Орландина

Горячий воздух танцевального зала ещё ощущается на коже, когда Фредерик Крайбург, ныне популярный в высоких кругах музыкант, выходит на балкон, дабы наконец-то вдохнуть хоть немного свежего воздуха. Он ловит лицом холодный ветер, вглядывается в ночное звёздное небо над сен-жерменским кварталом Парижа, и падает, чуть ли не с грохотом, на балконную раму, доставая из кармана пёстрого сюртука белый носовой платок. За своей спиной ему слышится танцевальный гул и громкие разговоры, кажется, с сотни человек, приглашёных на это богатое мероприятие. Оно началось около пяти вечера, а сейчас только недавно пробило полночь. Всё это время сопровождалось постоянным танцем; они сплясали полонез, пару мазурок, естественно, вальс, и французский кадриль… именно после него, замудрённого, быстрого и трудного, Фредерик и покинул зáлу — продолжать просто не было сил, он совсем выдохся. Сейчас, в желании насладиться недолгой тишиной и возможностью постоять на одном месте (не кружась и не прыгая, не держа никого в и без того слабых руках), он не оглядывается обратно на разноцветный от платьев и костюмов зал. Вдыхает полной грудью, пока в параллель его мокрого лица касается доселе сухая ткань платка. Бал — очень важное событие для любого аристократа, от него нельзя отказаться и с него нельзя уйти. Балы не так красочны и приятны, как о них принято думать и говорить: в конце концов, кому понравится без устали танцевать целую ночь в жарком зале, полном запахов едких старомодных духов? Точно не Фредерику, в последнее время всё больше отстраняющемуся от культурного общества в пользу компании себя же и своего домашнего фортепиано, но и ему — особенно ему, нужно сохранять лицо на таких мероприятиях. Ему, как и любому богатею известно, что важнее собственного благосостояния есть только мнения общества, социальный статус. И именно поэтому — из-за мнений окружающих, Фредерик вынужденно ходит в такие места: приглашают его часто, а отказаться не предоставляется возможным. Так или иначе, возвращается с таких торжеств он всегда поздно, до отвратительного усталый и с пульсирующей болью в голове… Сейчас Фредерик прячет тканевый платок обратно в нагрудный карман, но не спешит возвращаться обратно к танцам, в данный момент ему в принципе мало хочется куда идти. Оно и понятно: ноги ломит и болит голова, а сам Крайбург, как и бóльшая часть присутствующих здесь, лишь снаружи человек галантный и искренний. Отличает его от остальных господ то, что вместе с тем, что в действительности он является неприятным гадом (как и все), он также душевно болен, безумен в каком-то смысле. Достающие его с детства голоса в голове кричат с каждым годом всё громче, а он, как ответственный человек, имеющий при себе достаточно на то средств, лечится: пьёт лауданум и уходит от навязчивых шёпотов через винный бокал. В традициях их времени, оно, естественно, не помогает, зато от постоянной хандры, сопровождающейся трудностями в общении, беспорядком в голове и даже воздержанием от еды, на кою он часто не находит времени — в меланхолии или в занятиях фортепиано, он поимел модную бледность лица и синяки под глазами; всё при том, что сам по себе он и без того бел, как покойник. А сейчас Крайбург, как кстати, поправляет рукой свои белокурые кудри. Как и любому человеку здесь, ему неловко признаваться себе в собственной жалости. Всё-таки, вырос он личностью очень нервной и полной неуверенности — во многом благодаря воспитанию своей семьи и, непосредственно их поведению, когда те в гордости оборвали с ним, недостаточно талантливым для рода, от начала до конца полного творческих гениев, все связи. Семья сделала из него человека эмоционального и впечатлительного, с тонким эго и лицемерным складом ума. Сейчас Фредерик не думает ни об отце, ни о трудностях творческой жизни (прошло слишком мало времени), но неизбежно чувствует себя лишним в компании этих вечно счастливых аристократов. Даже если он знает, что воспитывались те в той же строгости, что и он. В конце концов, Фредерик в своём горе чувствует себя чересчур одиноко. Виновата ли в том его дилюзорность или привычка держать всё в себе (воспитанная, в общем-то, не только в нём, но в любом его богатом современнике), в любом случае с каждым днём ему становится только хуже. В последние полгода его вдобавок преследует творческий застой: у него совсем не получается сочинять, и даже когда он специально сокращает свой выход в социум ради того, чтобы целиком посвятить себя музыке, он всё так же страдает от безыдейности… Единственным выходом из этой ситуации становится повторение уже заученного материала — на балы и прочие вечеринки его приглашают не только как гостя, но также как музыканта, а ему важно, чтобы его техника оставалась безупречной. Он оттачивает её долгие годы, но всё-таки в этом и есть главная особенность его творческой профессии: даже самый виртуозный артист потеряет свой талант, если перестанет ежедневно тренироваться в игре, а Фредерик, как он сам считает, совсем не талантлив и не виртуозен, хотя ему честно хочется — нет, он мечтает быть таковым. Крайбург хочет быть как его семья, хочет повторить успех своего отца, настоящего гения музыки, но он, верно, никогда не достигнет тех высот, о которых грезит каждый день. От чего ему и хуже: прозябать в апатии непозволительно, если ты бездарность. Потому он каждый раз возвращается к компании своих богатых друзей, приходит на ненавистные ему светские встречи, галантничает и ёрничает — это единственный его способ остаться на плаву. Он до дыр заучил поведенческий этикет, при разговоре вылизанная полуулыбка сама появляется на его лице, он держит спину прямо и безупречно исполняет все па, если дело доходит до бального танца. Крайбург понимает, когда и что ему нужно сказать, где подать руку, перед выходом из дома он всегда проверяет, правильно ли лежит на нём пиджак, завязаны ли шнурки на его лакированных ботинках, как аккуратно уложены его волосы — не выпирают ли они из хвоста, не падают ли ему на лицо. Не так важны в эти моменты его творческие способности, как важен имидж, потому что он — залог того, что к нему в обществе будут относиться подобающе. Фредерик живёт не столько на своём “таланте”, сколько на том, где и как он выворачивается в угоду общественности. Ему важно, что думают о нём люди, потому что на этом стоит фундамент его благополучия. Даже если после каждой вечеринки Фредерик возвращается в состоянии подвешенном и нервном, если проклинает всех, с кем виделся за бел день, — он никогда не признается в ненависти к кому-то вслух. Фредерик — эталонный аристократ. Фредерику донельзя важна его репутация. Отвлекает от недолгого одиночества чужой мужской голос — настоящий, не представленный ему дурной головой. — Добрый вечер, — он звучит мягко и молодо, — отчего вы не танцуете? Крайбург оборачивается, на первый взгляд перед ним ещё юноша — этот человек немногим старше 20 лет. Он говорит с ним на французском, но по его акценту слышно, что он явно нездешний — видится, англичанин: глотает звук “рь”, только не как надо, а так, будто рот у него забит половой тряпкой. Фредерик вглядывается, а незнакомец смотрит будто прямо ему в душу. У него разноцветные глаза: один, левый, коричневый, второй, правый, светлейше голубой, и, приглядевшись, Крайбург замечает, что у него ещё и разный размер зрачков: зрачок коричневого глаза до невозможного огромный, голубого — отвратительно маленький. Один этот факт неизбежно заставляет его выглядеть как-то зловеще и безумно. При таком плохом свете тяжело разглядеть, но именно глаза, глаза видятся ему, Фредерику, ярче всего. Даже в ночной темноте они будто бы светятся: широкие, большие, и тем не менее, находящиеся в прищуре от того, что счастливый обладатель их приветливо (по ощущениям зловеще) улыбается. Фредерик кашляет себе в кулак. — Прошу прощения-с, — он останавливается на долю секунды, обводя взглядом фигуру собеседника; честно сказать, что он устал будет невежливо и неуважительно, поэтому Фредерик нехотя возвращает своему лицу обычный вид: тянет по нему привычную около галантную улыбку, — Я скоро вернусь в зал. Незнакомец подходит ближе, приближается к Крайбургу совсем бесшумно — он почти что плывёт в воздухе, отчего Фредерик уже не уверен в том, что человек этот появился здесь только что. Вдруг он просто не заметил его в тени, когда пришёл…? Об этом не стоит думать, и в голове эта мысль проносится одним мимолётным мгновением, хотя Фредерик не может не нервничать о том, что тот быстрый момент слабости — его, сложно дышащего на балконе и прячущего лицо в чистый платок — мог видеть другой человек. Его разноглазый собеседник опирается на балконную раму, рукава его бархатного чёрного пиджака поблёскивают при луне. Он поворачивается лицом к Фредерику, и недолгую тишину вновь прекращает звук его голоса: — Нет нужды, — он как-то хитро щурится, — Вы, небось, устали? Фредерик не знает что ответить: говорить о испытываемых неудобствах — высшей степени невежество, отчего он спустя небольшую паузу говорит то, что сказал бы любой человек его статуса в такой ситуации: — Нисколько, — он не отворачивается, но перестаёт смотреть своему случайному визави в глаза: создавалось ощущение, будто взглядом тот пытался его пожрать. Улыбка человека в бархатном пиджаке не кажется приветливой, но отчего-то она и не является злой. Он улыбается, на первый взгляд, так же, как любой другой аристократ. Как Фредерик: из вежливости. Ради того, чтобы выглядеть заведомо приятно и добро, только неизменно Крайбург ощущает за ней что-то большее — ему непонятное и неизвестное. — То-то у вас мокрый платок в кармане, — он приближается на чуть-чуть, поворачивает лицо в сторону города, — Неужели вам настолько важно выглядеть передо мной правильно, что вы совсем не печётесь о своём состоянии? Его взгляд снова падает на бледное лицо музыканта. — Пойдëте сейчас танцевать, выйдете на холодную улицу и умрёте от простуды, — он усмехается, — не вы первый, не вы последний. Фредерик вскидывает бровями. Человек перед ним, кажется, несёт какую-то необъяснимую чушь, хотя, верно подмечено, похожие мероприятия нередко оставляют за собой не лучшие последствия. Так же верно подмечено то, что Фредерик в этом никогда не признается — ни себе, ни другим. — Кто вы? — белые ресницы поблёскивают в ночном свету, Крайбург смотрит на собеседника с толикой непонимания. — Я Ричард Стерлинг, — да, точно англичанин, — а вы? Совсем не кажетесь человеком, которого не хватились бы при внезапной пропаже из зала. Весьма удивительно, что сюда никого не пришло — мне казалось, вас все ждали. Фредерик поджимает тонкие губы. — Да что вы.. — он усмехается себе под нос, — Я Фредерик Крайбург, м- Его перебивают: — Музыкант, а? — Незнакомец улыбается всë шире, — Австриец? Сын знаменитого Крайбурга? Не поймите меня неправильно, все из вас, чертей, знаменитые, я про самого-самого. Про папашу вы, верно, совсем говорить не выносите, а? Фредерик поворачивается на него, как немой, и смотрит некоторое время будто бы возмущëнно и невольно раздражëнно, хотя честно надеется, что выглядит не так — всë-таки, много ли разницы от того, что его пытается задеть какой-то чудила? Незнакомый идиот, какой-то сродни помое-ш-ным бродягам философ… Простой невежа, донимающий его в самый неподходящий момент..? Только отчего-то в груди у Крайбурга засвербело. — Что же вы за человек такой, Стерлинг? — он не лезет спорить: слишком устал, слишком хочет уйти куда подальше — от шума, от этого дурака. Глубокий выдох сам вырывается из пустой груди, а незнакомец так и продолжает донимать: — Не злитесь, сударь, прошу, — он тянется ближе к лицу Фредерика, но не впритык, — я вас проверял. Вы ведь мне ни разу не нагрубили, заметили? Хотя ручки у вас видно подрагивают, ай? — его тонкие пальцы лезут ближе к ладоням Фредерика, но так и не настигают их, — Так и прëт в крови кипятком — лишь бы я от вас отстал, да? Я знаю: видно, подойди ко мне кто так же, я бы разозлился, и ой как.. Фредерик осматривает его сверху-донизу. Изучающе. Будто этот самый Ричард Стерлинг перед ним совсем не настоящий, и Крайбург находится в попытке убедиться, что это именно так. И лучше бы оно так и было, но глаза его как два стекла, а тонкое лицо уж слишком похоже на то, что присуще человекам: подо ртом пляшет издевательская родинка, нос горбинкой, а губы по-прежнему морщатся в это подобие доброжелательной улыбки. То ли от скуки, то ли от нежелания отвечать, Фредерик даëт собеседнику возможность продолжить, а тот в ответ испытующе молчит, пока не решает заговорить снова. — Вы, мне кажется, всех людей тут честно ненавидите. И прекрасно понимаете, что эти люди ненавидят вас в ответ: так уж оно принято в высшем обществе. Но вы всë равно держите лицо, манерничаете, соблюдаете этот избитый étiquette, лишь бы не ударить в грязь лицом, — Ричард кажется очень серьëзным – впрочем, всего на секунду, — даже когда я подошëл к вам и ни с того ни с сего начал молоть разного рода, простите, бред, за который привычно бить в morder, вы стояли молча, терпели, хотя я уверен, были если не злы, то очень недовольны как минимум. — Вы это к чему вообще? — К тому, что вы не смотря ни на что не выходите из своих шаблонов. Если бы я плюнул вам в лицо, вы бы вытерли его своим платочком, попудрились и пошли бы дальше как ни в чëм не бывало, — он усмехается, а потом ластится ближе, — но вы подумайте, если бы в такой ситуации вы пошли бы против: сняли перчатки, достали кулаки… ведь так велит сердце, а не разум и противный étiquette. Ричард стоит к нему слишком близко, и Фредерик отходит. На холодном балконе будто становится нечем дышать. — Отчего вы так уверены в том, что именно этого мне хочется…? Если вдруг, допустим, появится такой, как вы, — он задумывается, — хотя, правда, таких эксцентриков, не сыщешь, скажите? — это первая колкость произнесëнная (как бы вскользь, чтобы хоть чем-то задеть достаючего оппонента, больше от усталости) им за этот вечер – и последняя. Договорить ему не дают и в который раз его перебивают: — Не говорите со мной так, Крайбург. — Простите? — Фредерик непонимающе вскидывает бровью. — Потому что я не терплю к себе такого отношения, — он хмыкает, — я вам не эксцентрик, вы совсем меня не знаете. С вами я веду себя открыто только лишь от того, что вы мне разрешаете: хотите, чтобы я ушëл — скажите… Правы вы в одном: нет смысла вам ни снимать перчатки, ни доставать кулаков: попросите меня, и для вас меня не станет — пропаду, будто и не было меня вовсе. И Крайбург молчит. Молчит исступлённо, глупо: какой же он идиот! Какой он придурок, если этот человек, докучавший его, вызывавший скуку и раздражение, сейчас так манит к себе, становится объектом фредерикового животного интереса. Отчего Стерлинг решил, что имеет право начинать с ним, Крайбургом, диалог? Почему именно с ним, с Фредериком, он так необъятно колдует? В конце концов, почему Фредерик в действительности попросту не развернётся и не уйдёт прочь? Верно, всё также от желания показаться вежливым. Из-за впитавшейся в мóзги привычки прогибаться, ублажать собеседника — лишь бы подумали о нём хорошо, лишь бы при сделке отсыпали в карман побольше денег, лишь бы после пришли на его концерт. Как птица о стекло, в голову Фредерика врезается отвратительная мысль: всё это время этот чудак, Ричард Стерлинг, был прав: Фредерик не выходит из шаблонов. Совсем. Фредерик стерпит плевок в лицо, если получит его от человека выше его статусом. Фредерик услужливый, Фредерик страдает от вбитого гвоздями в голову этикета. Вот для чего их диалог начинался — в непонятной, нелепой манере Стерлинг решил окунуть Фредерика головой в ледяной таз — дать ему представление о том, что он, Крайбург, за человек такой. Не важно, ради того, чтобы поиздеваться, или ради того, чтобы честно рассказать ему истину, познакомить со своей странной философией — иностранец Ричард Стерлинг стоит перед ним не как простой дурак, но как дьявол. Его галантная, пухлогубая улыбка бьёт Фредерику прямо в грудь, давит и душит, и Фредерик кровь из носу желает понять, от чего свела их судьба в этот вечер, и кто такой этот мужчина в бархатном фраке… — … Нет-с, останьтесь, — слова лезут через его горло большим комом, — Всё равно делать нечего – знаете, в зал я не вернусь… — Вам и не нужно, — Лицо Ричарда кажется неизменным, но Фредерик замечает в нём какую-то странную радость, будто бы любопытное удовольствие, — повторите, вы же устали? Стерлинг уже спрашивал его об этом. Фредерик уже проиграл ему (или себе же), когда попросил остаться, но признаться в своей слабости, даже до безумного естественной, было тяжело. Ну, а кто бы не устал на его месте? Кто бы не вышел на балкон после танца в 8/8? Кто спустя несколько часов танцев прибыл бы в нормальном состоянии духа? И всё же, несмотря на то, что Фредерик очень привык себя жалеть, он не научился говорить об ощущениях с другими. За годы изгнания из дома он вынужденно отвык капризничать — пора венских пассажей и жизни в беззаботной роскоши давно прошла, её аккурат 4 года назад сменила самостоятельная жизнь — очень даже хорошая, но пришедшая неожиданно и нежеланно. В конце концов, говорить о себе приземлённом он уже не умеет. Фредерик в который раз обводит черты Ричарда взглядом. Что-то тянет его к признанию и он, всё-таки, опустив голову и посмотрев вниз балкона на землю, отвечает: — Устал, ужасно устал, г-н Стерлинг, — он говорит это одним словом, — Вы даже не знаете как… Улыбка Ричарда становится шире — это Крайбург замечает, когда поворачивается в его сторону — но не злобно и не припятственно, а так, будто он наконец-то добился того, чего ему хотелось, и эта радость — искренняя радость, счастливое торжество его победы. Он ластится чутка ближе, и говорит Фредерику уже чуть-ли не в уши. — Это правильно, я ненавижу балы, — он тянется своим тонким телом куда-то через перила балкона, — Если вы устали, может мы и уйдём отсюда? На этом поприще нам делать нечего… Фредерик меняется в лице. — Как это? — он выглядит как-то растерянно, — Нельзя же так, это.. мм.. — Невежливо? Неправильно? — Именно что невежливо и неправильно! С нас же кожу снимут, уйди мы сейчас – бал закончится только к 4-5 утра! — он вскидывает руками, но быстро успокаивается – Ричард в ответ на это только лишь хмыкает, — Ну, не так кровожадно, но я с семьёй организаторов в тесных ладах, понимаете..? Они же меня хватятся.. Ричард встаёт посреди балкона, обращая всё внимание Фредерика на себя: боле никаких ночных неб и никаких красивых цветов под ногами — Ричард положил ему руку на плечо. — Простуда, г-н Крайбург, простуда, — он снова смотрит Крайбургу в глаза, — представьте: вы вернётесь туда, пойдёте домой холодным утром, заболеете, а после смерти не будет ни фортепиано, ни чего вам там ещё нравится… А вы и без того белый, как новый лист.. К тому же, в последние.. сколько? Минут 20, вас не искали. Подумайте. — Это будет очень грубо.. — Смотря, что именно вы зовёте грубостью: я бы назвал это заботой о себе. И снова Ричард прав. Снова Стерлинг обводит Фредерика вокруг пальца, находит простейшее решение там, где Фредерик и не подумал бы искать. И вправду: устал — иди домой, только Крайбург всё равно чувствует себя так, будто не торопится подумать о себе (а он о себе, в самом деле, обычно думает очень много), а поддаётся страшнейшему из искушений. Выход из этого дома кажется больше похожим на адские врата (это так у Фредерика играет воображение), в голове всплывают разные мысли — в основном, про то, лишь бы снова не пошло про него злых слухов, мол, он не только бесталанный музыкант, но ещё и страшный невежа. И всё же, что-то в его голове начинает звенеть колокольчиком, одна навязчивая мысль пробивается дальше других: “Да, тебе нужно уходить отсюда прямо сейчас — куда угодно из этого ада!”. Поэтому Фредерик, поправив свой пёстрый сюртук и взглянув в глаза Ричарда в ответ, сказал: — Пойдёмте-с… Внутри было просто отвратительно, ужасно жарко и душно, но очень быстро их встретила просторная улица. Всё прошло гладко: незаметно улизнув из зала, пока все были заняты сплетнями и подготовкой к следующему танцу, они быстро прошли вдоль особняка прямо до выхода. Вечер не был холодный — середина лета всё-таки, зато дышать с выходом наружу стало очень легко. Фредерик не любил долгие прогулки. Постоянная ходьба вне дома его обыкновенно раздражала и выматывала (больше из-за общества, чем от нелюбви к городской природе), но сейчас ради неё он стал готов пожертвовать своей репутацией: волнение о том, что его потеряют, так и продолжало висеть в голове, хоть и стало легче (не важно, от речей ли Ричарда или из-за собственной усталости). Несмотря на это, даже чужая компания сейчас успокаивает, а не вводит в состояние последней тоски, хотя понятно почему: узнай кто об их побеге, злиться будут на обоих — Ричард же тоже лично приглашён на этот бал… Приглашён ведь? Время по ощущениям перевалило за полночь, но в сон Крайбурга совершенно не клонило: и без того ночь он планировал провести в объятиях светских дам на танцах, а потом ему ещё и мечталось вернуться домой, чтобы посвятить часа два своих игре на фортепиано. Ветер дует в лицо, с выхода им открывается очень красивый вид: здание, из которого они вышли, стоит в дорогом районе. Сейчас улицу освещают только фонари, в чёрном небе виднеются яркие звёзды, и где-то в середине этого полотна висит тонкий месяц. Красиво. Фредерик отворачивается от улицы к Ричарду, Ричард же как бы показушно глубоко вдыхает. Его длинные волосы (ничем не собранные, что тоже не является примерным тоном в высшем обществе) колышет ветер, лицо принимает удивительно расслабленную форму. Большие глаза исследуют окружение, нос горбинкой принимает цветочный аромат от ближайшей клумбы. Фредерик подмечает, что выглядит Стерлинг как-то неряшливо: костюм сидит на нём хорошо, но будто бы ему не идёт, волнистые волосы не расчёсаны должным образом, лицо в глубинке своей выражает какую-то неизведанную печаль и безумие (Фредерик не может это доказать) Ричард красив.. привлекателен, но этот образ будто бы ему не принадлежит. В нём есть что-то неуловимо одинокое, нечеловеческое. — На улице лучше ведь, скажите? — дума Крайбурга прерывается, когда Стерлинг подаёт голос, поворачивается, делает пару шагов вперёд. — Лучше, точно лучше, — Фредерик скоро настигает его, — уйдёмте-с отсюда скорее… Не хватало ещё, чтобы кто нас в окно увидел. Ричард хмыкает, роняет что-то в знак согласия и они отправляются вдоль длинной улицы. У Стерлинга чудаковатая походка. Он сменяет шаг шагом, засунув руки в карманы пиджака. Плечи приподняты вверх, его лицо прячется в тени и за падающими на него волосами, выглядит он задумчиво и неестественно на фоне городского пейзажа. Свет фонарей на его дорогой костюм падает как-то неправильно, сам он не является типичным представителем аристократии, и будто бы в нём есть нечто большее, но Крайбург не может сказать, так ли это. Ричард слишком странный даже для английского денди. Будто бы само понятие загадочности влилось в этого человека... Вдоль длинного, дорогого, с закрытыми на ночь магазинами, пассажа они идут молча, Ричард иногда исподлобья смотрит на Фредерика — несмотря на тишину, на его лице остаётся та же станновастая улыбка, Фредерик время от времени смотрит на него в ответ, Ричарду нравятся его пустоватые глаза и больное лицо. — Вы знали, что по морщинам очень легко говорить о характере человека? — большие глаза Стерлинга снова заглядывают Крайбургу куда-то за душу, но он уже не так противится, и даже наоборот – совсем не препятствует. — Правда? — Фредерик смотрит на него светлым взглядом, но изнутри его будто бы что-то тревожит – даже не так, больше недовольствует, — Это вы к чему? У меня что-ли много морщин? Улыбка Ричарда мягко широчеет, он доволен моментом. — Нет, я просто так, — он отворачивается, — Вы очень красивый, просто подумалось, — он недолго молчит, а Фредерику нечем ему ответить, — людские лица – подвижный материал, если человек много улыбается, у него обязательно появятся эти дуги по углам рта, если хмурится – точно выскочит что-нибудь между бровями, поэтому я легко говорю о людях заранее, перед знакомством. Крайбург настойчиво игнорирует фразу о своей красоте, но его щёки заметно краснеют. — И что вы о них говорите? Что думаете? — Я не люблю людей. У них злые лица, страшные глаза, морщины. Фредерик неоднозначно хмыкает. Смотрит на Ричарда, пока тот идёт впереди. Тишина не давит, но он не знает, что ответить — как-то неловко, что-ли. Мысли заполняют голову, хочется сказать много что, но можно ли? Ричард, наверное, совсем не стесняется с ним говорить… — так кажется Фредерику, но он не прав, потому что у Ричарда есть много секретов, которые он должен и будет скрывать, просто так случилось, что его ненависть к людям таким секретом вовсе не является. Ричард жестокий, глупый и неприятный человек, его чудаковатость манит Крайбурга к себе за тем фактом, что всей подноготной Стерлинга (который и не Стерлинг вовсе) он не знает. В Ричарде нет никакого настоящего очарования, просто Крайбург один из тех, кто падок на такие вот безумства, на странности и необычности. Он видит в Ричарде что-то общее с самим же собой, в глубине души растерзанным, уставшим, бредущим, но они не похожи. Даже на чуть-чуть. Ричарду небезопасно говорить о себе. Как, собственно, и Фредерику, но в другой степени: о Фредерике всем всё давно известно, в определённых кругах сплетни о нём вертятся нескрываемо и часто, но узнай кто хоть что-нибудь о прошлом Ричарда — и Ричарду конец. Самой его концепции, всему его образу. Ричарду не страшно за свою репутацию, ему не противит ударить в грязь лицом, потому что это его способ насолить своему протеже, насолить своим почившим (от его же рук) родителям, всем-всем кого он презирает больше и сильнее всех остальных — тем, кто был связан с приёмным домом, тем, кто в этот дом его непосредственно отправили, много кому. Ричард Стерлинг (не настоящий, а тот, который прямо сейчас в чёрном бархатном костюме стоит перед Фредериком Крайбургом при свете луны и фонарей) плевать хотел на то, что думает о нём общество, потому что всё плохое, что думают о нём люди, они думают о Ричарде Стерлинге — настоящем, который пропал лет так с 20 назад. Ричард готов выглядеть в глазах Фредерика последним безумцем (каким он, наверное, и является), но он не готов к тому, что Фредерик вдруг потянется за ним — в Крайбурге Стерлинг не заметил ничего предельно необычного, на данном этапе для него он не больше, чем такой же человек, как и все остальные, просто в какой-то момент ему страшно захотелось, чтобы кто-то его послушал — хотя бы в одну ночь. Появилось неожиданное желание поделиться частью своих мыслей — не о себе, так о мире вокруг. Они сменяют одну улицу другой, идут куда-то в сторону аббатства, но Фредерик не уверен зачем. В свету фонарей Сен-Жермен кажется ему страшно незнакомым. Он живёт тут уже пару лет, но ночью как будто бы всё здесь превращается в совсем другое место — как и весь Париж в целом, как любой город в мире. Как родная Фредерику Вена. Наверное, как Лондон (или откуда там его новоиспеченный товарищ? Ливерпуль? Кардифф? Манчестер…? Господи). Все дорогие лавки уже давно были заперты на замок, спрятаны до утра, но открывались совсем новые — те, которые вопреки всему стоят закрытыми днём, но возвращаются к шумной жизни ночами. Фредерик оглядывается по сторонам. Знакомые улицы выглядят по-новому, когда на них не светит солнце. Закрыта Roger la Grenouille, переулок Ласточек кажется ещё уже, чем при свете дня. Невольно Крайбург подаёт голос: — А куда мы идём? Ричард оборачивается, выпрямляется в спине, при том всё так же держа свои тонкие руки в карманах. Он вскидывает бровями. — Выпить, у меня сушит в горле, — он выглядит как-то равнодушно, поворачивается обратно против Крайбурга и продолжает шаг, — я знаю одно место, там открыто ночами. В общем, оно только по ночам и открывается. Фредерик вздыхает. — Вы что-ли меня в притон какой тащите? — он неуверенно идёт за Стерлингом, — Боюсь, я забыл свой кошелёк дома. На лицо Ричарда возвращается его лукавая улыбка. Он не смеётся, но громко хмыкает. — Я заплачу. Фредерик смотрит куда-то вдаль, неспеша следует за Стерлингом, в голове помимо ответа на то, что тот сказал только что, вертятся его прошлые слова — о людях, о его к ним неприязни. Ну, нельзя же так про всех…? А Фредерика он таким же считает? Злым, мерзким? Даже если он таким и является… — Стерлинг, а то, что вы про людей говорили… — снова встревает Крайбург спустя с полминуты молчания, — Вы это про всех ведь? Обо мне вот Вы что думаете? Огромные глаза Стерлинга на мгновение будто бы становятся ещё больше. Он останавливается, задумывается — а что он думает о Фредерике? Наверное, то же, что об остальных. Так ведь? Это правда? Ричард поворачивается к Фредерику, смотрит на него. Пристально. Изучающее. Томные глаза Крайбурга будто не отражают свет, его губы поджаты. Он выглядит грустно и устало, длинные белые ресницы делают взгляд немного уже, меланхоличнее. Ричард смотрит на него, а Фредерик в своём лице отражает будто бы всю вселенскую печаль. Стерлингу нужно достаточно времени, чтобы понять, что Фредерик на самом деле не грустит — всё дело только в анатомии его лица. В опущенных веках, тонких губах, длинном носе. Белокурые пряди падают на его лоб, Стерлинг замечает в его экспрессии какую-то белую надежду, честный интерес. И ни капли отвращения. Это его настораживает, заставляет почувствовать себя неуверенно, некомфортно. Он был уверен, очень надеялся, что Фредерику от него уже тошно. — Нет, наверное не про всех, — Крайбург замечает в его ответе отголосок смятения, Стерлинг уже отвернулся и не смотрит на него — Вы ещё в себя столько не вобрали. Но Вы печальны, заведомо выглядите как последний страдалец. Улыбайтесь. Искренне. Может что-то да и поменяется потом. — он отстранён, — Не берите в голову. Пойдём-те. Фредерик светлеет, секундно на его лице проскакивает мягкая улыбка. Да, наверное, не такой уж и злющий этот его компаньон. Ну, по крайней мере ему так кажется — правда это или нет (нет) узнать ему судьбой не заготовлено. А Ричард продолжает думать. Вопрос Фредерика вернул его куда-то, куда он не хотел возвращаться ещё некоторое время — в воспоминания о старом доме, о сестре, ради которой он и проделал такой громадный путь. Что-то далёкое начинает щемить в груди, заставляет окунуться с головой в кислое прошлое. Стерлинг быстро отбрасывает страшные мысли прочь, но невольно жалеет о сказанном Фредерику добром слове. Теперь он недоволен: Крайбург заставил его вспомнить то, что сейчас вспоминать желания не было. Они заворачивают за угол, их прогулка продолжается. Спустя недолгое время они доходят до какой-то забегаловки. Фредерик неуверенно топает за Ричардом, пока на лице того не находится и толики сомнения. Стоят они у какого-то странного подвального помещения, что больше похоже на какой-то незаконный склад — в книжных романах такие места чаще описываются как места встречи разных криминальных антиавторитетов, наркоманов и бандитов, чем места для уютных посиделок за чашечкой кофе и пирожным на узорчатой тарелке, как оно бывает в каком-нибудь Le Procope. Ричард с громким скрипом отпирает перед Крайбургом пожухлую тяжёлую дверь. Фредерик идёт вперёд, перед ним старая бетонная лестница в тёмном узком коридоре с одной мигающей лампочкой сбоку. По одну сторону стены снизу стоит запертая на замок дверь с повешенной на ручку табличкой “ОТКРЫТО ПО ВОСКРЕСЕНЬЯМ. УБЕДИТЕЛЬНАЯ ПРОСЬБА НЕ ТРОГАТЬ ТАНЦОВЩИЦ!”, по другую — открытое помещение с, видимо баром, откуда исходит тусклый тёплый свет и запах дешёвого алкоголя вперемешку с сырой затхлостью и вонью какой-то еды. Крайбург вскидывает бровями и с неприятностью кривит лицо, оборачивается на Стерлинга, а Стерлинг, в свою очередь, выглядит неизменно спокойно, улыбается и подталкивает его к тому, чтобы тот прошёл вперёд. Фредерик нехотя спускается вниз и идёт в единственную открытую дверь. В ноздри, словно иголками, ударяет запах перегара и отвратительной алкашки. Ему даже становится дурно. Фредерик видит перед собой неутешающую картину: внутри всё ещё хуже, чем он мог себе представить: за барной стойкой стоит неопрятный мужчина средних лет, других посетителей, кроме них двоих, здесь не наблюдается. В центре зала висит старая слабая лампочка, то тут, то там на старом паркете видны странные грязные разводы, под своим начищенным ботинком Фредерик замечает сдохшую муху… Он и не знал, что такие (с позволения их так назвать) заведения вообще до сих пор где-то водятся, и уж тем более он не мог предположить, что такие есть в дорогущем Сен-Жермене — а ведь его он до этого считал изученным вдоль и поперёк… Они занимают места подальше от глаз бармена, Ричард усаживается уверенно и с большим комфортом, Фредерик ютится на скрипучем стуле с неуютом: он не уверен, кто сидел тут до него и чистили ли это старое нечто хотя бы раз после приобретения (если его купили, а не нашли на помойке). Стерлинг подаёт голос: — Бармен, молока пожал-ста! — он улыбается, неумытый человек принимается искать чистый стакан где-то на кухне, Ричард поворачивается в сторону своего компаньона, — Как вам тут? Этого вопроса Фредерик боялся больше всего — он же не скажет Ричарду, что действительно думает…? Он должен и сам догадываться, но что, если он нет? Он привёл его сюда, с его лица ни на мгновение не слезало этой его слащавой улыбки — наоборот, сейчас он как будто счастливее! Будто бы эта вонючая, антисанитарная тошниловка своей отвратительностью приводит его в искренний восторг. Фредерик неуверенно косится: он не знает Стерлинга настолько хорошо, чтобы быть точно уверенным в том, что тому такие способы времяпрепровождения могут не понравится. Может он действительно настолько поехавший, что любит сидеть в грязных подвалах и пить кислое молоко неизвестного происхождения из вероятно нечистого стакана? А может это он так над ним издевается…? Фредерик неуверенно оглядывается по сторонам. Глубоко выдыхает — пусть он издевается. — Ну… тут мило…? — по его лицу легко читается, что тут совсем не мило… — Да ну? Отвратительное место, — Ричард пожимает плечами, недовольный мужчина подходит к нему и вручает стакан с молоком, — не нужно было сюда идти. Ещё чуть-чуть, и меня стошнит. Фредерик широко открывает глаза. И молчит. Всё-таки собирает челюсть, и, смотря Стерлингу в глаза, вскидывает руками. — Это просто ужасно, зачем вообще нужно было спрашивать? — он с трудом находит подходящие слова, — У меня под ногой валялась помершая муха. от этого кресла разит, как от.. от… как от какой-то кошёлки! Ричард, здесь просто противно! Стерлинг смотрит ему прямо в глаза, а потом разражается громким смехом, с трудом удерживая свой стакан. Он широко лыбится, жмурится, свободной рукой прячет лицо. — Ничего смешного я тут не вижу! Допивайте и давайте пойдём куда-нибудь.. Или разойдёмся, — Фредерик непонимающе бегает глазами. — Да вы бы на своё лицо посмотрели! — гогочет Стерлинг, опрокидывая шею на спинку кресла, — Вы! Вы… Ричард широко улыбается. Зубы у него белые, ровные, но улыбка больше похожа на оскал — бесчеловечная, будто бы он вообще не умеет делать это правильно — улыбаться, будто бы не научился. Когда улыбается Фредерик, его улыбка тоже не выглядит особенно честно, но он выучил её — для светских бесед, для женщин, он умеет улыбаться по-настоящему, просто не всем это показывает, а мимика Стерлинга (любая) выглядит страшно неестественно. Он вызывает ощущение дискомфорта одним своим видом. — Извините, г-н Крайбург, извините! Мне почти стыдно! — он неестественно пучит глаза, потом отпивает немного молока из стакана, тотчас же успокаивается и уже выглядит невозможно серьёзно, — Крайбург, проведите со мной эту ночь. Фредерик странно на него косится, виснет неловкая тишина. Он смущённо поправляет свой нашейный платок, отводит взгляд. Ричард смотрит на него, пока не приходит к пониманию ситуации: — Нет, я имею в виду буквально, — он подпирает костяшкой кисти острый подбородок, — погуляйте со мной сегодня, пройдитесь по городу, Вам-то не помешает. Послушайте меня. Всего одну ночь. Крайбург тянется чуть ближе к столу, вглядывается во внезапно осерьёзневшее лицо Ричарда, теперь, напротив, выглядящего до жути человечно, правдиво. — Почему я? — он прикрывает неповоротливые веки. — Потому что я хочу пойти с Вами, — Ричард отводит бдительный взгляд от Фредерика, принимается смотреть по сторонам, — Вы мне интересны, а мне так трудно заинтересоваться кем-то, — он прерывается на секунду, молчит, чтобы потом добавить — не в том смысле, в котором Вы могли сейчас подумать, — в его больших глазах отражается мутный блеск потолочных ламп, — Вы пошли за мной. За мной никто никогда не ходит. Вы по моему предложению ушли с бала, хотя я пока не решил, потому ли, что мы похожи, или потому, что Вы идиот без личного мнения… — Очень приятно, — фыркает Крайбург, вскидывая бровями. — Крайбург, выслушайте! Вы фрик, и я тоже! — он двигается ближе, складывая локти на столе (как невежливо!), и почти шепчет — Завтра меня здесь уже не будет. Уезжаю, паром утром в шесть. Побудьте со мной до этого времени. Поговорите со мной. Фредерик опрокидывается на спинку кресла, прикрывает глаза. Сейчас он так хочет узнать этого человека! Ему невыносимо интересно — неизвестно почему, совсем непонятно как. Хотя всё-таки… Ему тоже очень тяжело думать о других людях честно. Он подхалим, слащавый и постоянно продаётся: бегает по балам, играет в пассажах, на встречах, нежничает в высоких кругах. На этом строится его успех, его жизнь: иначе никак. Даже будучи работником театра с огромным авансом, не будь он лизоблюдом, жить на широкую ногу он бы не смог. А ему это так важно! Он до невозможного ласкосердечный, ужасно привередливый, больной и противный. В том мире, в котором он живёт — в мире, полном неправдоподобных ласок, ненастоящих симпатий, ему ужасно тяжело найти человека, который бы искренне его привлёк. А Ричард… Ричард такой странный! Такой непонятный, глупый, неприятный. Такой, который нужен Крайбургу. Упустить этого человека было бы ужасно, даже с тем условием, что следующий композиторский день будет проведён в сонном, подвешенном состоянии. Фредерик глубоко вздыхает, поворачивается к Ричарду, смотрит на него — внимательного, чудного. — Хорошо, — поднимается он, поправляя свой сюртук, — но здесь мы более не задержимся. Допивайте и пойдём. Куда-нибудь… — С удовольствием, — Ричард одним движением поднимает стакан над лицом, после опустошает его, зажмурившись. Пара капель молока падает с его губ, а он недовольно кривит лицо, — знаете, а молоко ведь и вправду не лучшее… В ответ его сопровождает только растерянный взгляд Фредерика. Этот человек ничего не знает об этикете! Дорога привела их к аббатству. Минималистичная l'abbaye de Saint-Germain-des-Prés встречает их своей возвышающейся колокольней. Фредерик оглядывает здание, невольно задумывается о всяком. Он давно не ходит в церковь, чувствует там себя чужим, несмотря на то, что каждый вечер (когда проводит его не в пьяном дурмане) просит Бога о прощении и милосердии. Это пошло ещё с родного дома, когда его отказались крестить в предковой церкви при рождении и всю жизнь относились как к “проклятому” ребёнку. Может, он и вправду был таким: портящий любой семейный портрет своим появлением, всегда больной, кричащий по ночам в панике из-за шепчущих из-под корки головы голосов, с рождения покрытый красными пятнами по телу — признаком дьявольщины. Фредерик был неусидчивым и нервным ребёнком, слишком неудобным для семьи, полной эталонных людей. Особенно испортились отношения Фредерика с Крайбургами после начала его работы в Парижском театре. Он согласился на эту должность почти сразу, не раздумывая, аванс в 30 тысяч франков привлёк его меркантильное внимание, но он же потом заковал его в цепи: Мадам Николас, обольстившая его комплиментами, по которым тот страшно изголодался в отчем доме, пригласила его во Францию, чтобы тот стал консультировать и работать над оперой, позорящей его фамилию, — оперой, вдохновлённой историей гибели его любимой тётушки Мэри, единственной в его фамилии, кто крепко поддерживала его вплоть до своей трагической смерти. Композиторские пальцы тянутся в ко лбу, потом спускаются до груди, прыгают от левого плеча к правому. Он крестится. Из груди вырываются “Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие…” и Фредерик печально выдыхает, Ричард замечает его омрачневший взгляд. — Вы верите в Бога? — обращается Стерлинг к Крайбургу, о нахождении рядом которого тот успел и позабыть в меланхолии. — Конечно верю, — Фредерик отвечает ему не раздумывая. — Так почему так грустите близ, как вы это, набожники, называете? — Ричард задумывается, — В обители Господней, ага? Крайбург смотрит на Стерлинга вопросительно, устало, после сразу же отводит взгляд. — Да так, вспомнил кой-что, — вздох, — Долгая история. Это не важно. — У нас ещё есть пара часов впереди, — расстояние между ними сокращается, по тонкому лицу Стерлинга ластится улыбка, — а я никуда не спешу. Расскажите. Потом мы с Вами всё равно не встретимся. Фредериковые глаза полны печали. Ричард без труда замечает это — ему это не трудно, говорить о чужих эмоциях (пускай и со своей неверной стороны, пускай и со своими он справиться не в силах). Ту же печаль Ричард видел в его глазах, когда при нём упомянул его отца, она блеснула в них сквозь раздражение. Он думает о семье? Дурость. — Ну, знаете, когда-то… — Крайбург глубоко думает, оглядывает Ричарда, потом отводит стыдливый взгляд — Нет, простите, я, эм… Может, не сегодня. Я не хочу. — Вы скучаете по дому? — Стерлинг садится на лавку рядом, подзывает своего визави к себе, смотрит ему за душу – то ли от привычки, то ли бог знает от чего. Он на всех так пялится? Фредерик неуверенно блуждает взглядом. Ему неловко. — Почему Вы так подумали? — он осторожно садится рядом, — Нет. Ну, наверное, почти. Я же говорю, это совсем не важно. — Вы такую же рожу скорчили, когда мы были ещё при балу, там, на балконе, — Ричард уверенно хмыкает, — передо мной Вы можете не стыдиться, я Вам не сплетница-кокетка. Я терпеть не могу это высокое société. Мне нет смысла кому-то рассказывать. Фредерик смотрит на него, стыдливо опустив брови. Он ни с кем об этом не делится: небезопасно, но может, сейчас и вправду есть смысл? Какое Ричарду дело? А Фредерик так хочет рассказать… Ему не нужна даже поддержка (ладно, возможно, нужна), просто есть надобность в открытых ушах рядом. Собственно, как и Ричарду, у которого, как и у Фредерика, сегодня один единственный шанс на то, чтобы высказать своё блеклое “фи” с поводом и без. Крайбург нерешительно отворачивается. — По родственнице, — он странно мрачнеет, — хотя и по дому тоже. Но я туда никогда не вернусь – от меня навсегда отказались. Отец, вероятно, даже письма мои не читает. Я давно бросил попытки связаться с ним. Ричард ластится поближе. — Зачем же Вам скучать тогда? — Стерлинг кладёт стройную ладонь ему на плечо. — Вас ведь там не любят. Знаете, был бы у меня такой отец, я его сам бы и прибил, — очень иронично с его стороны, ведь своего приёмного отца, Чарли Стерлинга, он сам задушил половой тряпкой; он убирает руку с чужого плеча. — Вы это сейчас серьёзно? — Фредерик недоверчиво косится в чужую сторону. — Я имею в виду, что не вижу смысла в том, чтобы грустить по месту, откуда вас гонят ногами, — Ричард выглядит расслабленно и спокойно, на вопрос Фредерика внимания он даже не обращает, — Зачем пытаться ради тех, кому Вы совсем не нужны? Мне думалось, что Вам и здесь, в Париже неплохо живётся. — Да я же тут по нелепейшей случайности! — Фредерик чутка повышает голос, но быстро успокаивается с глубоким вздохом, — Я просто хочу, чтобы меня ценили, verstehst Sie? Но как Крайбурги могут ценить бездарность… А ведь я всё отрочество потратил на то, чтобы быть ими принятым. Без толку. — Значит Вам и не нужно ни их признание, ни быть талантливым музыкантом, — отстранённо бросает ему в ответ Ричард, — я думаю, на данном этапе у Вас всё и так неплохо, нет смысла прыгать выше головы. А талантливых и высокомерных идиотов я ненавижу больше, чем простой высокий сброд. — Но мне это очень нужно! — Крайбург вскидывает руками, — ни один хороший красивый камень не станет выглядеть привлекательно рядом с какими-нибудь алмазами. Я просто музыкант, обычный композитор, а Крайбургам нужны только виртуозы. Мне не нравятся их нравы, я, честно признаться, порой ловлю себя на мысли, что их, — его голос становится сильно тише, — в смысле семью, ненавижу, особенно после… — он жмурится, — Господи помилуй, я просто не могу вот так. Я хочу быть талантом, сударь, понимаете? Я мечтаю быть талантом, я же всю жизнь этого добиться пытаюсь. — Может и так, но я почти уверен, что Вы уже неплохой музыкант, а большего и не нужно, — Ричард говорит ему спокойно, — я же не в лесу родился, а о Вас не только плохое говорят. Вам повезло быть привлекательным и молодым, ещё больше повезло быть богатым, а ещё больше вам повезло быть музыкантом. Я, например, музыку ненавижу с детства, — он замолкает на долю секунды, — играть, я имею в виду. Фредерик оглядывается. Ричард, вероятно, говорит ему это из личного опыта, но какой личный опыт может быть у богатенького британского аристократа? Фредерик ловит себя на мысли о том, что совсем ничего не знает о Ричарде. Откуда он конкретно? Какая у него предыстория? Почему он так ненавидит других богатеев, если сам он один из них? В конце концов, его тоже с детства учили этикету, он также вынужденно танцевал на балах, вероятно, кланялся дамам в ноги… Крайбург снова оглядывает причуды Ричарда: разноцветные глаза с разными зрачками, нос горбинкой, пухлые губы и родинка под ними, бархатный фрак… Ричард замечает его взгляд, хмыкает: — О чём думаете? — его глаза блестят и щурятся. — А вот у вас как в семье было? Ричард задумывается. — Да как у всех: бальные танцы, занятия ф-но… — Фортепиано, — перебивает его Крайбург. — Ну, да-да, — отмахивается Ричард, — помню, играл с сестрой в рыцарей и принцесс, — воспоминания накрывают его с головой, но он идёт против них, — у нас была… счастливая семья, мать с отцом души друг в друге не чаяли, мм… сестра меня любила, я её тоже, — как бы было хорошо, если бы это было правдой, — у меня было хорошее детство, да. Фредерик хмыкает. Особого представления о Стерлинге ему это не дало: все так говорят — “у меня было хорошее детство”, а правда оказывается куда намного горше относительно этих слов. Одна беда в том, что Крайбург всю правду о Ричарде даже представить себе не способен — такие вещи далеко за гранью его понимания. — Но Вы не очень счастливо выглядите, говоря о нём, — он грустно ухмыляется, — я тоже не могу счастливо о доме говорить. Даже о тёте Мэри, особенно после того, что случилось… — Вы о Мэри Крайбург? Фредерик в ответ молчит, но заведомо видно, что ответом на вопрос является “да” — Она была очень мне дорога… — он вздыхает, — одна меня поддерживала. Ну, кроме матери, конечно, но той не стало очень рано. Надо ж было такому случиться… Тётушку даже не похоронили. Черти… — он хмурится, но успокаивается, чтобы потом повернуться к Ричарду и спросить, — а почему вы музыку не любите? На лицо Ричарда возвращается улыбка, он смотрит вперёд — не на Крайбурга, а на церковь. — Репетитор был отвратный, — усмехается, — я отказался от занятий сразу, как почву прощупал. Сестре такого счастья не досталось: музицировала лет до 16, наверное. Фредерик хихикает. — Да, отец мне все пальцы перебил, пока учил правильно держать руки на инструменте, мне лет 5 было… — Не звучит, как что-то, что нужно вспоминать с улыбкой, — Ричард поворачивается в его сторону. — Наверное, но тогда он верил, что из меня выйдет что-то великое. Повисает тишина. Ричард смотрит на Фредерика исподлобья, Фредерик глядит на крышу сен-жерменской колокольни. Он выглядит нерадостно. Стерлинг задумывается. — Сыграйте мне что-нибудь, — просит он, улыбаясь Крайбургу. — У меня же нет инструмента… Хотя, — он душит взглядом звёзды, а потом переводит взгляд прямо на Стерлинга, — знаете, моя квартира совсем неподалёку.. — Тогда пойдёмте скорее, — поднимается Ричард и протягивает Фредерику тонкую ручонку. Улыбка вырастает на мягком лице Крайбурга, и он, беря своего нового друга под руку, поднимается, чтобы проводить того прямо до своего дома. Ричард оглядывает длинный дом, к которому привёл его Фредерик. В доме много дверей, но по зданию видно, что жильё тут не из дешёвых. Крайбург роется во внутреннем кармане сюртука: вынимает оттуда резинку для волос, потом запасной платочек и только после пальцами нарывается на связку железных ключей. Перебирает их, вставляет один в расписную дверцу, открывает её перед лицом у Стерлинга и пропускает его внутрь. Ричард оглядывает богатое убранство квартиры: дорогой ковёр, узорчатая мебель. На вешалке в прихожей развешаны сюртуки и фраки (предположительно, Фредерика): все аккуратно выглажены, и ни один из них чёрный или серый — пестрят все цвета радуги: синий, жёлтый, на вешалке есть даже броское зелёное пальто. Сам Крайбург сейчас стоит перед ним в каком-то странном красно-розовом одеянии. Ричард уводит взгляд от одежды, замечает на тумбе какие-то бумаги, над ними — пару заколок и брошей, натыкается на выглядывающую из-за коридора лестницу: двухэтажка. Фредерик неловко вертит белой головой.. — У меня тут небольшой беспорядок, надеюсь Вас это не смутит… — он отводит взгляд своих полупрозрачных глаз куда-то вбок. — Это не плохо, я люблю подобный хаос, — Ричард зыркает на него исподлобья, — всегда интересно посмотреть, как живут люди: убранство рассказывает больше, чем сам человек или, ну, его морщины. Фредерик увлечённо хмыкает. Задумывается, чтобы потом спохватиться: — Пройдёмте, я могу заварить Вам чаю, сам, – дорогой слуга уже спит, или, ну, — он задумывается, — где-то в закромах у меня лежала бутылка красного, ещё есть полусухое Гренаш Блан, а ещё… — Я не пью, — говорит Ричард, совсем незаинтересованный в винной коллекции Крайбурга, и проходит вперёд него. — Ах, хорошо, — кивает ему Фредерик, спеша за ним, — тогда чай? — Я не буду ничего пить, — улыбается ему Стерлинг, — мне хватило притонного молока. Я здесь в первую очередь за музыкой – Вашей музыкой, если Вы понимаете, о чём я. — Да, конечно, — расторопно роняют ему в ответ, — тогда пройдите за мной, пожалуйста, я Вас проведу… Фредерик топает вперёд, ведёт Стерлинга вглубь первого этажа. То тут, то там он замечает разбросанные нотные бумаги: на полу, на диване. В конце концов открывается тяжёлая дверь. У окна стоит домашнее фортепиано: оно не ново, но находится в хорошем состоянии. На крышке стоит недопитый бокал вина, рядом с ним открытый полупустой портсигар, Посередине комнаты стоит камин, в нём прогоревшие угли, а вместе с ними обуглевшие отрывки от каких-то композиций. Ричард громко хмыкает: — Жжёте свои же произведения? — он пихает руки в карманы, смотря на полный бумагой камин. — Письма, всякие музыкальные курьёзы, — говорит в ответ Фредерик, роясь в папке, которую тот взял с пюпитра, — то, что не хочется видеть. У меня такого, к несчастью, много, — он вздыхает, — что ж мне Вам сыграть… — Что сами пожелаете, я буду рад услышать всё, — говорит Стерлинг, поглядывая на Крайбурга. Он всматривается в его фигуру: композитор тонкий, длинный, в данный момент выглядит на удивление расслабленно. Он старался держать спину прямо всё время, что они были в поместье и на улице. Даже в баре он напрягался, чтобы стоять ровно, правильно, хотя там уж точно никому не было дела до его способности доводить себя до раннего остеохондроза. Сейчас он сгорбился над нотной тетрадью, его узкие плечи не распрямлены по-птичьи, как то у него обычно бывает. Даже волосы как будто чутка выбились из длинного хвоста, хотя для этого им понадобилось лишь попасть в чертоги родной сен-жерменской квартиры. Ричард пододвигает кресло, стоящее у погаснутого камина, чтобы сесть рядом с Фредериком, задумчиво листающим свои записи. — Сыграйте мне уже хоть что-нибудь, — смеётся Стерлинг, опрокидывая подбородок на свою чистую ладонь, — Вы перед женщинами так же мнётесь? Фредерик только сейчас переводит смущённый взгляд на Ричарда. Он позорно хмурится: нет, перед женщинами он как раз-таки не мнётся — до музыки с ними дело почти никогда не доходит. — Я думаю, — он облизывает палец, чтобы перевернуть слипшуюся (от вина) страницу, но хватается и жмурится: он в перчатках! Кладёт тетрадь на клавиатуру, быстро стягивает с рук бархатные аксессуары, а потом вновь принимается искать: облизывает (уже) палец и переворачивает надоедливую страницу, его глаза раскрываются в энтузиастском восторге, — вот это, — бросает он, откладывая сборник. Ричард бросает взгляд на нежные руки Крайбурга: длинные пальцы, коротко стриженные ногти, красные пятна, выглядывающие то тут, то там. Он тифозный что-ли? Фредерик стягивает с себя пёстрый сюртук, обнажая рюшевую рубашку и тонкую талию в расписном жилете. Он закатывает рукава, больше пятен попадаются на глаза: нет, не тифозный, это что-то совсем другое. Отметины будто бы слиты с кожей, являются ей — это точно не зараза: необычная пигментация, будто бы Крайбург — далматинец в человечьем обличии. Как бы невзначай Фредерик достаёт с кармана гравированную зажигалку и зажигает свечу, что по-красивому стояла на фортепиано в расписном подсвечнике. Сюртук аккуратно вешают на спинку стула. Пальцы падают на клавиатуру, идеальные, потрясающие звуки сыплются из-под них песком. Фредерик начинает мелодию, внимательно глядя под руки, а вот Ричард, по необычным причинам озадачен и недоволен. Музыкант успевает закончить одно лишь вступление, прежде чем Стерлинг не встанет за ним, и не завершит его игру, положив свои мягкие пальцы выше его ладоней. — Крайбург, — он ластится сзади, кладёт вторую руку на чужое плечо, подбородком ложится ему на макушку, — я ненавижу музыку Вашего отца. Мне от неё тошно. Сыграйте что-нибудь своё, пожалуйста. Фредерик заметно напрягся. Он смотрит прямо перед собой: старается не обращать внимание на чужую руку на своей, отделаться от чужого подбородка в волосах. Блуждает взглядом по пюпитру, сверлит надпись “Pleyel” под ним. Невольно ладонь тянется к руке на плече, тонкие пальцы плетутся друг с другом, но Фредерик молчит: не знает, что ответить. Затылок ластится к чужой груди. Ричард усмехается. — Ваш отец как-то приезжал к нам, мне было 15, кажется, — он прикрывает разноцветные глаза, — собралась целая куча народа: в Ковент-Гардене даже вздохнуть было негде – все так толпились поглядеть на “Маэстро Крайбурга”. Там женщины рыдали, мой отец вытирал сопли в носовой платок, мама ему в уши хныкала. А мне не понравилось. Совсем. Фредерик приподнимает подбородок, чтобы посмотреть Ричарду в лицо. Ему интересно: — Почему? Ричард глядит ему в глаза. Глядит очень честно, неуловимо человечно. — Потому что Ваш папаша – глупый, напыщенный старикан, — он смеётся, — может он и написал что-то хорошее, но мне мало хорошей композиции. Я ненавижу, когда кто-то пишет правильно, и я ненавижу, когда такие “творители” считают себя вправе думать о себе лучше других из-за этого. Фредерик смотрит на него, раскрыв светлые глаза. Он хлопает белыми ресницами, а после расплывается в смешной улыбке. — Вы самый странный человек из тех, с кем мне доводилось говорить, — он хихикает в непонятном упоении, смотря на Ричарда снизу вверх, — Стерлинг.. Этот момент кажется до невозможного близким, слишком интимным. Сердце Фредерика пропускает несколько лишних ударов, когда он заглядывает в чужие красочные глаза. Ричард его понял. Ричарду он интересен, Ричард хочет услышать его, Фредерика, музыку, хочет знать о нём больше. Он бесится с его отца! Так же, как бесится младший Крайбург втайне ото всех. Крайбурга этот аномальный человек тянет к себе не только от того, что является ему простым интересом, такой модели поведения Фредерику не доводилось видеть ранее вообще: разве может кто-то ещё так виртуозно плевать на людей вокруг? Может ли кто-то кроме Ричарда Стерлинга так манить своим невежеством? Может ли ещё кто-то одним взглядом открыть каждую тайну Фредерика, прочитать его, так умело сыграть в самых его жилах? Ричард говорит всё, о чём Фредерик обычно боится и подумать: плохо размышляет о Крайбургах, к которым Фредерик жгуче привязан и которых жгуче ненавидит, бесстыже хает все те порядки, по которым Фредерик живёт столько лет против своей воли. Крайбург околдован его необычностью, тем, как он на него не похож, и тем, как он с ним согласен. Ричард неловко увлечён тем, как свободно Фредерик идёт за ним. Его пугает и тянет то, что Фредерику искренне важно и интересно. У Ричарда слишком много секретов, слишком много скелетов в шкафу — в их числе как мёртвые Стерлинги с его потерянной сестрой, так и почти заплывшая память о родном, настоящем доме, память о многолетних истязаниях вне его. Фредерик не знает о его тайнах, он, по искренней надежде Ричарда, никогда не узнает о них вообще, но Фредерику нравится то, что он говорит, думает, он считается с его мнением, а с его, не Ричарда Стерлинга, мнением никто никогда не считался. Ричард кидался в него оскорблениями, он надеялся, что отпугнёт Крайбурга хотя бы так, задевая его хрупкое эго, но Фредерику это как будто бы только нравится! Вот же мазохист. Ричард смотрит в блеклые глаза Фредерика. Тонкие крайбургские губы поджаты, он выглядит взволнованно, смотрит на Стерлинга снизу с какой-то странной мыслью, будто бы он собирается сделать что-то необычное, что-то из разряда того, о чём Ричард никогда не думает и о чём забывает за ненадобностью. Крайбург отводит взгляд и поворачивается в чужую сторону на стуле. Тянет пальцы к щекам Ричарда, Ричард непонимающе пучит и без того огромные глаза. Фредерик осторожно приближается, Стерлинг не сопротивляется, потому что с трудом понимает, к чему клонит дело. Осознание приходит, когда чужие губы быстро падают куда-то в уголок его губ, почти в щёку и тотчас же отстраняются. — Спасибо, — кротко говорит ему Крайбург, поворачиваясь обратно к инструменту, — знаете, я сейчас работаю над новым концертом… У меня имеются некоторые наработки, хотя их все ещё нужно отредактировать. Я могу сыграть Вам то, что уже написал, ещё у меня есть пара других пьес. Один мужчина заказал у меня мазурку, мы ещё не виделись, чтобы внести правки, поэтому… Вы меня слушаете? — Фредерик поворачивается в сторону Ричарда, Ричард смотрит куда-то вдаль, весь красный, как помидор – это хорошо заметно видно в слабом свету. — А Вы всех, кто оскорбляет вашего отца, целуете? — неловко произносит Стерлинг, шебурша пальцами на месте, где недавно были губы Крайбурга. Фредерик негромко смеётся, пряча улыбку за своей длинной ладонью. Он поворачивается к Ричарду: — Я ж не из-за папеньки Вас… — смеючись шепчет он, — а почему нет? Я ничем не болею, если Вам это важно. Ричард стыдливо вертит головой, отводя прочь все самые странные мысли. Теперь Фредерик тот, кто застал его врасплох: не наоборот, это не Ричард своими губами потянулся к чужому лицу, не он без стыда и совести оставил на них быстрый, незаметный поцелуй. А у Ричарда ведь такого вообще никогда не было! Ему то было не нужно… Фредерик хихичет перед ним, улыбается по-доброму, в душе Ричарда красками играют совсем противоречивые чувства. Он уходит от них, бежит, сейчас он чувствует себя уличённым в каком-то страшном преступлении: он был совсем не против. Какое кощунство… — Фредерик, — прерывается поток стерлингских мыслей, — а сымпровизируйте мне что-нибудь. Музыкальное. Вот прямо сейчас. Крайбург смотрит на Ричарда немного озадаченно, он поправляет упавшую на лоб прядь волос. — Прямо вот из головы Вам сыграть что-то? — он неловко бегает глазами, — это, наверное, будет не очень, эм… по-крайбургски, знаете. — Именно! — лопочет Стерлинг, кладя обе руки ему на плечи, — сыграйте мне не по-крайбургски. Фредерик хмыкает. Ещё раз поправляет рукава, даёт себе долю секунды на размышление, и падает пальцами на длинную клавиатуру. Льётся музыка. Он неровно скачет по фортепиано, пальцы задевают ноты то во второй, то в первой октаве, неразборчиво мешаются совершенно разные звуки: интервалы в аккомпанементе, бесчисленные непонятные полугаммы в основной мелодии. Это всё звучит нервно, тревожно, Фредерик балуется с диссонансами, добавляет несколько септим левой рукой где-то в районе большой-малой октавы. И он выглядит на удивление спокойно, он приятно увлечён. Кудрявые белые волосы поблёскивают в слабом свету свечи, длинные пальцы прыгают от одной клавиши к другой. Это красиво. Это правильно в своей неидеальности. Ричард смотрит на него, стоя сзади (его стул всё ещё стоит рядом, но он не решается сесть), птичьи исполинские глаза раскрываются в приятном удивлении. Фредерик живой — за той толщей общественного подхалимства в нём действительно есть что-то ещё. Что-то настоящее, неправильное. В каждой неточности, выплеснутой им на фортепианную клавиатуру, таится его человечность — хорошая человечность, а не та, которую Ричард привык презирать. Он увлечённо наблюдает за движениями чужого тела, вслушивается в музыкальные шероховатости. Фредериковая музыка трогает его, остаётся где-то за сердцем. У Стерлинга такого никогда не было, у него такого уже никогда не будет, как быстро он оглупел перед чужим человеком! Всего за несколько часов он так бездумно отеплел к случайному незнакомцу, так быстро Крайбург запал ему, недоступному, скрытному уроду, в душу. Музыка играет, едва заметный румянец приливает к тонким щекам Фредерика, Ричард глазеет на него, почти что затаив дыхание. Действие заканчивается. Три минуты. Эти дикие три минуты, в которые Ричард понял о Фредерике (возможно, и о себе самом) куда больше, чем мог бы понять из его слов, из его морщин или интерьера, подошли к концу. Фредерик оборачивается на Стерлинга, опирается рукой на спинку своего стула. Выглядит немного неловко, смущённо, с трудом понимает, что чувствует Ричард, пока не замечает его сияющих как два фонаря глаз и счастливо удивлённого лица. Крайбург с трудом набирается сил прервать тишину. — Так… как Вам? — неловко глядит он снизу, ковыряясь в своих пальцах, пока Ричард не берёт его с бешенной скоростью под щёки и не липнет своими губами к его, — М! — успевает от неожиданности вскрикнуть он, прежде чем расслабиться в чужих руках. Ричард совсем не умеет целоваться. А он вообще когда-либо…? Господи. Время близится к утру, они стоят на мосту Сен-Мишель, о чём-то бурно рассуждая. На улице почти никого нет, только лишь горит свет в парах домашних окон. Ричард гогочет, придерживая Фредерика за плечо, дабы не свалиться со смеху. Фредерик жмурит глаза в ответ — фыркает в ладонь, стесняясь быть шумным (в отличие от Ричарда, которого, сейчас слышно, кажется, даже у него на Родине). Фредерик обводит взглядом его внезапно поживевшие черты лица: они больше не вызывают дискомфорта, улыбка не кажется оскалом, и так ли это от того, что Ричард действительно человечный или от того, что Фредерик успел так нелепо к нему привыкнуть за пару часов прогулки, но теперь он даже рад тому, что этот момент он делит с ним, со Стерлингом. Ричард смотрит куда-то в небо, как будто вспоминая что-то, возможно просто наслаждаясь моментом. Потом переводит взгляд на Фредерика, тонкого и непривычно весёлого, почти такого же, который был дома, но опять в своём страннейшем длинном серо-буро-малиновом (от ночного освещения) сюртуке и снова с прямой корсетной спиной. — Знаете, я вот думаю, — готовится начать очередную умопомрачительную речь Ричард, но перед этим решается присесть на невысокие перила моста – неудачно… — Я думаю, что! — успевает вырваться у него из груди, прежде чем он не ощущает, как гравитацией его тянет вниз, прямо к ледяной грязной речной воде. Фредерик отвёл от него взгляд всего на секунду, на одно нищее мгновение, но повернувшись в его сторону, в ответ на голос, успел заметить его, уже готовящемуся к тому, чтобы взять и грохнуться. Фредерик мимолётно оглядел его, прежде чем успеть опомниться и среагировать: он быстро вскинул руками и потянул Ричарда на себя прямо за высокий воротник его белющей рубашки. Он его чуть не задушил, с невероятным успехом утягивая на себя и невольно стукая стерлингским высоким лбом себе прямо о плечо. — Что ж Вы так пугаете! — громко говорит Фредерик, всё ещё держа Ричарда за длинную шею, — я вот прям сейчас чуть не рехнулся! Господи Боже! Ричард отстраняется, смотря огроменными раскрытыми глазницами прямо на него, а потом разрезается в громком смеху. Дрожит, дёргается, оперевшись одной ладонью на предательские перила сзади. Фредерик смотрит на него в ответ, прежде чем подхватить чужой заразный смех. Как же это всё нелепо! — А какие сильные р-ру-ки, — хохочет Стерлинг, уже жмурясь и пряча побелевшее на мгновение лицо (от ужаса перед нежеланным купанием). — А Вы! — лязгает Фредерик, хватая его обеими руками за плечи, — Вы! Идиот, каких свет не видывал, вот Вы кто… Смех медленно утихает. За мостом виднеется макушка Нотр-Дама, Фредерик убирает руки с плеч Ричарда. Он невольно крестится (опять). но теперь с меньшей честью — просто чтобы успокоиться. Он встаёт рядом со Стерлингом, который прямо сейчас смотрит куда-то вдаль и о чём-то размышляет. — А ты всё “выкаешь”, — внезапно умирает тишина, Ричард снова смотрит на Фредерика, — мы с тобой тут целую ночь барахтаемся, а ты, ах-ха.. — Ну, на брудершафт мы не пили, — задумчиво отвечает ему в ответ Крайбург, — Хотите на ты, а, Стерлинг? — Да, — не задумываясь кидают ему в ответ, — можно просто Ричард, Стерлинг этот осточертел уже. — Как скажешь, — хмыкает в ответ Фредерик, — Ричард. И опять они молчат. Ночное уже сен-мишельское небо светлеет. Ричард смотрит в него, а потом его будто озаряет: — Светлеет! — вскидывает руками он, будто ошпаренный отпрыгивает от перил моста, — Светлеет, Фредерик! Мне скоро нужно уезжать, а я без вещей! — он хватает его за руку, — Пошли! Мой отель неподалёку, мне нужно быстро забрать чемоданы! Они приходят в какой-то сомнительного содержания отель. Ричард наскоро берёт ключ с ресепшена, а потом они уходят до лестничного перехода; поднимаются парой этажей выше, заходят в комнату, чтобы после Фредерик лицезрел вот такую картину: незаправленная низкая кровать, раскинутый в середине дорожный чемодан среднего размера, на столе какие-то странные… это что, доспехи? В чемодане валяется помятый старый кавалерский костюм зелёного цвета, вместе с ним пара других элементов одежды, книжка (кажется, одна из новых орфейских — Фредерик её ещё не читал), плащ (зачем ему плащ?), интересное белое письмо с красной печатью и ещё что-то, на что Крайбург не обратил внимание. Ричард наскоро придаёт кровати более опрятный вид, то тут, то там собирает какие-то мелкие вещи: бутылка одеколона, резинки для волос, он сразу же кидает их в свой чемодан. Фредерик стоит у уже закрытой двери. — Ричард, а я тебя так и не спросил… — Ай? — обращает внимание Стерлинг, параллельно скручивая зелёное чемоданное одеяние, чтобы то удобно в него легло. — Ты вот чем занимаешься? По жизни я имею в виду, — он садится на только что заправленную кровать, — я вот, допустим, музыкант, а ты? Ричард переводит взгляд на него, поднимается. — С лошадьми работаю, в кавалерии, — говорит он, а потом гордо хмыкает, — но вообще я рыцарь. Фредерик хлопает длинными ресницами. — Какой такой рыцарь? — Самый настоящий! Даже доспехи есть, — он подходит к столу и берёт с него длинную железную перчатку, потом роется в шкафу – уже опустевшем, все вещи остались в чемодане; в шкафу он из специального кейса достаёт длинный наполированный шлем, — погляди. Только меч в дому остался. Фредерик быстро встаёт с кровати и подходит к Ричарду, Ричард в этот момент примеряет свой шлем. — Действительно, — как-то недоверчиво хмыкает Крайбург, — а титул тебе Королева дала? — Не обижай, — голос Стерлинга звучит приглушённо за железной головой, он героически отворачивается, — я считаю, что для настоящего рыцаря важен не титул, а судьба, личное желание. Какой может быть рыцарь, если рыцарем он сам быть не хочет? Я избрал этот путь сам, и я ему следую. — Ну-ну, тогда я Мария Терезия Австрийская, — смеётся Фредерик, на что Ричард сразу не отвечает: он кажется недоволен, хотя за его смехотворной железной маской не видно, — ну ладно, не хотел обидеть. Будь, кем хочешь. Ричард с усилием стягивает шлем с лица и кладёт его туда, где он лежал до этого, перед этим повертев его в руках, гордо оглядывая. — Я знал, что ты не поймёшь, никто не понимает, — отстранённо роняет он, — но мне никакое принятие не нужно, я сам по себе, рыцарь-одиночка. Такое моё призвание, да-да, — ложит перчатку в чемодан, сверху остальных вещей. Фредерик в ответ на это неоднозначно складывает руки на груди. Ричард закрывает кожаный чемодан, берёт его в руку, оглядывает комнату на наличие оставшихся вещей, и, ничего не найдя, вместе с шлемовым кейсом топает к двери, её открывает. — Дамы вперёд, — усмехается он, показушно приложив ладонь к груди. — Да ну тебя… — кидает Крайбург, уходя вперёд. Они стоят на улице. Утренний воздух бьёт в ноздри, чувствуется очень хорошо после душного отеля. Фредерик смотрит на Ричарда — уже мимолётного, готовящегося вот-вот уйти. В груди что-то неимоверно свербит, Фредерик совсем не хочет терять его, хотя и знакомы они всего несколько часов. Ричард уже свободен, он возвращается к своей цели, возвращается к своему протеже, возвращается, в конце концов, домой, где его уже заждалась горькая правда о том, кто он такой на самом деле — лицемерный ублюдок, лжец… “рыцарь”. Сегодняшняя ночь всё ещё бьёт ключом в груди, ведь сейчас он стоит не один: он стоит с тем единственным человеком, который вслушался в его мизантропские бредни и пошёл за ним сквозь эту ночь, сквозь его иллюзорную личность. Этот человек Фредерик Крайбург. Эталонный аристократ, а ещё эталонный псих. — Ну, что же, прощаемся? — первым подаёт голос Ричард, спокойным лицом своим убивающим во Фредерике всякие надежды. — Подождите, — неловко говорят ему в ответ с дрожащими руками, — это была очень хорошая прогулка, очень хорошая, правда. У меня таких уже никогда не будет. Ричард, ты… замечательный придурок, — Ричард негромко хмыкает, но в ответ ничего не говорит, в его руках висят два чемодана, — мы ведь больше не встретимся, да? — Разумеется. — Может, ты бы хотел тогда обмениваться письмами? Иногда. — Не заставляй меня, — он отводит взгляд, — я ненавижу переписки, правда. — Ну, — смеётся Фредерик, — тогда действительно прощаемся. Они стоят рядом ещё с полминуты, Крайбург удивлён тому, что Стерлинг не уходит, а Стерлинг опять подаёт голос: — У меня есть вопрос, — он поворачивается и смотрит Фредерику прямо в глаза, — ты не видел здесь одну девушку? Высокая, нос горбинкой, волосы длинные, каштановые, разноцветные глаза… — Это твоя сестра? Взгляд Ричарда печально мрачнеет. — Да, я очень её ищу. Фредерик глубоко вздыхает и отрицательно вертит головой. Нет, он её не видел. — Значит я точно ухожу, — смеётся ему в ответ Ричард, но как-то грустно и неприятно, — пока, Фредерик. Фредерик невольно отворачивается, из него вырывается негромкое “Ричард, подожди!”, но, повернувшись туда, где только что стоял его безумный незнакомец, Фредерик видит только пустую улицу. Ушёл. За кромкой ума начинает сверлить надоедливый шёпот, а Фредерик по детской привычке закрывает уши руками. Как бы сейчас ему хотелось напиться…

***

За следующие полгода дела у Фредерика наладились, всё пошло в гору. Вернулось вдохновение, он снова стал писать в прежнем бешенном темпе. Балы перестали так утомлять, ежедневная работа уносила с собой меньше сил. Фредерик стал меньше пить и реже притрагиваться к резному портсигару. Его грела та ночь, успокаивала мысль о том, что тот нашёл человека, который смог его понять и принять, даже если после они ни разу не виделись. Первое время он пытался его искать, пытался найти своего таинственного незнакомца, но о Ричарде Стерлинге, британском кавалеристе и “рыцаре”, человеке странного ума, никто не слышал. Фредерик спрашивал о нём у семьи, устроившей бал в тот вечер — прямо на следующий день после их прогулки (его пропажу, кстати говоря, никто не заметил — хорошо это или плохо, Фредерик думать не осмелился), но никакого Ричарда Стерлинга те не знали, и, более того, имени Ричард Стерлинг и вовсе не было в списке приглашённых гостей. Фредерик спрашивал у немногочисленных друзей, но всё, что могли сделать те — это потыкать ему пальцем у виска. Один его знакомый предложил ему посетить врача, перед этим вежливо усадив в дорогое кресло и налив чашку хорошего чая, а Фредерик в ответ на эту грубость сразу же покинул его дом при всех гостях — со скандалом, в лучших традициях Крайбургов. Полезли слухи, но Фредерику до них уже совершенно не было дела, одно единственное, что его волновало, это Ричард Стерлинг, удивительный мужчина, заставивший его в одну ночь поменять свои взгляды на целую кучу вещей. Крайбург даже пытался зайти в тот отель, в котором останавливался в тот период Ричард, но тот прямо за несколько дней до фредерикового визита закрылся навсегда! Никто не знал о Ричарде Стерлинге, будто того никогда и не было вовсе. Фредерику пришлось забыть о нём спустя недолгое время — в целях собственного спокойствия, в целях обезопасить себя от ещё большей волны лишних слухов. Рутина бежала полным ходом, пока в один день всё не поменяло одно единственное письмо — белая бумага, красная печать с причудливым орнаментом, совместная работа с именитым писателем Орфеем и поместье Олетус. Фредерик был не в восторге с этой авантюры, ему не нравилось поместье из-за воспоминаний об ушедшей тётушке, не доставляла удовольствия компания его “соигроков” — журналистки со скрытым именем, энтомологини Мелли Плиний и, непосредственно, Орфея, что тщательнейшим образом скрывал своё имя и постоянно норовил на какую-либо словесную перепалку. Поместьевская жизнь шла, как ей полагалось, находится там стало легче, когда наконец-то появилась возможность работать из тени, однако одна ночь в Олетусе отличилась от остальных: тайные архивы, закрытые двери… Фредерик забрёл туда случайно, невольно, но тамошняя находка была совсем неожиданной и неприятной: запылевшие железная перчатка, шлем и длинный меч… Точно те же, которые показывал ему Ричард прямо перед своим уездом. Осознание пришло сразу же, в голове промелькнула картина стерлингского чемодана и письма в нём — это было письмо из Олетуса. Треклятое письмо! Фредерик держал пыльный шлем в спрятанных за перчатками ладонях понимая: Ричарда Стерлинга больше нет.