воспоминания сломанной куклы

Настал тот год, когда отношения Москвы и Санкт-Петербурга наконец обрели долгожданный покой. Все обиды растворились, будто их и не было, а любовь между двумя великими городами крепла — не по дням, а по часам. Именно так считал Михаил Юрьевич. Москва всё чаще оставался в столице Российской империи, наслаждаясь рядом любимого. Но порой долг звал его домой. Так случилось и в этот раз — в апрельский день ему пришлось покинуть Северного. — Северная Заря… я не знаю, сколько времени мне понадобится. Но вернусь как можно скорее, — тихо пообещал он. — Не спеши. У нас полно времени, — ответил Санкт-Петербург, будто бы слишком спокойно. Романов обнял его со спины — привычным, почти родным жестом. Но Москва почувствовал что-то странное в этом прикосновении, лёгкую фальшь, еле уловимую тень, скользнувшую по плечам. — Сашенька… всё хорошо? — спросил он, прежде чем успел остановить себя. — Да. А что-то должно было случиться? — рассмеялся шатен, слишком сладко, слишком беззаботно. Москва не стал мучить себя догадками и направился к карете. — Как только узнаешь, на сколько задержишься — напиши мне, — беззаботно добавил Александр Петрович. Блондин лишь молча кивнул. Всю дорогу Москву не отпускала тяжесть в груди. Интуиция — его самая верная, но самая жестокая спутница — била тревогу: «Ты зря уехал… Между вами появился третий». Эта мысль разъедала его изнутри, словно яд. Он видел предательство даже во сне — холодные сцены измены, признания, чужие руки, чужие взгляды. И все его ночные мучения завершались одинаково: разрывом. Но каждый раз он заставлял себя шептать: «Нет… Саша так не поступит со мной. Не он». Добравшись до дома в отвратительном состоянии, он узнал, что задержится минимум на два месяца. Это ударило сильнее, чем он ожидал. В письме, отправленном Санкт-Петербургу, Михаил описал дела — и только дела. Ни слова о терзаниях, ни звука о сомнениях. Он не хотел тревожить любимого. Не хотел признавать, что боится. Дни пролетали в работе. И вдруг, к своему изумлению, он управился на две недели раньше. Он будто ожил — отдохнул, собрался, нашёл силы забыть тревоги. Поняв, что может вернуться в столицу, он с жадной радостью собрал бумаги и приказал подать карету на следующее утро. Он решил не писать Романову — хотел подарить ему сюрприз. Что может быть лучше ранней встречи с тем, кого любишь? Но той ночью он почти не спал. Кошмары возвращались один за другим. Он видел Пьера — Францию — в объятиях Питера. Видел, как они сидят рядом, как пара. Видел улыбку, предназначенную не ему. Москва вздрагивал всем телом. «Чушь… Бред…» — твердил он, но сердце сжималось. И когда сон снова выкинул его на поверхность, он понял: ждать он больше не может. Ему нужно увидеть всё своими глазами, услышать всё собственными ушами. Страх сжирал его заживо. Но надежда — глупая, упрямая — ещё боролась. С первыми лучами солнца Михаил был уже в пути. И чем ближе становился Зимний дворец, тем сильнее бился пульс. Он мечтал увидеть любимого, занятыми делами руки, удивлённый взгляд, лёгкую улыбку. Мечтал выговориться, открыть душу, избавиться от яда сомнений. Но действительность оказалась иной. Подъехав к дворцу, он не стал ждать. Выпрыгнул из кареты и понёсся по лестницам. Слуги пытались остановить, но — кому они могли помешать? У самой двери спальни он затормозил. И тогда услышал. Голос Питера. Нежный. Тёплый. Но не для него. — Милый Пьер… вы так прекрасны… Намного лучше Михаила Юрьевича… Жаль, что мы не можем быть вместе. Je t'aime. Мир рухнул. Москва ворвался в комнату. Санкт-Петербург, не глядя, раздражённо бросил: — Я же просил не беспокоить меня… — но замолк, увидев, кто стоит на пороге. — Мишенька… ты… почему так рано?.. — голос сорвался, когда он поднялся из объятий Франции. Он хотел подойти. Объяснить. Дотронуться. Умолять. Но Михаил отшатнулся, словно от огня. Одна крошечная слеза сорвалась с ресниц — и погубила всё, что осталось. Не выдержав, он развернулся и выбежал из дворца. Романов бросился следом, крича, прося остановиться, но Москва даже не повернул головы. Слова «вы лучше, чем Михаил Юрьевич» били по вискам, как молот. Карета была там же, где он её оставил. Он приказал ехать — немедленно, прочь, домой. Кучер, увидев мёртвенно бледное лицо бывшей столицы, не задал ни одного вопроса. Всю дорогу Михаил не мог поверить, что любимый предал его. Он не хотел верить. Но слова, сказанные не ему, прожигали сердце. И от этого огня не было спасения.