать тебя. Я буду рядом, когда понадоблюсь. — Стив внезапно выглядит таким счастливым, что Баки думает: сколько раз мне ещё это повторять? Это отступление, но: — Ты мне не веришь, да? Когда я говорю, что останусь, что я больше не исчезну? Стив беспомощно пожимает плечами. — Я не знаю. Не то чтобы я думал, что ты врёшь. Просто каждый раз, когда ты это говоришь, это становится всё более и более реальным. Баки протягивает правую руку через стол и сжимает пальцы левой руки Стива. — Я здесь. Я остаюсь. Я не уйду. Пока я жив, тебе от меня не избавиться. — Это не клятва, но чертовски похоже на неё. Стив снова смотрит на него так, будто он — вода в пустыне или зелёное пятнышко на горизонте после долгих месяцев в море, и Баки одновременно теплеет и смущается под его взглядом. — Но я хочу сказать, что не могу помочь тебе в одиночку. Тебе нужна помощь кого-то ещё, потому что на работе ты пережил столько всего и… и вообще. Психотерапевт или психиатр, — Стив снова слегка хмурится, — и не смотри на меня так, ты знаешь, что я прав, и знаешь, что Сэм прав. Стив ничего не говорит, но тяжело вздыхает — это звучит как раздражение, но ещё и как капитуляция, и сердце Баки замирает. — И тебе нужна помощь тебя самого. Тебе нужно заниматься тем, что тебе нравится. Не просто существовать в промежутках между миссиями и встречами со мной и Сэмом. Тебе нужно жить настоящей жизнью, как настоящий человек. — Я знаю, — тихо и спокойно говорит Стив. Он так сильно сжимает пальцы Баки, что тот на мгновение жалеет, что не протянул ему левую руку. “И тебе нужно уйти на пенсию”, — внезапно думает Баки, но для этого ещё не время. Возможно, это время не настанет ещё много лет. Но когда-нибудь это время придёт, он уверен. Они немного разговаривают; Стив в общих чертах рассказывает ему о миссии, а Баки — о том, как развлекался эти две долгие недели, а потом вдруг на кухне загорается свет, которого раньше не было. Золотой луч пробивается между двумя зданиями на другой стороне заднего двора Стива и падает на кран над раковиной, рассыпая по кухне сверкающие блики. Сейчас утро. — О, — говорит Баки, опешив. Они проспали гораздо дольше, чем он думал. — Солнце встало. Стив устало, но искренне улыбается. — Это была долгая ночь. Прости, что заставил тебя остаться, я… — Баки перебивает его взмахом руки. — Ты меня ни к чему не принуждал, Стив. Я был рад прийти. Рад помочь тебе. И сделаю это снова сегодня вечером, если нужно. Но сейчас мне нужно идти домой. Он отодвигает стул и встаёт. Стив тоже встаёт и направляется в коридор. — Подожди секунду. Прежде чем я уйду… — говорит Баки и замолкает. Он подходит к раковине и смотрит в окно. Задний двор всё ещё пребывает в каком-то туманном промежуточном состоянии между ночью и днём, но он отчётливо видит зеленовато-коричневую сезонную растительность и аккуратную кирпичную дорожку, пересекающую крошечный дворик. Несколько высоких стеблей травы выбрасывают последние семена, но её скосили ещё в конце лета, и рядом с лестницей, ведущей к задней двери, стоят два потрёпанных садовых кресла и ярко-красный угольный гриль. Баки едва не покачивается, когда его накрывает волна какого-то странного облегчения, и он без всякого смысла думает: «Только посмотрите. У этого места есть потенциал».