Мой игрушечный олень

В одном маленьком уютном доме было очень тепло. В нем жил маленький мальчик по имени Аластор. Он был очень добрым, весёлым, жизнерадостным мальчиком, готовым прийти любому на помощь. Он очень любил свою маму. Мама была для него первым словом в словаре. Мама всегда придёт на помощь, всегда поддержит. Мама здесь, мама рядом. С мамой небо было голубым, а мечты сбывались. Маленький мальчик любил жизнь. — У каждого человека есть свой ангел-хранитель, — мама гладила своего сына по щеке, по голове, улыбаясь. От одной её улыбки уходили все проблемы. Аластор смотрел на неё и знал, что завтра будет день, что солнце взойдёт над горизонтом, освещая Землю. — Он всегда будет защищать тебя, всегда оберегать и очень любить. — Ангел? — Мальчик хлопал маленькими глазками, горя интересом от этой истории. — А где мой ангел-хранитель? Я его не вижу. Женщина ничего не ответила. Она лишь тихо засмеялась, провожая мальчика в крепкий сон, напевая самую сладкую и нежную колыбельную. Аластор чуть ли не вскочил с кровати от резкого звука. От рефлекса он сразу схватил первое попавшееся под руку, защищаясь, но рядом никого не было. Громкая музыка играла на весь дом. Ритм бил по ушам, каждое неразборчивое слово было будто скрежет пенопласта. На часах было ровно 6 утра. Неужели этот мелкий засранец настолько смелый? Аластор взлетел с места, тут же направляясь к двери своего второго соседа, тираня его дверь. Если бы Люц открыл сразу, то его бы точно задушили. Дверь тихо открылась, встречая молодого отца уже на ногах с какой-то хитрой улыбкой. — О, не нужно так улыбаться мне. Я тоже рад тебя видеть, — блондин составил брови домиком, заметно радуясь, что у того чуть ли не шёл дым из ушей. — Какого хуя ты творишь? — Аластор тяжело дышал. Он влетел в дом, толкая блондина в сторону в поисках звука и поскорее бы вырубить его. Но он тут же замер, представ перед интересной картиной: Чарли со своей игрушкой беззаботно прыгала под детскую песню, смеясь. Заметив Аластора, она немного засмущалась, сократив движения. — А, ты про музыку? — Люц поднял дочь на руки. — У Шарлотты сегодня выпал первый молочный зубик. Как мило, правда? У неё сегодня праздник. Ты не будешь против? — Люц парировал, поднимая свой нос кверху. Хотя выше уже было некуда, потому что чтобы посмотреть на брюнета, ему и так нужно было задирать голову. Так что смотрелось это ужасно. — О, могу принести показать. Глаз парня задёргался. У того был козырь — Шарлотта. И он был бы рабочим, если бы Аластор был действительно добрым. — Я всегда знал, что становясь родителем, люди сходят с ума, — брюнет потянулся к своему носу, дабы поправить очки, однако их не обнаружил. До него только дошло, что он стоял совершенно в непристойном виде, в котором его никто никогда не видел: в своей пижаме, растрёпанным, без своего идеального образа. Таким слабым. — В пизду! — Крикнул Аластор, переполняясь гневом. Его улыбка подрагивала, как и кулаки, дабы не заехать ему по морде. Но рука не поднималась. Не поднималась на этого безнадёжного и без того побитого жизнью парня. Его глаза обдавал свет с окна напротив. Аластор никогда не встречал такие яркие глаза. — Молись, чтобы я не поджёг тебя! — Боюсь, боюсь, Бемби, — Люц давил довольную рожу, побеждая в споре. Дверь с треском захлопнулась, заставляя парня прыгнуть от радости, целуя дочь в щёчку. Это утро началось определённо хорошо. Люц сам начал эту войну. В эту же ночь, только парень устроился поудобнее и сон начал забирать его к себе, как неожиданно раздались громкие звуки. Похотливые, отвратительные, очень громкие женские стоны. Изначально парень решил не обращать внимание, дабы уж точно не показать свою слабость, однако эти звуки всё больше и больше привлекали внимание, то и дело раздражая блондина. А по большей части смущая. Что говорить о личной жизни Люца? Когда последний раз он окутывался в эти чувства, в эту физическую близость? Когда последний раз ему шептали эти короткие: «Я люблю тебя», всё теснее прижимаясь к нему? Это было то, что ему не хватало, не хватало для здорового сна, внешнего вида и капельки счастья. А сейчас этот олень действовал ему на нервы, сканируя его насквозь, выявляя все слабости. Раздался стук в дверь. — Эй ты, сука, открывай! — Люц потерял чувство страха, его заполнили другие чувства. Самые жаркие, такие далёкие. Дверь щелкнула, и Люц сам ввалился в его часть дома, сразу сталкиваясь с самым ненавистным ему человеком. — Я решил вам напомнить, каково это — иметь партнёра. Как-то невежливо с вашей стороны. Я думаю, без второй половинки у вас явный... — Брюнет притих, пробуя слова на вкус, ехидно улыбаясь, — ...голод. — Аластор почему-то в ночь был в своём привычном костюме, будто куда-то собирался. А может, и готовился к приходу Люца. — А у самого ни бабы, ни бабушки, — вырвалось у парня. — Я асексуал, — спокойно отрезал брюнет, наклоняясь к Люцу. — Секс не является моей потребностью, как у таких немощных, как вы. — Ха, — Люц усмехнулся. — Это типа, хуй не стоит? — За словами раздался громкий смех. А дальше всё было только хуже. От простой музыки из колонок они перешли к более жёстким действиям. На следующий день Аластор подпёр выход Люца стулом, отчего тот опоздал на работу. Следующий ход: Люц кинул камень в окно брюнета, обёрнутый в бумажку с надписью: «Если улыбаешься, то сосал хуй». Затем ход на три секции вперёд: Аластор подал заявление в опеку, чуть не доведя Люца до сердечного приступа, благо, забирать у него Чарли было не за что. В ответ блондин, с помощью дочки, разрисовал его входную дверь с выделяющейся надписью: «Здесь живёт девственник». На следующий день на двери второго входа была надпись: «Хочу секса, постучись». Каждое утро их ждало что-то новое. Каждый вечер нужно было ждать следующий ход соперника. Это превратилось в игру, где каждому нужно было выделиться, унизить и засчитать себе победу. — Доброе утро, — Люц заметил проблему на улице, которая поливала свою растительность. — Как спалось? Сам по себе Аластор представлял немощного мудака. Было сложно представить, что тот может что-то, кроме как улыбаться и носить свой жилет. Его дом Люц представлял как обитель зла, где всё сломано, а уборка происходила раз в месяц. Быть может, он делал такие выводы из своего дома: мол, не может же его сосед быть чистоплотнее. Но всё к этому и сводилось, раз небольшая ограда Аластора напоминала чем-то сад бабушки под 70. То у него там цветы, то кусты. Полную картинку Люц так и не сложил, хотя пытался. Такое хорошее настроение было не просто так. На протяжении всей ночи Аластор точно не спал из-за плача Чарли из-за ночного кошмара. Правда, блондин здесь ни при чём, и дочь решила помочь ему сама. Он ей благодарен, пускай сон покинул и его. — Прекрасно. Было так тихо! — крикнул брюнет парню, не оборачиваясь. Но нет же. Хотелось привлечь внимание к себе, хотелось убедиться в победе. — Сколько тебе лет? — усмехнулся в кулак блондин. — Ментально, думаю, за 60, раз уже слух не ра... Парень не успел договорить. Ледяная вода с сильным напором из шланга окатила Люца с ног до головы, сопровождая эту картину диким смехом. Мокрые волосы, мокрая одежда, а ему нужно было бежать на работу. Вот же сука. Достать его не получилось, забор помешал. Слишком смешной. — Ты похож на мокрую утку, — ещё пуще расхохотался брюнет. — Я мокрая утка? — Люц взбесился окончательно, пытаясь залезть на забор, всё время соскальзывая из-за мокрых ладоней. — Я тебе сейчас покажу мокрую утку. Аластор смеялся. Смеялся по-настоящему. Без выдавливания издёвок и надменности, каких-то высоких нот. Он смеялся без остановки, всё больше раздражая Люца, который так отчаянно пытался исправить своё положение. Это его забавляло. За целый месяц они возненавидели друг друга до изнеможения, будто бы ненавидели всю жизнь. Черты лица настолько впились под рёбра, что хотелось задушить. Чем дольше это продолжалось, тем сильнее были наказания, тем сильнее ненависть проходила сквозь всё тело. Это игра. Тем не менее, что-то изменилось в Люце. Эта игра разукрасила его потухшую жизнь, в которой не было ничего интересного, только расчёты на выживание. Теперь на работе он забивал себе голову, как бы отомстить Аластору за предыдущий выкидон. Когда забирал Чарли из садика, он постоянно оглядывался, нет ли Аластора, а то вдруг тот придумал какую-то шутку, чтобы опустить Люца носом к земле. Когда приходил домой, поворачивая ключ, в голове сразу всплывал Аластор. Он преследовал его постоянно. Его образы всплывали в голове: это выражение лица с неизменной улыбкой, эти горящие глаза, полные ненависти, этот атласный жилет, постоянно сбивавшийся в сторону, когда тот бесился. Его губы подрагивали, растягивались в улыбку. Красные, тонкие. И почему он помнил? Хотелось разглядеть их поближе, увидеть их в расслабленном виде, посмотреть на него. Говорят, что глаза — зеркало души, но у него были именно губы. И эта улыбка закрывала всё его истинное нутро. — Папа, ты не видел моего Бемби? — Чарли расстроенно искала свою любимую игрушку по дому, пока Люц потерялся в своих мыслях, приготавливая им ужин. — Папа! — А? — Люц тут же повернулся к дочери. — Нет, милая, не видел. Может быть, ты взяла его с собой в садик и там оставила? — Блондин удивился, когда у Шарлотты полились слёзы градом. Девочка начала топать ножками, её пухленькие губки подрагивали, а глаза потемнели. — Чарли, не переживай. Завтра его заберёшь. — Я не могу без него спать! — ревела бедная девочка, цепляясь за шею папы. — Папа, я его так люблю! Я не могу без него! А вдруг его украли? Люц, улыбаясь, покачивал девочку, помешивая спагетти. Он аккуратно гладил её длинные светлые волосы, прижимал ближе к себе и начал беззвучно мычать, заглушая все звуки и эмоции. Люц любил петь. Ещё с рождения он напевал колыбельные дочке, смущаясь, когда жена заставала его врасплох, хихикая. Со временем пение стало его раздражать. В голове сразу начинали всплывать все воспоминания с Лилит, с первой встречи. Как его сердце бешено забилось при виде неё. Как голова стала слишком тяжёлой, а слова запутывались между собой. Но сейчас что-то изменилось. Было слишком тихо. Её образы не резали чувства, а появлялись лишь как что-то тёплое и уже законченное. В голове было слишком пусто, а сердце от пения не заливалось кровью. Люц напевал любимую колыбельную Чарли, потихоньку её успокаивая.

Крылья белые, как легкий пух,

Шелестят тихонько, ласкают твой слух.

Он невидимый, но всегда с тобой,

Дарит сердцу твоему покой.»

Шарлотта перебирала пальчиками светлые пряди волос, шмыгая носом. Она прижалась ближе к отцу, чувствуя от него сильное тепло. Девочка успокоилась, аккуратно положила на него свою голову, потешно выдыхая. — Пока папа рядом, ты никогда не будешь плакать. — Люц уткнулся носом в шею дочери, отдавая ей всю любовь, что есть. — Я обещаю тебе.

«Спи, моя малышка, глазки закрывай,

В мир волшебных сновидений быстро улетай.

Рядом ангел твой тихо парит,

Над твоею колыбелькой стоит.

Крылья белые, как легкий пух,

Шелестят тихонько, ласкают твой слух.

Он невидимый, но всегда с тобой,

Дарит сердцу твоему покой.

Пусть приснится фея, поле из цветов,

Добрых, светлых, радостных снов.

Моя маленькая, милая принцесса, спи,

Ангел твой хранитель, сладкие сны смотри.

Он твой лучик света, звёздочка твоя,

Спи спокойно, доченька моя.

Завтра утром солнышко взойдёт,

Ангел радость в новый день принесёт.»