take a moment to breathe

Апельсиновый закатный свет ложится на стену и пол квадратами, заливает кровать — ложится на лицо Жана ровной полосой. Будто обнимает его скулу нежным персиковым оттенком. Кевин тянется и целует его в скулу под глазом, не в силах отстраниться сразу после. Жан улыбается шире, морщинками щурит глаза, и Кевин короткими поцелуями спускается к линии челюсти, прежде чем кончиком носа коснуться шеи. Его руки почти непроизвольно сжимаются крепче: правая на предплечье, левая — на торсе. Жан скользит ладонью на его спину, поглаживая по коже, вдоль позвоночника, и это ощущается обжигающе. Как капающий со свечи воск. Ожоги помогают Кевину снова ощутить собственное тело, возвращают чувства по миллиметру, пока подушечки пальцев Жана гладят его. Чувство времени ускользает, но теряет значение. Потеряло ещё в тот момент, когда Кевин перестал это время ощущать вовсе — когда будто бы выпал из реальности, а после снова вернулся, уже осознавая, что находится в объятиях Жана. Словно до этого вместо него был кто-то другой. Как будто его собственное тело принадлежало не ему, но теперь он занял свое законное место и ему надо как-то привыкнуть, осознать, что эти ладони — его, что отражение в зеркале — не чужое, что губы Жана касаются его плеча. Он не помнит, сколько они уже лежат в спальне, но недостаточно долго, чтобы стемнело. Правда, они оба давно без одежды, в одном нижнем белье, и тело Жана прижимается к его телу, пока Кевин постепенно, по крупицам обретает ощущение себя заново, а после опять тянется к губам Жана. Целует лениво, скорее просто касается его губ своими, горячо и влажно, его дыхание прерывистое, так что ладонь Жана вдруг ложится ему на грудь. Широкая, твердая, уверенная — успокаивает пульс. Замедляет дыхание. Напоминает быть здесь и не пропадать. Не растворяться в мыслях, прислушиваться к ощущениям. В такие дни, как сегодняшний, Кевину это дается с трудом. Оглаживая ребра, Жан спускается ладонью на талию. Вдох. Выдох. Медленный, как можно глубже, чтобы выпустить всю дрожь и прогнать настойчивый ком в горле. Персиковая нежность заката перетекает в апельсиновую горечь, стены меняют оттенок из-за света, и Жан коротко целует его в губы, улыбаясь. Кевин любит эту улыбку. Когда Жан так улыбается, Кевину кажется, что они справятся со всем. — Я горжусь тобой, — вдруг бормочет Жан, прежде чем потянуться к его лицу и погладить скулу костяшками пальцев. Кевин льнет к прикосновению, чувствуя, как блядские слёзы просятся обратно. У него даже нет причин плакать. У него, блядь, даже повода нет плохо себя чувствовать сейчас — и всё-таки сегодня это очевидно, раз Жан замечает. Раз Жан оставляет все дела, чтобы побыть с ним, чтобы уделить несколько часов (весь вечер, всю ночь, все утро, если потребуется) Кевину. — Ты такой умница. Так много работаешь, — продолжает говорить он, понижая голос до бархатистого шепота. От долгого молчания слышна лёгкая хрипотца. Кевин невыносимо его любит. У него болит под ребрами. Каждое блядское нервное окончание импульсом отдается под кожей. — Ты хочешь чего-нибудь, Кев? Сейчас, со мной? Кевин быстро кивает, льнет ближе, замирая возле его лица. Жан бросает короткий взгляд на его губы, а после снова смотрит в глаза. В его собственных — серых, глубоких, напоминающих дно океана, усыпанное песком, — в его глазах плещется забота. Беспокойство. Желание помочь и сделать так, чтобы ему стало лучше. Кевин не любит видеть тревогу в глазах Жана, поэтому он тянется к нему за поцелуем, чтобы тот опустил веки. — Я хочу, чтобы ты сказал мне, чего ты хочешь, — Жан отстраняется, чтобы прошептать это Кевину в губы, но держит глаза закрытыми, а Кевин целует его снова. Касается нижней губы, нежно прикусывая, целует подбородок, на мгновение замирает под челюстью, делая рваный вдох. От кожи Жана пахнет солнцем, немного морской солью, его гелем после бритья и фруктами. Кевин невесомо прижимается губами к шее, жарко чувствует биение пульса. Жан замирает: кажется, боится даже дышать, чтобы не спугнуть. Пальцами наконец скользит в волосы Кевина, проводя сквозь пряди, и тот прикрывает глаза, кутаясь в дрожь удовольствия. В такие дни — как сегодня — каждое прикосновение Жана ощущается по-особенному остро, если он к ним прислушивается. И он старается — ради Жана, не ради себя. — Я хочу тебя внутри, — выдыхает он шепотом, все так же в шею. Ладонь Жана сжимается на затылке. — И как можно ближе. Чтобы ни сантиметра между нами. Чтобы… — он подавляет судорожный вздох. — Иногда хочется все это просто с себя стряхнуть. Вот чего я хочу сейчас. — Хорошо, — просто отвечает Жан и целует его в лоб. Он готов исполнить всё, о чем бы Кевин ни попросил, и это безумие. В лучшем из смыслов, но у Кевина не укладывается в голове. До сих пор. Даже несколько лет спустя. — Я тебя подготовлю. Да? — Да, да, — жарко шепчет он, поднимая голову, чтобы снова утянуть его в поцелуй, и Жан обнимает его за талию, прижимая к себе. Кевин утопает в нём, полностью отдавая вес своего тела в руки Жана, и тот с готовностью принимает. Его ладони — всегда нежные, всегда прислушиваются к движениям его тела, чтобы подстроиться и сделать так, как нужно Кевину. Если задуматься об этом — разбивает вдребезги, так что Кевин не думает. У него нет сил ещё и на чувство вины, на чувство того, что он задолжал что-то Жану — потому что он до сих пор не может убедить себя в том, что кто-то может давать ему так много, не ожидая получить то же взамен. Так что Кевин просто целует Жана, обхватывая его лицо ладонями, осторожно, словно фарфоровую фигурку, но вместе с тем в каждом движении сквозит отчаяние. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Жан в конце концов отстраняется, прижимаясь носом к его носу, дышит ему в губы и говорит: — Чш-ш, Кевин. Кев, — он зовёт, заметив, что Кевин снова теряется. Снова ускользает. Снова начинает проваливаться в себя, как только диапазон испытываемых им эмоций становится шире. — Мне нужно, чтобы ты успокоился. Давай, Кевин, ты знаешь, как нужно дышать. Он, конечно, знает — но как же сложно об этом помнить, когда Жан — везде, когда в носу его запах, на губах вкус его губах, тепло его кожи под пальцами, его член упирается в обнаженное бедро стояком. В голосе Жана нет приказа — только мягкость, только беспокойство о его состоянии, так что Кевину приходится послушаться. Жан обхватывает его ладонь, снимает её со своей щеки и опускает на свои ребра. Чтобы Кевин ощущал пальцами, как они расширяются, когда Жан делает глубокий вдох — и так же глубоко выдыхает. Так что Кевин, зная, чего от него ждут, начинает дышать ему в унисон. В такт. — Вот так. Ты молодец, — Жан хвалит, незаметно сдвигаясь и убирая одну руку ровно настолько, чтобы дотянуться до тумбочки возле кровати. Кевин заторможенно переводит взгляд, следит за движениями его руки, которая открывает ящик, нащупывает смазку и одной рукой пытается оторвать презерватив, когда Кевин бормочет: — Не надо. Без них, — звучит отрывисто, но Жан бросает на него чуть удивленный взгляд. Не то чтобы они никогда не трахались без защиты — и не то чтобы Жан не в курсе, что Кевину гораздо больше нравится ощущать единение даже в соприкосновении кожей к коже. Словно произведя в голове какие-то расчеты, Жан кивает, а после тянется за коротким поцелуем к губам Кевина. — Сейчас приду, — говорит он и встаёт, а Кевин, уже слишком разморенный поцелуями и касаниями, может лишь смотреть ему вслед. Возвращается Жан с полотенцем — конечно, ладно, Кевин не подумал о том, что на этой кровати им ещё спать. К Кевину возвращаются теплые руки — и поцелуи, — и пальцы Жана оттягивают резинку на боксерах до хлопка, а после Жан стягивает их вниз. Правда, кажется, он совсем никуда не спешит — времени у них и правда полно, но Кевин хочет получить желаемое уже сейчас, а Жан — как и всегда — учит его терпению. В этот раз он не готов умолять и просить, так что приходится сдаться. Даже это поражение ощущается немного как победа, когда Жан целует его в линию челюсти, легко кусает, заставляя Кевина лениво улыбнуться, и спускается поцелуями к шее. Его губы касаются нежно и мягко, одной рукой он прижимает руку Кевина к постели, поглаживая запястье большим пальцем — без остановки, словно, если он перестанет это делать, весь мир вокруг них рассыплется на атомы. — Жан, — тянет вдруг Кевин, и тот мгновенно поднимает взгляд. — А если бы мы жили во вселенной фильма «Время»… Не дослушав (и, кажется, не собираясь этого делать), Жан фыркает. — Нет, ну правда, — бормочет Кевин, заставляя Жана подтянуться к его лицу и коснуться губами подбородка. — Слушаю, — он улыбается чуть насмешливо. — Если бы твое время было ограничено, — Кевин начинает медленно, не уверенный, куда хочет это привести, — ты бы согласился провести последние часы со мной? Взгляд Жана меняется на толику — едва заметно, но Кевин видит и пытается понять. Жан тихо вздыхает и ложится Кевину на грудь. Пальцем выводит круги на его коже. — И задавая этот вопрос, ты правда думаешь, что есть другие люди, которым я бы отдал свои последние часы? — вдруг усмехается он, и у Кевина будто бы что-то болезненно увеличивается в груди, будто сердце наливается кровью и множит любовь. В десятки тысяч раз. — У тебя есть другие люди, которые тоже тебе важны, — бормочет он, сам не зная, зачем. Жан поднимает голову, чтобы бросить на него долгий взгляд. Затем — опирается на локоть, оказываясь напротив его лица. — Какого ответа ты от меня ждешь? — спрашивает он со слабой улыбкой. — Если ты хочешь, чтобы я тебя послал, ты так и скажи. Мне хоть понятнее будет, к чему такие вопросы. Кевин понятия не имеет, к чему — просто показалось важным спросить, а теперь чувство вины клубится в груди дымом, и… — Кев, — вдруг зовёт его Жан. Указательный палец нежно касается королевы под глазом. — Я знаю, что у тебя тоже есть другие важные люди помимо меня. У тебя есть отец, в конце концов. Есть Эндрю и Нил, думаю. Я знаю, что ты можешь захотеть отдать им эти последние часы, и это нормально, — он понижает голос до шепота. — Я говорю за себя. Я бы провел это время с тобой. Возможно, если бы Элоди была жива… — он запинается. — Возможно, это была бы она. Но я не вижу причины, по которой я не хотел бы быть с тобой рядом, если бы знал, что мне остались считанные часы или минуты. — Я бы отдал тебе своё время, — бормочет Кевин, прикрывая глаза. — Я бы отдал его тебе обратно, — Жан закатывает глаза. — И так мы перебрасывались бы, пока не умерли, да-да. Ты передумал? — спрашивает он, приподнимаясь. Кевин не может отвести взгляд от его глаз, которые излучают серый свет, пока кудри, обрамляющие лицо, спадают вниз. Кевин тянет ладонь к его лицу, заправляя пряди за ухо, и Жан тянется к нему, замирая возле губ. Кевин не может — оторвать — взгляд. Он такой красивый в мягком вечернем свете, в обстановке их спальни, их дома — он сам такой мягкий, переполняет нежностью, Кевину хочется получить его целиком и утонуть в нём. Дышать только его запахом. Вводить его себе в вены маленькими дозами. Кевин запоздало осознает вопрос, который Жан задал. — Лирическое отступление, — бормочет он, и Жан кивает. Склоняется к его губам. — Я люблю тебя, — вдруг говорит Кевин, ощутив для этого невероятную потребность отстраниться. Жан смотрит на него, медленно моргая. — Я тоже. Я тоже тебя люблю, — шепчет он, прежде чем снова поцеловать. Его язык — горячий, когда проскальзывает в рот, зубы слегка цепляют нижнюю губу, это влажно и громко, и Кевин хочет никогда не останавливаться. Хочет, чтобы у них было всё время этого мира, которое они могли бы потратить только друг на друга. Жан снова спускается к его шее. Целует влажно и медленно, касается ямки между ключицами, прокладывает дорожку вниз, под ребрами тянет от его поцелуев и нежности, потому что, когда Жан поднимает взгляд, Кевин видит в этом взгляде ураган чувств. Видит ту любовь, о которой Жан говорит, и от этого у него внутри все переворачивается. Поцелуи в мышцы пресса ощущаются как что-то личное, потому что живот Кевина дрожит, а Жан целует его родинки, два тонких шрама на боку, носом проводит по коже, заставляя Кевина часто моргать. — О, у меня есть идея, — вдруг говорит Жан. Его сильные руки ложатся Кевину на талию, тянут, побуждая его сдвинуться, и Кевин с удивлением ложится поперек кровати, не понимая, что Жан задумал. А Жан невозмутимо обхватывает его лицо ладонью, берет пальцами за подбородок и осторожно поворачивает его голову вбок. Чтобы Кевин увидел — свое отражение в зеркале шкафа, ну конечно. Это картина, и она заслуживает места на какой-нибудь выставке в Париже, потому что — переплетение их тел, слабый контраст в цветах их кожи, обожание, с которым Жан смотрит на их отражение, — это гребаное искусство, не меньше. — Я хочу, чтобы ты смотрел на себя, — шепчет Жан, склоняясь к его уху, — и видел то, что вижу я. Каждый день. Каждый раз, когда ты позволяешь мне быть так близко. Кевин хочет его послушаться, но внутри гудит практически физической болью жажда посмотреть на Жана, — так что он обнимает его за шею, ловит взгляд улыбающихся глаз, а после Жан целует его, и все снова рассыпается искрами. Он не делает ничего, кроме поцелуев — только касается кожи, старается сделать так, чтобы они были как можно ближе, его ладони оглаживают ребра, двигаются выше, прежде чем снова опуститься вниз, и Жан ничего не говорит, но в этом нет необходимости. Потому что все то, чего он не сказал, Кевин видит в его взглядах, ощущает в его прикосновениях, слышит в его поцелуях. Когда он снова доходит до его пресса, член Кевина вздрагивает от нетерпения, так что Жан касается головки ленивым поцелуем. Касается губами ниже, оставляет поцелуи у основания, прежде чем перейти на внутреннюю сторону бедра. Не может удержаться от укуса, и Кевин и без того содрогается от каждого движения, а это действие вызывает у него стон. В комнате плавно становится темнее. Сквозь странный туман наслаждения Кевин наблюдает за тем, как апельсиновый свет заката мрачнеет, теряет яркость и сочность, наблюдает, как на стенах появляются длинные тени, как их отражение в зеркале становится все более размытым. Его тоже — размывает к чертям, он плавится как сахар в чае — плавится от каждого касания, от того, как губы Жана целуют его плечо, изгиб шеи, как зубы цепляют сухожилие, как он втягивает воздух, оставляя засос на коже у ключиц, и Кевин не может сдержать стонов. — Я начну с одного пальца, как обычно, — предупреждает Жан тихим бормотанием, и Кевин промаргивается, пытаясь выплыть из этой дымки полусна, в которую провалился, пока парил на грани удовольствия и расслабления. — Все еще не передумал? Я могу дать тебе кончить любым другим способом. — И кто из нас передумал? — Кевин слабо фыркает. Голос звучит неожиданно хрипло. Жан поднимает на него взгляд, ухмыляется — за секунду оказавшись рядом, вдруг прикусывает за мочку. — Я? Ни в коем случае, — шепчет в самое ухо, пока у Кевина по спине бегут бесстыдные мурашки. — Я просто переживаю. Что ты что-то себе пытаешься доказать. Или что это — способ сделать себе больно. — Что именно? Секс с тобой? — Кевин не может сдержать улыбку. Забота, забота в каждом слове и действии, от этой заботы сжимается сердце, это почти больно, и Кевину требуется секунда, чтобы восстановить дыхание. — Если бы я хотел сделать себе больно, я не стал бы просить об этом тебя. Потому что из всех людей ты наименее на такое способен. Жан фыркает, но слабо — видно, что не сможет даже возразить. — Я правда хочу, — Кевин шепчет, и это, кажется, все-таки способно убедить Жана. Потому что он наконец кивает, устраивается удобнее между ног Кевина, согнутых в коленях, и Кевин слышит щелчок, с которым открывается смазка. Чувствует губы на своих губах. Чувствует прохладное касание первого пальца, от которого сжимаются мышцы, так что Жан шепчет «расслабься, малыш» ему в губы, и Кевин изо всех сил старается это сделать. Так что первый палец проскальзывает на фалангу, и по телу разливается мгновенное облегчение, хотя Кевин не то чтобы ощущал настолько сильную жажду почувствовать его внутри. Жан растягивает его медленно и внимательно, прислушиваясь к реакциям его тела. Это всегда так: долго, старательно, до дрожи в ногах и захлебывающихся стонов. Сегодня благодаря этому Кевин постепенно, будто по кусочкам собирает картину собственного тела. Потому что Жан замечает, когда Кевина подкидывает на кровати волной дрожи, и уделяет этому месту больше внимания; потому что в какой-то момент Кевин, отчаянно пытаясь ухватиться за простыню от переполняющих его ощущений, поворачивает голову вбок и видит их отражение в зеркале. Он — запыхавшийся, растрепанный, покрасневший, — и Жан: твердый любящий взгляд устремлен на лицо Кевина, пока он трахает его двумя пальцами, держа вторую ладонь на колене Кевина. Ощущается как настоящее сумасшествие, но от того не становится менее реальным, и это вызывает головокружение. Кевин закрывает глаза, позволяя себе нырнуть под волну ощущений, потому что Жан целует его в коленку, шепчет что-то на французском — о том, какой он красивый вот так, когда такой открытый и принимающий, когда так расслаблен и так доверяет, — и добавляет третий палец. От количества смазки пальцы входят с хлюпающим звуком, и Кевин сжимается, когда Жан убирает их полностью, чтобы войти резче. Но в его действиях — ни единого шанса ощутить что-то кроме удовольствия, и Кевин скулит. В спальне уже темно, когда Жан совсем убирает пальцы и тянется поцеловать Кевина в висок. Заметив, что он хочет встать с кровати, Кевин берет его за запястье, не в силах выговорить ни слова, и Жан бормочет: — Сейчас вернусь. Очень темно, — он будто извиняется, и Кевин мягко разжимает пальцы. Наблюдает из-под полуприкрытых век за тем, как Жан уходит в ванную, чтобы вымыть руки, как возвращается, включая светильник с одной стороны кровати, после подходит к столу, доставая свечи. Раздается шорох зажигалки, затем — щелканье древесного фитиля. Кевин прерывисто вздыхает, прикрывая глаза, пока Жан берет вторую свечу. Они могли бы закончить и на этом, он чувствует себя достаточно уставшим, но при этом он знает, что если так все и завершится, то его не покинет неудовлетворение. Дискомфорт. Взбудораженность разума, которая не позволит телу заснуть. Так что Кевин разглаживает складки на покрывале, пока Жан, закончив добавлять атмосферу, возвращается в кровать. Он садится к спинке, похлопывая рядом с собой, и Кевин удивленно приподнимает бровь. Ему ужасно лень двигаться. Просто невозможно. Но Жан зовет его — и он находит силы подняться на локтях, доползти до него и сесть на его бедра. В качестве награды Жан тут же утягивает его в поцелуй, а мгновение спустя Кевин чувствует его ладонь на своем члене. Тут же стонет Жану в губы, ощущая, как тот углубляет поцелуй, и это невозможно выдерживать, Кевин не может не подаваться бедрами навстречу его ладони. Вторая ладонь Жана ложится ему на затылок, притягивая ближе, затем спускается к талии, после — к бедрам, оглаживая, вызывая у Кевина очередную волну дрожи. А потом, когда он в очередной раз подается вперед, пальцы Жана вдруг на мгновение пропадают, а после возвращаются с новой порцией тепла. Потому что Жан сводит их члены вместе, начиная дрочить им обоим, и Кевин отстраняется, прижимаясь лбом к его лбу, и судорожно выдыхает в попытках не кончить прямо здесь и сейчас. Ладонь Жана заботливо возвращается на его затылок, обхватывает шею — по-собственнически, Кевин так это любит, что сводит скулы. До онемевших ног и дрожи в мышцах. Ему все-таки приходится остановить Жана прикосновением к его ладони — влажной от смазки, горячей, жаждущей не останавливаться, но он реагирует моментально, тут же целует Кевина в уголок губ, заставляя посмотреть ему в глаза. — Если ты продолжишь, я кончу прямо сейчас, — предупреждает он низко и хрипло, и Жан усмехается — почти издевательски. — Хорошо, — удивительно легко соглашается он, — как ты хочешь? — Хотелось бы минимум движений, — бормочет он лениво, и Жан снова, кажется, хочет предложить ему просто подрочить и лечь спать, но все же видит в глазах Кевина эту невыносимую незакрытую потребность. И все понимает. И кивает, целуя его в висок, прежде чем указать на кровать: — Ложись. Только на полотенце, умоляю, — он вздыхает, и Кевина разбирает смех. — Придурок, у меня болит спина после сна на диване. Мы не для этого покупали ортопедический матрас, — ворчит он, обнимая уже успевшего отвернуться Кевина за талию, притягивая к себе, чтобы поцеловать в затылок. Но Кевин послушно расправляет полотенце и ложится на спину, наблюдая за Жаном. По спальне растекается запах апельсинового джема и корицы от свечей, которые продолжают потрескивать, и Кевин удивлённо приподнимает брови, когда Жан, обхватив его ладонями за талию, уверенно укладывает его на бок. — Ты же хотел меньше движений? — спрашивает он, ложась рядом и прижимаясь грудью к его спине. Член упирается в бедра, и Кевину стоит больших усилий не двигаться. — Ты знаешь, что я тебя люблю? — бормочет Кевин, поворачивая голову к нему через плечо, и Жан мажет губами по его скуле. — Знаю-знаю, — шепчет он, подбородок прижимается к его плечу. Кевин чувствует, как он снова входит тремя пальцами, обводя стенки и заставляя его содрогнуться. — Готов? — и лишь после отчаянных кивков от Кевина Жан головкой прижимается к входу, замирая в ожидании, пока мышцы расслабятся достаточно, чтобы принять его. Кевин тут же притягивает к себе подушку, сжимая её пальцами, и глушит в ней стон, а Жан входит плавно, по сантиметру, вдруг говоря низким шепотом: — Я тоже тебя люблю. Просто чтобы ты знал. О, он знает. Он, блядь, знает. Жан с ним нежен — но это не ванильная нежность, не вопросы о том, все ли в порядке, потому что Кевин захлебывается очередным стоном, в котором безошибочно угадывается имя Жана, и толкается бедрами назад. Его нежность — это ладони, которые беспрестанно очерчивают контуры тела Кевина, то опускаясь на талию, то сжимая бедро, прежде чем так же мягко ударить по нему ладонью. Кевин скулит. Уже — без всякого стеснения. Войдя на всю длину, Жан выходит ещё медленнее — дразнит, зная, как сильно Кевин хочет ощутить максимум. И лишь когда Кевин нетерпеливо подается к нему навстречу, Жан входит одним быстрым толчком. Рот Кевина беззвучно открывается, замирая в этом положении, пока он пытается свыкнуться с резким ощущением, а Жан, поглаживая его предплечье, постепенно выстраивает ровный темп. И это хорошо. До сумасшествия. До капель пота на висках. До стука сердца в горле. Кевин любит смотреть на Жана, когда он внутри, любит видеть, как он закатывает глаза от удовольствия, как облизывает пересохшие губы, — но он любит не меньше ощущать его в себе и при этом не видеть. Предугадывать каждое движение по одним лишь прикосновениям, по дыханию в затылок, по тому, как Жан сжимает его талию. Кевин не может не смотреть, так что оборачивается через плечо — и Жан здесь, так близко, что перекрывает доступ к кислороду, а когда Кевин снова может сделать вдох, он дышит лишь его запахом. Это мускус, его гель для душа — что-то цитрусовое с ментолом, Кевин его не любит, но на коже Жана он раскрывается терпко и маняще, — это апельсин, корица и кокосовый воск, это запах только выступившего пота и влажных волос. Кевин прерывисто дышит, тянется к его губам, и Жан его целует. Замедляет движения бедрами, прижимает ближе за талию, а Кевин — один сплошной стон, расплывшаяся лужа чувств и нежности, он открывает рот, когда Жан толчком выбивает из него стон, и замирает вот так. Часто моргая, глядя на Жана абсолютно разъебанным и потерянным взглядом. И Жан тянет ладонь к его лицу, проводя костяшками по скуле. Большой палец скользит по нижней губе, а после Жан снова целует. Заставляет задыхаться. Заставляет терять себя и теряться в беспрерывном потоке ощущений. Но вместе с тем ему до ужаса хорошо, и это кажется чем-то правильным. Кевин чувствует свое тело, каждую его клетку, чувствует там, где Жан входит в него, там, где его член задевает простату, там, где пальцы Жана поглаживают под ребрами, — но чувствует и в других местах. Он чувствует собственный капающий член, почти болезненный от возбуждения, чувствует, как сжимаются пальцы на ногах, как руками он хватается за подушку, как за спасательный круг, который мог бы помочь ему не утонуть в водовороте ощущений. Жан целует его в шею влажно и лениво, просто касается губами точки, где бьется пульс, и они становятся единым целым на долгое мгновение. Когда их сердца бьются одинаково быстро, член Жана — в нём, и нет ни единой преграды между единением их тел, и… — Жан, — зовёт Кевин хрипло, — Жан, я хочу кончить. Сейчас. Пожалуйста. Жан, я… — Тише, тише, всё хорошо, — тут же мурлычет он, и его ладонь спускается вниз. Ложится на член Кевина, заставляя его мгновенно издать вздох облегчения. — Хочешь? — переспрашивает Жан, будто не услышал. — Очень, — Кевин шепчет, оборачиваясь к нему. Жан не целует, но смотрит пристально, с вниманием, его губы приоткрыты, он жадно выхватывает каждую деталь в лице Кевина, прежде чем потянуться и коснуться губами его подбородка. Линии челюсти. Носа. — Тогда чего ты ждешь? — шепчет он в ответ, и Кевин словно действительно ждал приказа: зажмуривается, чувствуя, как сжимаются пальцы Жана на члене, двигаясь вверх и вниз, а грубоватая из-за мозолей кожа ощущается ровно так, как надо. И Жан внутри, горячая пульсация отключает Кевину рассудок — отключает вообще все, кроме этого неистового желания, этой тянущей силы внизу живота. И он скулит Жану в губы, кажется, бормочет что-то бессвязное, а тот помогает своим «давай, Кев» — и его накрывает вспышкой жара, накрывает оглушительной волной, через которую он проходит с протяжным и низким стоном, пока Жан продолжает ему дрочить. Кевин сжимается вокруг его члена, наверняка заставляя Жана потерять рассудок, и он не выдерживает тоже: его ладонь ещё скользит по члену Кевина, когда он сам, второй рукой крепче обнимая его, утыкается лбом ему в плечо и выстанывает его имя. Хрипло, горячо, обжигающе. И так же горячо — внутри, когда Кевин, снова содрогаясь уже от переизбытка ощущений и чрезмерной стимуляции, тянет ладонь назад, вплетаясь ей в волосы Жана, взмокшие и растрепанные. Ему нужна ещё минута. Или две — прийти в себя. Когда он снова начинает воспринимать себя в пространстве, пальцы Жана на его талии, мягко постукивают по разгоряченной коже, и Кевин выдыхает. Оборачивается через плечо, сразу видя улыбку в ответ. Жан тянется к его лицу, убирая прилипшие к вискам пряди, и целует в скулу. Это вызывает почти болезненную дрожь — то, как Жан хочет касаться его в любое мгновение. — Как дела? — спрашивает он хрипло, и Кевин выдает смешок. Потрясающе. Дела у него — потрясающе, даже несмотря на то, что нервные окончания уже отзываются неприятным гулом в ответ на чрезмерное ощущение заполненности. — Восторг, — Кевин лениво поднимает руку, показывая большой палец вверх. Жан смеётся. Затем приподнимается на локте и застывает возле уха Кевина, касаясь губами кожи, когда говорит: — Я сейчас выйду, — голос звучит хриплым бормотанием. Кевин жмурится, готовясь к неприятному ощущению пустоты, и оно действительно наступает, вот только он совсем не ожидает того, что за ним следует. Потому что Жан, вдруг отстранившись, мгновенно спускается вниз, и двумя пальцами касается сжимающихся и влажных мышц входа. Потом Кевин едва не содрогается снова, почувствовав его язык, а дыхание перехватывает в горле. — Жан, — скулит он, пока тот вылизывает его с неприличной тщательностью, и как только чувствует, что Жан отстранился, сжимает пальцы в его волосах, чтобы притянуть к себе. Тот дьявольски улыбается, пока Кевина прошибает разрядом электричества от одного взгляда на его влажные и припухшие губы. — М-м? — тянет он, пока Кевин со вздохом целует его в висок и притягивает в объятия. Плевать он, в общем-то, хотел на влажное полотенце под его поясницей, на жар и пленку пота между телами, на то, что от запаха геля для душа Жана остались лишь единичные нотки. Он чувствует вес тела Жана на своем, чувствует грудью биение его сердца, — и это его способ подзарядки, он буквально ощущает, как снова набирает силу, поглаживая Жана по спине и пальцами очерчивая линии и полосы шрамов. — Спасибо, — бормочет он вдруг ему на ухо, и Жан хмыкает. Приподнимается на его груди, сонно улыбаясь. — Всегда пожалуйста, — опускается обратно и гудит в шею. — Получше? — Более чем, — он кивает, и Жан удовлетворенно мычит. — Будет ещё лучше, если мы сейчас дойдем до ванной. — В ответ на это раздается уже не слишком довольный стон, но они всё-таки добираются до ванной комнаты, где Жан забавно щурится от яркого света. Они даже не принимают душ, просто умываются, Жан сонно брызгается в Кевина каплями воды, пока тот закатывает глаза, а после возвращаются в темную спальню. Кевин тушит свечи, садится на кровать, сминая полотенце, пока Жан уже очевидно засыпает сидя. У Кевина — сна ни в одном глазу. Он чувствует себя неожиданно бодрым после этой встряски, так что он заставляет Жана лечь, сидит с ним, пальцами поглаживая его сквозь спутанные кудри, а потом выходит, прикрывая за собой дверь. Он принимает горячий душ, надеясь, что благодаря воде его начнет клонить в сон, но этого не происходит, так что он приходит на кухню. Живот голодно урчит. В кухне темно, сумеречный свет и тишина, и Кевин на мгновение останавливается на пороге, позволяя себе почувствовать это умиротворение тихого дома. Места, где он чувствует себя спокойно и в безопасности. Еде из холодильника не удается его впечатлить, так что он долго сканирует полки взглядом, прежде чем достать продукты. И кастрюлю. И поставить чайник, прислоняясь к столешнице в ожидании, пока он закипит. Через полтора часа он снова останавливается на пороге спальни, не в силах сдержать улыбку, когда смотрит на Жана. Тот смотрит на него в ответ сонным взглядом только открывшихся глаз и потерянно моргает. — Не хочешь есть? — спрашивает Кевин — почему-то шепотом. Жан хмыкает и садится, потирая заспанное лицо. — А что предложишь? — Суп с фрикадельками, — довольно прищуривается Кевин, и Жан вскидывает брови. — А сколько вообще времени? — Полночь, — Кевин улыбается. Улыбка непроизвольно растягивается на губах, когда он видит Жана таким и знает, что это позволено только ему. И какая же это ценность. — Так что, будешь? Я принесу. — Tu sais que je t’aime, — бормочет Жан, падая на спину и вздыхая. — Beaucoup. «И я тебя», — думает Кевин, глядя на него и чувствуя, как от улыбки уже начинают болеть скулы. И он правда приносит ему в спальню тарелку с супом — и большую кружку мятного чая для себя, чтобы потягивать его короткими глотками, наблюдая за тем, как щеки Жана окрашиваются нежным румянцем. Это хороший вечер — хорошая ночь, Кевин знает, что Жан с ним согласится, и целует его в висок, пока тот, прерывисто вздохнув от переизбытка эмоций, холодным носом утыкается Кевину в плечо.