Самый глупый вопрос

На пляже солнечно. Очень тепло, море блещет своей зеленоватой синевой, песок обжигает голые ступни — Фуго думает, что было бы здорово как-нибудь выпить кофе на песке. Может, как-нибудь вечером, или за ужином. Или с Джорно. «Если механизм будет работать на износ, то в скором времени он проржавеет насквозь и выйдет из строя», — сказал Джорно, бросая на него взгляд с пассажирского сиденья машины. Паннакотта даже рад такому развитию событий, потому что ветер в лицо — солёный, а солнце, просачивающееся сквозь ресницы — тёплое. Где-то чуть поодаль слышатся хлопки и периодичный стук — Миста пытается набросить как можно больше мячей. Шила тоже решила поехать с ними — зашла в воду по колено и смотрит куда-то вдаль. Чудная она. Интересная. Всегда что-то на уме. Хотя, если так подумать, в окружении Фуго почему-то только такие и задерживались. Паннакотта прикрывает глаза, вдыхая носом пропитанный солью и жаром раскалённого песка воздух. Возможно, это — их последний нормальный выходной перед чередой вероятно весьма насыщенных и трудоёмких событий, так что стоит откинуть мысли подальше. На пару часов. Он выдыхает, и за шумом выходящего из его лёгких воздуха Фуго не сразу слышит шуршание скользящих по шафрановому песку шагов. — Не жарко? Паннакотта не открывает глаз, лишь лениво улыбается. Теперь рядом с ним, облокотившимся на автомобиль, стоит Джорно — в своих ореховых солнечных очках, сквозь которые видно блестящие лисьей зеленцой глаза. Он не видит, но знает, что так и есть. — Нет. Фуго выдыхает довольно, подставляя лицо солнцу. Иногда он думает, что если бы жил не в Италии, такой уже привычной Италии, сверху донизу наполненную солнцем и буйными раскидистыми цветами, где тучи появляются реже, чем Папа Римский на людях, а где-нибудь в облачной Скандинавии, то ему бы однозначно было куда более тоскливо. Он открывает глаза только на следующую реплику Джованны. — Ты хоть кремом намазался? Он трогает Фуго за плечо и осматривает его. — Нет. — Я уже вижу. Обгоришь. Паннакотта чувствует, что рука Джорно чуть теплее, чем обычно, и вспоминает, что тот только что сидел на горячем песке. Фуго смотрит, не мигая и щурясь, потому что сам он очков не надел. — А у тебя есть крем? — Да, в сумке. Когда Паннакотта тянется за сумкой на заднем сидении, он ожидает, что Джорно сейчас вернётся под зонт, или когда он начинает втирать крем в суховатую кожу, но Джованна стоит, краем глаза поглядывая за Фуго. — Ты не до конца растёр. Джорно чуть понижает голос, кивая. — Где? Фуго осматривает плечи. — Вот здесь. Кто же знал, что под «вот здесь» Джорно подразумевал всю спину, а следующее, что он сделает — это положит ладонь Фуго на лопатки, заставляя чуть повернуть корпус. Светлые волосы касаются чуть влажного плеча — от них пахнет чем-то очень приятным. Маслянистый аромат впитался в волосы Джорно до корней, и когда-нибудь Фуго обязательно спросит его, что это за запах. Когда-нибудь, когда не будет растекаться под неспешным нажимом угловатых пальцев и соберёт ленивые мысли в кучу. У Паннакотты сбивается дыхание, когда большие пальцы касаются основания шеи, надавливая на позвонок. — А… Фуго распрямляется и через секунду чувствует, как Джованна ослабляет нажим. — Что ты… делаешь? — Не больно? — Нет, Джоджо, я бы и сам мог… — Мне не трудно, — спокойно произносит он и продолжает — плечи — лопатки — поясница; а Фуго чувствует, как руки покрываются мелкой дрожью. Он и не думал, что это приятно. — Почему ты это делаешь? — с растерянной улыбкой спрашивает Паннакотта, отшатываясь в сторону. Рука Джованны замирает в воздухе, а потом опускается. Джорно поворачивает голову на запад, к солнцу, и заметно, что брови его чуть сведены. Фуго облокачивается на корпус красной машины, нагретой под солнцем. Кажется, Джорно не будет отвечать на вопрос. Он пристраивается рядом. Стук удваивается — к Мисте присоединилась Шила. — Я взял камеру. Ветер путается в волосах, солнце вливается в них золотом. Фуго кивает — незаметно для Джованны, да это и не очень важно. Бежевый полароид приятно ложится в руку. Щелчок, пара секунд — на блестящей бумаге размытыми фигурками проявятся силуэты Гвидо и Шилы. Мяч зависнет где-то в воздухе тёмно-рыжей точкой, хотя на самом деле он больше голубой. Это всё солнце — со своими касаниями руки Мидаса. Фотография падает на песок, прокрутившись в воздухе. Затвор щёлкает снова — на фотографии отпечатаются скалы вдалеке. Ещё щелчок — линия моря сотрётся, наступая вольными шагами на податливую линию песка. Эти фотографии ветер поднять не успевает: Паннакотта держит их крепко, хватаясь за глянцевый белый краешек. Он передаёт их Джорно: юноша улыбается, пшенично-светлые брови поднимаются из-под очков. Простит ли Панна себе следующий жест, он старается не задумываться. Просто это очень красиво. Просто Джорно смотрит так, что внутри что-то теплится. Один щелчок — на фотографии будет юноша в подвязанном чёрной лентой канотье, с обнажающей передние зубы полу-улыбкой и тёмными очками, бликами отдающими краешек игривого луча. Фуго не смотрит на бумагу. Стирает улыбку с лица, смотрит на Джованну. Джорно не хмурится, он смотрит расслабленно, смыкая раскрытые до этого губы. Фуго тянет листок в сто семь на восемьдесят восемь миллиметров — фото проявится минут через десять, но они оба прекрасно знают, что там будет. Джорно снимает очки и с непривычки щурится, но уголки его губ тянутся вверх. Взмахом пальцев фото оказывается у него в пальцах, а через секунду он подходит к Паннакотте и вставляет её в карман пёстрых шорт. — Можешь оставить себе.