Ножевые навыки

В эту пятницу, в свой первый рабочий день — не считая небольшого обучения от Фланнери в понедельник, — он волновался сильнее, чем когда-либо в жизни, по крайней мере, насколько помнил. Он помнит, как нервничал в тот день, когда ему пришлось надрать задницу здоровяку Джону Мартину, чтобы спасти Стива от выбитых зубов, как нервничал в первый раз, когда отбросил осторожность и крепко поцеловал Стива в губы, когда впервые наклонился над изножьем их маленькой кровати и почувствовал, как длинные пальцы Стива раздвигают ягодицы, и в тот день, когда его отправили в армию, когда вытащили из камеры в Крайшберге, когда поезд с грохотом проезжал через перевал, и он крепко держался за перекладину… И… Упал. Но всё было по-другому, и нервозность просачивается сквозь воспоминания, как эхо, едва заметное дуновение адреналина, едкое на кончике языка. Теперь он нервничает, потому что ему придётся встать перед группой незнакомцев, быть милым и располагающим к себе, улыбаться во весь рот и говорить что-то вроде: «Отличная работа, Дженис, выглядит идеально». Просто делай то, что делал старый Баки, говорит он себе. Просто будь как старый Баки. Прежний Баки был обаятельным и дружелюбным и всегда находил момент улыбнуться, подмигнуть или похлопать по плечу любого, кому это будет нужно. Он был милым и весёлым, его любили девушки, все они бросались ему на шею. С ним были лучшие дамы Бруклина — до тех пор, пока он не понял, что хочет не мягкую нежную кожу и пару сисек, а костлявые колени, острые локти и рёбра, настолько очевидные, что их можно пересчитать пальцами. Тогда он отбросил осторожность и поцеловал Стива в одну тёмную августовскую полночь, когда жара не спадала, потому что пропитанный смолой асфальт весь день накапливал солнечную энергию, а ночью отдавал её обратно в небо. Они сидели на пожарной лестнице, передавая друг другу бутылку пива, и Баки, внутри которого всё дрожало, как червяк на крючке, наклонился и крепко поцеловал Стива. Стив ахнул, потом поцеловал его в ответ, а после до крови закусил нижнюю губу от облегчения, гнева и похоти, которые наконец-то можно было выплеснуть. Конечно, думая о старом Баки, он, как и всегда, вспоминает о Стиве. Поэтому берёт пример с него: достаёт из-под кровати пару пыльных потрёпанных кроссовок «Найк» и мешковатые баскетбольные шорты из коробки из-под молока, которая служит ему ящиком для одежды, и отправляется на пробежку. К тому моменту, как он проходит полторы мили до Луна-парка, солнце уже успевает наполовину подняться над горизонтом, и свинцово-серая поверхность океана сверкает серебром и золотом. День будет прекрасным, безоблачным и тёплым, настолько тёплым, что покажется, что лето уже не за горами. Тот день, который может поднять настроение — если бы настроение вообще было, ворчливо думает Баки, ощущая, как под ржавыми рёбрами, будто стая маленьких рыбок, мечется нечто нервное, от чего кружится голова. Вернувшись домой, он принимает душ, а затем, воспользовавшись медным аэропрессом, варит чашку кофе. А затем, потому что ему ещё нужно чем-то занять восемь часов, достаёт из холодильника тесто и начинает готовить пирог с голубым сыром и карамелизированным луком, при этом съедая горсть миндаля, чтобы утолить голод. Когда пирог готов, Баки съедает сразу половину, а оставшееся накрывает полотенцем, чтобы вернуться позже. Затем он убирает квартиру сверху донизу, протирает тряпкой плинтуса, прочищает швы в крошечной душевой кабине, которая всего на три дюйма шире его самого, меняет постельное бельё и загружает его в маленькую стиральную машину под столешницей, которой он заменил посудомойку в прошлом году. Тогда же он соорудил в ванной сушилку под потолком, на которой развешивает одежду. От открытого окна поднимается сквозняк, который быстро высушивает простыни, и Баки снова стелет их на постель. Наконец-то становится достаточно поздно, чтобы с чистой совестью собраться и уйти. Баки надевает чистые чёрные джинсы и чёрную рубашку на пуговицах с длинными рукавами, которые могут скрыть руку. Он не стесняется руки, но если кто-то догадается, то ему придётся оставить всё, что было создано, и снова исчезнуть. Баки надевает весь свой пирсинг, включая септум, чистит зубы, растирает между ладонями немного несмываемого кондиционера и наносит на волосы, собирая их в аккуратный пучок на макушке. Он смотрит на отражение своего лица в зеркале, разглядывает щетину на подбородке. Ему нравится щетина, и он бреется каждые три дня, чтобы она была такой. Она немного смягчает черты лица, делает челюсть не такой выраженной, но неприятно царапает чувствительную кожу запястья живой руки. Это похоже на его имя — маленький мягкий Джейми Росс с пучком на макушке и щетиной, которая крупнозернистой наждачкой царапает нежные, ничего не подозревающие кончики пальцев. Боевые ботинки с высокими голенищами для ножей, ещё один нож за поясом и потрёпанная кожаная куртка, и он готов. Когда он входит в «Воронку № 9», Диего бросает на него взгляд и прикладывает руку к сердцу, театрально хлопая ресницами. — Боже мой, Джейми, — говорит он с ужасным миссисипским акцентом Фланнери. — Тебе лучше избавиться от пирсинга, иначе у меня случится сердечный приступ. — Диего, — говорит Баки, кивая с невозмутимым видом. — Ты тоже из Миссисипи? — Чёрт возьми, нет, — говорит Диего, выпрямляясь и глядя на него с оскорблённым видом. — Коббл-Хилл, и не забывай об этом. — Хм, — хмыкает Баки, — я тоже. Лицо Диего озаряется. — Да ладно, бля! Что за? Может, мы ещё и знали одних и тех же людей, ты же не намного старше меня. Упс. — Э-э, я старше, чем ты думаешь, — говорит Баки. — Хорошие гены. Затем он подмигивает Диего и лениво салютует, чтобы вывести его из равновесия, когда проходит через дверь в подсобку. Фланнери внутри расставляет вещи на хромированных рабочих столах по всей комнате. — Диего будет флиртовать со всем, что дышит, не принимай это близко к сердцу, — говорит тот, ухмыляясь и доставая из холодильника пакет с овощами. Для начала по две луковицы и две морковки на каждый стол. — Ладно, почти всё готово. Хочешь обсудить план урока, как мы говорили в понедельник? Или контрольный список? Тебе нужно что-то ещё? Подбадривающий разговор, плечо, чтобы поплакаться? В противном случае я вернусь на улицу, у меня куча заказов. Баки выпроваживает его за вращающуюся дверь и заканчивает всё остальное, надевая вместо кожаных перчаток чёрные нитриловые и завязывая шнурки своего официального рабочего чёрного фартука с большой девяткой спереди, как раз когда дверь распахивается, и входит его первый класс. Их пятеро: четыре женщины и один мужчина. Баки с бесстрастным лицом оглядывает их всех, большая часть его мозга занята формированием первого впечатлением. Есть в его мозгу крошечный, грязный неухоженный уголочек, где сидит на корточках маленький гоблин и оценивает угрозы. Он что-то чиркает на грязном клочке бумаги коротким карандашом, но Баки легко может его проигнорировать: он практиковался в этом последние два года. Он кивает пятерым ученикам, которые занимают места за рабочими столами, и это не совсем дружеский кивок, но, по крайней мере, знак внимания. Этим утром, на полпути домой после прогулки от океана, он наконец-таки решил, что не будет нервничать из-за того, что не может улыбаться во весь рот и говорить что-то вроде: «Отличная работа, Дженис, выглядит идеально». Может быть, он был мягким, симпатичным Джейми Россом, может быть — особенно когда хмурился — был высоким, темноволосым и задумчивым Джейми Россом, но людям, похоже, нравились оба образа. Его ученики могли выбрать тот, который им больше нравился, а если не понравятся все, то придётся им с этим смириться, раз они хотят покинуть «Воронку № 9», научившись владеть ножом. Все пятеро смотрят на него, нервно переминаясь с ноги на ногу. Женщина с короткой стрижкой и в розовой рубашке с принтом из ананасов, что сидит справа в дальнем ряду, смотрит на него с дружелюбным интересом. У женщины справа от неё длинные тёмные волосы, одета она в свободный чёрный свитер и тёмные очки с толстой оправой, смотрит она на Баки с той же невозмутимостью, какая на его собственном лице. Остальные трое студентов — единственный мужчина в заднем левом ряду и две похожие как две капли воды женщины в первом, обе с длинными светлыми волосами и в модных платьях, смотрят на него широко раскрытыми глазами, и он узнаёт их выражения. Охотники за номерами телефонов, думает он. Блядь. Откашлявшись, он берёт в левую руку поварской нож и подбрасывает к потолку так, что он вращается вокруг своей оси, как сверкающее лезвие веера, затем аккуратно ловит его и показывает группе. — Ладно, назовите, пожалуйста, свои имена, начнём с заднего ряда. Женщина в рубашке с ананасами теперь открыто улыбается, когда говорит: — Я Мона. Бесстрастную женщину рядом с ней зовут Рани, а мужчину — Мэтт. Одинаковых блондинок зовут Марианна и Хелен. — А я Джейми, — говорит Баки, указывая на себя кончиком ножа. — Добро пожаловать в Ножевой клуб. Легкая дробь нервного смеха разносится по комнате, и его внутреннее "я" торжествующе сжимает кулак. Это цитата из фильма, который он однажды посмотрел в мотеле за пределами Харрисберга, штат Вирджиния, сидя с открытым ртом на краю кровати в благоговейном восхищении. Всего через шесть недель после того, как он вырвался из-под контроля Гидры; фильм одновременно и отчаянно привлекал его, и вызывал отвращение, и каждая сцена запечатлелась в памяти. Культовый фильм, как он прочитал позже, что казалось вполне объяснимым. — Первое правило «Ножевого клуба» — не говорить о «Ножевом клубе». Теперь все смеются, и он замечает, как дёргается уголок рта Рани. — Второе правило «Ножевого клуба» — всегда быть начеку. Мона, перестань играть с луком. — Мона отдёргивает руку от своей маленькой кучки овощей и заливается смехом. Баки поджимает губы и неодобрительно смотрит на неё, но это только заставляет её хихикать ещё сильнее. — Как я уже сказал, второе правило «Ножевого клуба» заключается в том, что вы всегда должны быть начеку. Во-первых, потому что платите за занятия, и вы бы тратили деньги впустую, если бы не были начеку. А во-вторых, потому что это очень хорошие ножи, лучше тех, что есть у вас дома, если только вы не замужем за шеф-поваром, но тогда зачем вы здесь? Две женщины в первом ряду переглядываются и слегка улыбаются. Должно быть, они подруги, — думает он. Возможно, сестры. — Но вернёмся к моим словам: это очень хорошие ножи, я их очень хорошо заточил, и с их помощью можно проделывать всевозможные трюки самураев, например, нарезать помидоры в воздухе. Это значит, что они острее, чем всё, к чему вы привыкли, и могут отрезать вам палец, если вы не будете внимательны. Мужчина в заднем ряду робко поднимает руку. На нём синяя клетчатая фланелевая рубашка на пуговицах и зелёные узкие брюки, и он выглядит невероятно нервным, когда говорит: — Эм, так что это за марка? Если мы захотим купить хороший нож? — Отличный вопрос, Мэтт, и это подводит нас к третьему правилу «Ножевого клуба». Как только вы покинете это место, овладев навыками обращения с ножом, вы пойдёте и купите себе хороший нож. Мне всё равно, будет ли это нож шеф-повара, универсальный нож, нож для чистки овощей или что-то ещё. Я хочу, чтобы вы купили тот нож, к которому вы всегда обращаетесь на кухне, когда нужно что-то нарезать, порубить или измельчить. Но хороший нож. — Он берёт со стола перед собой маленький острый нож для чистки овощей и вращает его на пальце — этот трюк он перенял у Стива, когда они были детьми. Это была одна из нервных привычек Стива — он неосознанно вращал карандаш, когда рисовал, и это сводило Баки с ума, пока он наконец не понял, как делать это самому. — Когда вы уйдёте, то сможете пойти и купить по-настоящему хороший нож у Фланнери и Диего, или поискать его в другом магазине, мне всё равно. Но он должен быть хорошим, и вы должны подержать его в своей настоящей, реальной, человеческой руке, прежде чем покупать, — он шевелит пальцами левой руки, мысленно посмеиваясь, — потому что вам нужно проверить баланс, и я покажу, как это сделать, позже. Он берёт самый большой нож на столе, гигантский мясницкий тесак, и находит его центр тяжести кончиком указательного пальца левой руки, чтобы он легко и идеально балансировал, как озорная серебряная ромашка на тонком деревянном стебле. — И последнее правило «Ножевого клуба», я полагаю, это правило номер три, подраздел А, и вы, наверное, все его уже знаете, потому что выглядите очень умными людьми, — когда вы уйдёте отсюда, овладев навыками владения ножом, и купите очень хороший нож, то никогда, никогда не будете мыть его в посудомоечной машине. Если я узнаю, что вы купили очень хороший нож, а потом помыли в посудомоечной машине, я… — он прищуривается для пущего эффекта, стараясь выглядеть всего на четверть так угрожающе, как только может, и этого обычно достаточно, чтобы заставить большинство людей расплакаться, — я буду очень разочарован. — Он корчит грустную рожицу, опустив уголки рта и глядя так, будто его предали, и все смеются. — Хорошо, да? Потому что мы начнём с лука, так что надеюсь, что вы готовы плакать. *** Когда урок заканчивается, все выходят, наполняя воздух громкими благодарностями, словами «вы были великолепны» и «это было круто» и радостно машут ему. Когда дверь за Рани и её искренней улыбкой закрывается, он слышит смех и разговоры за ней. Через несколько минут, когда Баки, засунув руки по локоть в мыльную воду, моет разделочные доски и ножи, в приоткрытой двери показывается голова Фланнери. — Джейми, ты умеешь произвести впечатление, парень, — говорит он с широченной улыбкой на лице. Баки пожимает плечами, едва заметно улыбаясь, но чувствуя странную радость. Конечно, он произвел впечатление, он же грёбаный Зимний Солдат. Был грёбаным Зимним Солдатом. Всё, что он умеет, — это производить впечатление и убивать людей. “Чушь собачья”, — говорит тихий голос, подозрительно похожий на голос Стива. Какого чёрта Стив делает у него в голове? Его едва заметная улыбка превращается в едва заметную хмурость, но затем Фланнери говорит: — Почти готов к следующей группе? Я отправлю их через пять минут. И всё начинается сначала. Всю оставшуюся часть недели Баки либо проводит занятия в «Воронке № 9», либо готовится к ним, либо думает о них. Он, честно говоря, измотан. Поэтому только в воскресенье утром он находит в себе силы натянуть гражданскую маскировку № 3 (плохо сидящие брюки цвета хаки, жёсткую кепку и зелёную рубашку на пуговицах, которая висит на талии) и пойти посмотреть, чем занимается Стив. Когда он добирается до дома Стива, тот как раз возвращается с утренней пробежки, поэтому Баки слоняется вокруг винной лавки на углу, пока Стив не выходит снова, одетый в свои мешковатые брюки цвета хаки и тёмно-синюю рубашку на пуговицах. Она трещит по швам на закатанных рукавах, обнажая массивные предплечья, и Баки насмешливо фыркает, глядя на этого парня. Но из-за этого цвета его волосы выглядят как только что обмолоченная пшеница, а глаза под нелепыми ресницами — как два кобальтовых осколка морского стекла, обкатанных песком. Кожа розовая то ли от душа, то ли от пробежки, или просто от того, что он — воплощение истины, свободы, добра и человеческого совершенства, и, может быть, когда он смотрит на проходящего мимо Стива в отражении витрины винного магазина, то замечает, что плохо сидящие брюки цвета хаки немного жмут. Но потом он отрывается от витрины и плетётся за ним, и если брюки цвета хаки Стива сидят на нём плохо и одновременно обтягивают его задницу, как персик обтягивает пушок, то Баки находится в шпионской зоне и не замечает этого. Стив переходит через главную улицу, а затем, свернув в переулок, неспешно идёт, сунув руки в карманы брюк. Сзади он выглядит как любой другой необычно крупный парень, вышедший на прогулку ясным весенним воскресным утром, но порой Баки видит отражение его лица в витрине магазине или на крыле автомобиля, и на нём то же пустое выражение, какое можно увидеть на рисунке смываемым маркером, на который опрокинули стакан воды. Или, может, оно как на одном из портретов Пикассо: если рассматривать издалека, то черты имеют смысл, но вблизи всё кажется лишь грубыми штрихами, интересными лишь с точки зрения технического исполнения, но не из-за глубины передаваемых чувств. Его лицо — плоская, яркая трёхмерность, в сознании Баки сияющая как Полярная звезда, в реальности сглажена катком депрессии, скуки, усталости или всего вместе. От этого Баки хочется закричать и разорвать что-нибудь голыми руками. Хочется подбежать к Стиву сзади, схватить, прижать к земле бёдрами и неумолимой металлической рукой и просто навалиться тяжёлым одеялом, и так до тех пор, пока пустота не исчезнет, и не появится что-нибудь — хоть что-нибудь. Вот почему он больше не ходит за Стивом по пятам. Просто не может этого вынести. Стив идёт до маленького ресторана с большой террасой, который заполнен обычными посетителями: теми, что бегают трусцой по воскресеньям, в спортивной одежде и с детьми в колясках. Сокол уже ждёт его за столиком в углу, и Баки с удовлетворением замечает, что прямо по соседству есть ещё одна терраса другого ресторана: если он сядет там, то отлично сможет подслушивать, не бегая туда-сюда по улице. Боже тебя благослови, Сокол, думает он. Стив устраивается в похожем на барный стул кресле — с крошечным сиденьем размером с обеденную тарелку и тонкими ножками, которые, кажется, не выдержит веса и пятилетнего ребёнка, не говоря уже о суперсолдате. Стул Баки, стоящий по другую сторону бамбукового ограждения, разделяющего террасы, не намного лучше, но он лишь смиренно поскрипывает, когда Баки осторожно опускает на него все свои девяносто килограммов. К нему тут же подходит официант, и Баки наугад тыкает на что-то в меню, не желая слишком много говорить, потому что Стив может узнать его голос. Когда официант забирает меню, Баки откидывается на спинку стула и слушает. — Не, чувак, — говорит Сокол. — Ты же знаешь, какая она, пропадает на недели. Даже на месяцы. Я так не могу. Я имею в виду, она мне нравится, и я ей нравлюсь. Но я не могу быть с кем-то, кто не может быть рядом, когда нужен мне. — Она когда-нибудь говорила о… — Голос Стива звучит маслянисто, и тихое хмыканье, которое он издает, обдумывая свои слова, стекает по спине Баки, как шоколадный сироп. — ...том, чтобы уйти? Я имею в виду, ты знаешь её лучше, чем я. Конечно, знаешь, вы, ребята, были вместе какое-то время. Сокол начинает что-то говорить, но Стив, должно быть, поднимает руку, чтобы прервать его, потому что затем продолжает: — Не начинай, Сэм, ты не сможешь убедить меня, что это не особенно серьёзно. И ты явно думаешь о том, каково было бы сделать это по-настоящему серьёзно. Он слышит, Сокол раздражённо вздыхает. — Да, ладно, у тебя отличная дедукция, Шерлок, — Стив смеётся, тихо, но искренне, и Баки прячет этот звук в своём тайном уголке сердца, даже не задумываясь. — Она мне нравится. Очень. Настолько, что я, возможно, сделаю следующий шаг. И мы говорили об этом, о том, что она уйдёт из бизнеса. Или, может быть, перейдёт на другую… должность… в одной компании… — нерешительно говорит он, прекрасно понимая, что со всех сторон их окружают любопытные уши. — Но я не знаю, хочу ли я вечно ждать, пока она это поймёт. Я старею, Стив. На этот раз Стив действительно смеётся, издавая громкий дурацкий хохот, который пугает голубя, клюющего что-то на тротуаре, и заставляет Баки невольно скривить губы. Официант подходит и ставит перед ним капучино и «Мимозу» в высоком бокале, а Стив говорит: — Отвали, Сэм. Ты всегда будешь для меня ребёнком. — Заткнись и пей свой шикарный кофе, — говорит Сокол. — Это ты предложил мне встретиться в месте, где подают изысканный кофе, — парирует Стив, и они мирно препираются ещё несколько минут. В конце концов, приносят завтрак Баки, и оказывается, что это вполне приличные яйца бенедикт, хотя голландский соус немного передержан, а английский маффин явно не из местных. Но это лучше, чем обыденные сэндвичи и бесконечные пакетики с арахисовым M&M’s, которые он обычно ест во время слежки. Стив и Сокол, должно быть, тоже получили свою еду, потому что они перестают препираться, и Баки слышит, как за их столом звякают о фарфор столовые приборы. Через несколько минут Сокол говорит, немного понизив голос: — Что ты хочешь делать с тем месторождением в Орегоне? Думаешь, стоит его изучить? Наступает тишина, долгая тишина, и Баки не слышит, чтобы во время неё Стив что-то делал: он не ест, не пьёт. Просто сидит. Наконец он громко сглатывает и говорит: — Неважно, стоит ли это проверять. Я всё равно должен пойти и проверить. Ты это знаешь. — Да, — говорит Сокол. — Я знаю. — Снова наступает долгая тишина, а затем он говорит: — Стив… — в его голосе слышится мягкая жалость, которую Стив ненавидит. Баки знает это так же хорошо, как линии на ладони металлической руки, и он ожидает, что Стив огрызнётся, что его спровоцируют на какие-то действия, хоть какие-то, но вместо этого тот просто вздыхает. — Это уже третья зацепка, которая появилась у нас на Западном побережье за последние несколько месяцев. Я думаю… думаю… — На этот раз он не бормочет себе под нос, а обдумывает слова, и Баки ждет, ссутулившись и стараясь не показывать, как напряжен. Через минуту Стив продолжает: — Я подумываю о том, чтобы на время уехать из Нью-Йорка. Баки чуть не разбивает бокал с «Мимозой», который держит в руке, и в который раз благодарит Гидру за почти полный контроль над своим телом. Как бы то ни было, металлическая рука в тонкой кожаной перчатке сжала хрупкую ножку бокала, и ему пришлось на мгновение заставить себя расслабить плечи, становясь похожим на любого другого парня с набитым яйцами и апельсиновым соком животом. — Покинуть Нью-Йорк? Серьёзно? — говорит Сокол, и в его голосе слышится такое же удивление и недоверие, как и в чувствах Баки, хотя ещё там есть нотка одобрения, которая ему не нравится. Сокол — друг Стива и, следовательно, несёт за него ответственность. Разве он не знает, что должен удерживать Стива от принятия глупых решений, таких как отказ от единственного за всю жизнь дома? — Да, — говорит Стив, и его голос звучит обречённо, как будто его заставили делать что-то скучное, и теперь он не может от этого отказаться. Он говорит не так, будто собирается бросить всё, что знает, и исчезнуть… куда? — Может, поеду на запад, — продолжает он. — Я буду продолжать искать. Я никогда не перестану искать. Но, может, мне нужно сменить обстановку, найти другую базу для операций. Это так тяжело, — начинает он, но резко замолкает, и Баки понимает, даже не глядя на него, что он кусает губы, загоняя чувства внутрь, как улитка, прячущаяся в раковину, когда над ней пролетает тень. Стив откашливается и когда он продолжает, его голос звучит ровно и бесстрастно, что совершенно не соответствует словам, слетающим с губ. — Тяжело жить здесь, в нашем старом районе. Без него. Искать его и никогда не находить. Я постоянно вижу его на улице, его лицо повсюду, куда бы я ни посмотрел, но в конце концов это оказывается не он. Я больше не могу этого выносить. Мне нужен перерыв. Баки сидит абсолютно неподвижно, его тело напоминает статую, высеченную из гранита возрастом в четыре миллиарда лет. Стив говорит о нём. Стив хочет уехать из города из-за него. Он смутно слышит, как Сокол говорит: — Это понятно, чувак, — и опускает взгляд на стол перед собой. Он даже не замечает, что остатки завтрака уже убраны. Официант видит, что он оглядывается, и подходит спросить, не нужно ли ему что-нибудь, но Баки просто суёт ему пятидесятидолларовую купюру, а затем пробирается между шаткими столиками и выходит с террасы, быстро шагая по улице в противоположном направлении, пытаясь убежать от снова выследившей его царапающейся, воющей твари. Он проходит полтора квартала от ресторана, когда его внезапно осеняет, что Стив так и не сказал, когда уезжает. Что, если он уезжает на следующей неделе? Что, если он уезжает завтра? Баки охватывает дикое желание в последний раз взглянуть на Стива, увидеть его пшеничные волосы, глаза цвета морской волны и красивое большое квадратное лицо — просто на всякий случай, — поэтому он переходит дорогу и возвращается тем же путём, что и пришёл. Он замедляет шаг, когда приближается к ресторану. Стив не заметит его; он стоит спиной к тротуару и смотрит на пустую тарелку, скрестив руки на груди. Сокол что-то серьёзно говорит, но из-за шума Баки не может разобрать больше нескольких несвязанных слов. Баки останавливается и прислоняется к дереву, наполовину скрытый припаркованным грузовиком, и наблюдает за отражением Стива в витрине ресторана. Даже отсюда он видит, что к Стиву вернулась прежняя отстранённость, из-за которой его лицо выглядит как дом с привидениями, который покинули призраки. Внезапно Стив поднимает взгляд на окно и встречается глазами с Баки. Его глаза расширяются, рот открывается, и он оборачивается, но к тому времени Баки уже спрятался за грузовиком доставки, и его сердце бешено колотится, а сам он проклинает себя за беспечность и глупое, безрассудное сердце. В этот момент мимо проходит толпа людей, и он пользуется моментом, чтобы проскользнуть в переулок и исчезнуть. Но прямо перед тем, как он уходит, в потоке машин наступает затишье — один из тех благоприятных моментов, когда кажется, что время останавливается на полсекунды для всех, кроме него, и он отчётливо слышит, как Стив говорит: — Ничего. Мне показалось, что я видел… но там ничего не было.