Экстрасексы

      После пар Чонин торопливо собирал вещи в сумку, надеясь поскорее исчезнуть из университета, пока не начался новый виток сплетен или, не дай бог, столкновений. Он мысленно прокручивал унизительную сцену в кабинете ректора и леденящее душу покровительство Хван Хенджина.              Внезапно он почувствовал, как свет из окна перекрыла высокая, мощная тень. Он медленно поднял голову, и у него похолодело внутри. Перед ним стоял Бан Чан. Не просто старшекурсник, а настоящая легенда университета — капитан футбольной команды, человек, чье слово среди спортсменов значило больше, чем любые уставы. Его широкая фигура в спортивной куртке казалась монолитом, а лицо, обычно спокойное и сосредоточенное, сейчас было серьезным.              Инстинктивно Чонин отступил на шаг, его пальцы судорожно сжали ремень сумки. Он приготовился к худшему — к новым угрозам, к насмешкам, может, даже к обещанию новой расправы. Но Чан, заметив его испуганную, оборонительную позу, мягко вздохнул и поднял руки в умиротворяющем жесте.              — Эй, расслабься. Я не за этим пришел, — его голос был неожиданно низким и спокойным, без тени агрессии. — Я слышал, что случилось с теми идиотами с баскетбольной команды. Хотел извиниться за них. И за то, что такое вообще произошло в нашем универе.              Чонин смотрел на него с недоверием, не отпуская сумку. Это была ловушка? Новая, более изощренная насмешка?              — Я с ними поговорю, — продолжил Чан, его взгляд был прямым и честным. — По-своему. Не так, как этот… — он слегка поморщился, подбирая слово, — …ваш телевизионный покровитель. Но чтобы знали. И если тебе снова понадобится помощь… или просто чтобы тебя оставили в покое, — он сделал небольшую паузу, — можешь обращаться ко мне. Без всяких условий.              В голове у Чонина все кричало. Вдруг это как-то связано с Хваном? Вдруг это его очередная многоходовая игра, попытка окружить его своими людьми, тотально контролировать?              — Это… это Хван тебя попросил? — прямо спросил Чонин, глядя Чану в глаза, пытаясь разглядеть в них фальшь. — Он заставил тебя это сказать?              Эти слова, казалось, задели Чана куда сильнее, чем любая грубость. Его спокойное лицо на мгновение омрачилось, брови сдвинулись. Он выпрямился во весь свой внушительный рост, и его голос прозвучал твердо, почти обиженно.              — Послушай меня хорошенько, Чонин, — сказал он, и в его тоне впервые прозвучала власть, но не та, что у Хенджина — не холодная, а простая и прямая, как удар кулаком. — Я никогда в жизни не послушаюсь того… павлина с телеэкрана. Я делаю это, потому что это правильно. Потому что в моем универе не должны травить людей. И уж точно не за то, с кем они якобы крутят романы в телевизоре.              Он посмотрел на Чонина оценивающим взглядом, в котором читалось и разочарование, и какое-то странное понимание.              — Похоже, тебя уже так запугали, что ты и нормальное предложение помощи воспринимаешь как угрозу, — покачал головой Чан. — Жаль. Мое предложение остается в силе. Решай сам.              Он развернулся и ушел так же неожиданно, как и появился, оставив Чонина в полном смятении. Впервые за долгое время кто-то предложил ему помощь без скрытых мотивов, без желания что-то от него получить. И он, одурманенный страхом и игрой Хенджина, отказался от нее. Теперь у него было два «покровителя» — один, чья защита была ледяной, тотальной и пугающей, и второй, чья помощь была простой и честной, но от которой он сам же и оттолкнулся. И он не знал, что из этого было страшнее.              

***

             После той странной встречи Бан Чан стал появляться в жизни Чонина с ненавязчивой регулярностью, он начал мягко вписываться в его расписание.              Впервые Чонин заметил его у входа в свое общежитие — том самом, где жили в основном студенты-архитекторы, а не спортсмены. Чан просто стоял, разговаривая по телефону, и кивнул Чонину в знак приветствия, когда тот проходил мимо. На следующий день он «случайно» оказался у того же выхода, когда Чонин, согнувшись под тяжестью огромного тубуса с чертежами и перегруженной папками сумки, пытался открыть дверь.              — Позволь, — Чан легко забрал у него и тубус, и сумку, будто в руках у него были перья. Его ладонь, большая и уверенная, на секунду коснулась пальцев Чонина, и тот почему-то не отдернул руку. — Куда несешь эту тяжесть?              — В… в мастерскую, — растерянно пробормотал Чонин.              — Провожу, — просто сказал Чан и пошел рядом, неся его ношу без единого усилия на лице.              Так и пошло. Они начали иногда пересекаться в столовой. Сначала просто кивали друг другу. Потом Чан как-то раз подошел к его столику с подносом.              — Место свободно?              Чонин, удивленно моргнув, кивнул.              Обеды с Чаном были… другими. Не такими, как с Джисоном, с его постоянным стебом и анализом происходящего на шоу. И уж точно не такими, как любое взаимодействие с Хван Хенджином, которое всегда было похоже на хождение по минному полю. С Чаном было просто. Молчаливо. Он не задавал лишних вопросов, не пытался копать, не строил из себя покровителя. Он мог просто есть, изредка что-то рассказывая о тренировках или спрашивая о чертежах — без насмешек, с искренним, пусть и поверхностным, интересом.              И самое главное — с Чаном Чонин забывал. Забывал о назойливых взглядах, о шепотах за спиной, о дамокловом мече публичности и о леденящем присутствии Хван Хенджина. В эти моменты он был просто Ян Чонин, студент-архитектор, который обедает с футболистом. Никаких масок, никаких ролей. Просто тишина и спокойствие, которых ему так не хватало.              Он даже начал сам искать глазами высокую фигуру Чана в толпе, и странное чувство облегчения охватывало его, когда он его находил. Это была безопасная гавань в бушующем океане его жизни. И он, сам того не замечая, начал цепляться за эту гавань все сильнее.              Утро было хмурым, свинцовые тучи низко нависли над городом, предвещая дождь. Чонин пил кофе у окна в своей комнате, наблюдая, как первые тяжелые капли оставляют темные следы на стекле. Сообщение от Чана пришло неожиданно, нарушая мрачное настроение: «Едешь на студию? Подвезу. У меня как раз дела в том районе».              В груди у Чонина что-то екнуло — не страх, а скорее робкая надежда на передышку в этом безумии. Но многомесячная жизнь в осадном положении заставила его насторожиться.              «А что я за это буду должен?» — отправил он, ожидая подвоха.              Ответ пришел почти мгновенно, и его простая, бесхитростная искренность была подобна глотку свежего воздуха: «Ничего. Но если уж так хочешь расплатиться, скрась мой одинокий вечер просмотром фильма у меня в комнате. В компании огромной пиццы.»              Чонин почувствовал, как в его груди тает ледяная скорлупа. Мысль провести вечер в тихой, безопасной обстановке, где не нужно было играть роль, перевесила все сомнения.              «Договорились,» — ответил он, и на его лице, словно луч солнца сквозь тучи, пробилась слабая, но настоящая улыбка.              Она испарилась, едва он переступил порог студии. Воздух здесь всегда был особенным — густым, пропитанным запахом грима, горячего металла софитов и тревожного ожидания. В гримерке его ждал Хван Хенджин, неприкасаемый и холодный, как монумент. В его руках была новая папка со сценарием.              — Наш скромный студент-архитектор сегодня, кажется, повеселел, — голос Хенджина был гладким, как отполированный мрамор, и таким же холодным. Он протянул папку. — Возможно, последний раз за долгое время. Сегодня мы выясним, есть ли в тебе хоть капля настоящей силы, или ты так и останешься милым самозванцем, прячущимся за чужими спинами.              

***

             Багровый свет софитов лился на каменные стены, отбрасывая длинные, искаженные тени. Чонин стоял, стараясь дышать ровно, но сердце бешено колотилось о ребра. Хенджин начал атаку, как и было предписано, но его слова были отточены и ядовиты, как лезвие бритвы.              — Интересно, — его голос, усиленный микрофоном, заполнил зал, — когда наше шоу о силе духа превратилось в приют для слабых, которые ищут оправдания своей несостоятельности в чужих трагедиях? Некоторые здесь забыли, что истинный дар — это бремя, а не повод для самолюбования.              Чонин почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он заставил себя поднять взгляд. По сценарию он должен был огрызнуться. И он это сделал, но в его голосе, помимо сыгранного гнева, прорвалась и настоящая, копившаяся неделями усталость.              — Может, потому, что некоторые забыли, что за всеми этими «дарами» стоят живые люди с настоящей болью? — его голос дрожал, но звучал твердо. — Наша сила не в том, чтобы демонстрировать превосходство, а в том, чтобы быть мостом для тех, кто потерялся в своем горе.              Хенджин изобразил ледяную, снисходительную улыбку.              — Мост? — он мягко рассмеялся. — Ты — тростинка, которую сносит первый же порыв ветра. Ты не строишь мосты, Чонин. Ты ищешь спасения на них, потому что не способен стоять на собственных ногах. Ты не экстрасенс. Ты — костыль. И костыли ломаются.              Их диалог продолжался, отточенный и ядовитый, но для Чонина каждое слово Хенджина было ударом, обнажающим его самые глубокие страхи. Он играл свою роль, но ненавидел ту долю правды, что была в этих словах.       Испытание было одним из самых тяжелых. В студию пригласили пожилого мужчину, чья жена, страдавшая болезнью Альцгеймера, ушла из дома два года назад и не вернулась. Воздух стал густым и тягучим, пропитанным тихим, выношенным горем. Задача — понять, что случилось с женщиной.              Мастер Ли, как всегда, начал с театрального пафоса.              — Я чувствую блуждание! Ее душа потеряна, она бродит в тумане! — он водил руками, его голос дрожал от наигранного волнения. — Она ищет дорогу домой, но не может найти!              Чонин же, взяв в руки переданные ему вещи — выцветшую фотографию счастливой пары, стоптанные домашние тапочки, потрепанную книгу стихов, — почувствовал не блуждание, а странное, щемящее спокойствие.              — Она не потеряна, — тихо, но очень четко сказал он, глядя на руки мужчины, сжимавшие платок. — Она… нашла покой. — Его собственное горло сжалось. — Ей было страшно и одиноко в этом забытьи. Но в последний момент… она вспомнила. Вспомнила место, где они были счастливы в молодости. И ушла туда. Она умерла там, но… в мире с собой.              — Кощунство! — зашипел Ли, его лицо начало багроветь. — Она жива! Я чувствую ее страх, ее отчаяние!              — Нет, — настаивал Чонин, и с каждым его точным, проникновенным наблюдением (он указывал на засохший цветок между страниц книги, на дату их свадьбы, отмеченную на полях) лицо Мастера Ли искажалось все сильнее. Чонин, сам того не желая, раз за разом оказывался прав, выставляя коллегу полным профаном.              И вот настал момент для запланированного унижения. Мастер Ли, побагровев от бессильной ярости, повернулся к Чонину. Но сценарий явно вышел за рамки. Его слова были не просто оскорбительными, они были вывернутыми наизнанку, грязными и по-настоящему злобными.              — Да замолчи ты, бездарный мальчишка! — зашипел он, слюна брызнула из уголка его рта. — Ты здесь только потому, что прикидываешься несчастным, чтобы вызывать жалость! Ты — пустое место, примазавшееся к настоящим талантам! Ты паразитируешь на их славе, как червь! Ты — позор этого шоу!              Тишина в студии стала оглушительной, живой и тяжелой. Чонин стоял, бледный как полотно, чувствуя, как по его лицу разливается жгучий стыд. Он должен был молчать. Но чаша его терпения, переполненная неделями унижений, страха, цинизма и отчаяния, переполнилась. Слезы, которые он так долго сдерживал, хлынули градом, горячими и неконтролируемыми. Его тело содрогнулось от рыданий, которые рвались из самой глубины души.              — Заткнись! — внезапно закричал он, его голос сорвался на истеричный, надрывный визг. Он ткнул пальцем в сторону пожилого мужчины, его рука отчаянно дрожала. — Ты видишь?! Ты видишь, что здесь происходит?! Реальная боль! Реальная, многолетняя любовь и потеря! А ты… ты говоришь о каком-то дерьме! Я просто… я просто хочу помочь ему найти покой! Понять! А ты… ты…              Он не смог продолжать, рыдания перехватили ему горло, сдавив его. Он развернулся и почти выбежал из студии, оставив за собой шокированную, гробовую тишину.              Атмосфера в зале была накалена до предела, воздух звенел от невысказанных эмоций. Чонин стоял, опустошенный и разбитый, не в силах поднять взгляд, чувствуя на себе тяжесть сотен глаз. Ведущий держал в руках черный и белый конверты.              И тут, как и было предписано, вступил Хван Хенджин. Но его «защита» была не театральным жестом, а холодным, безжалостным уничтожением. Он повернулся к Мастеру Ли, и его взгляд был подобен отполированной стали.              — Вы сегодня показали не свое бессилие как экстрасенса, — его голос был тихим, но каждое слово падало, как камень, в наступившей тишине. — Вы показали отсутствие элементарного человеческого сострадания. Позволить зависти и злобе осквернить попытку облегчить чужую боль — это не профессиональный провал. Это духовное банкротство. Вы — пятно на репутации этого шоу.              Его слова висели в воздухе, тяжелые и неоспоримые. Мастер Ли стоял, побелевший, не в силах вымолвить ни слова.              И на удивление, белый конверт достался Чонину, а черный — униженному Ли.              Но для Чонина этот белый конверт был тяжелее свинца и холоднее льда. Он брал его оцепеневшими пальцами, не чувствуя ни капли торжества. Он понимал — его истерика, его слезы, его «победа» — все это было частью шоу. Его искреннее страдание стало развлечением для миллионов. Это была не награда, а цена, которую он заплатил.                     Едва съемки закончились, он, не глядя ни на кого, поспешил к выходу, словно спасаясь бегством от этого цирка. Его уже ждал Чан. Но у самых дверей его догнал Хенджин.              — Куда так спешишь, лисенок? — его голос снова стал гладким и ядовитым, иглой входя в самое сердце. — Поедем вместе. Лишний раз промелькнем перед фанатами, поддержим интерес. Освежим в памяти нашу… «дискуссию» о природе силы.              Чонин остановился, но не обернулся. В его груди бушевала смесь стыда, усталости и внезапной, острой решимости.              — Извините, Хван, — сказал он, и его голос прозвучал тихо, но четко. — Меня уже ждут. Я не могу. В… в следующий раз.              И он ушел. Быстро пробился сквозь толпу фанатов, не реагируя на крики и вспышки камер, и почти ввалился на пассажирское сиденье машины Чана. Тот, взглянув на его бледное, исстрадавшееся лицо, красные, заплаканные глаза и сжатые в бессильных кулаках пальцы, ничего не спросил. Он просто тронулся с места, оставив шум и свет позади. Уже когда они выехали на загородную трассу, нарушая тишину, он тихо сказал:              — Кино с пиццей, кажется, сегодня не лучшая идея. Перенесем на выходные?              Чонин, глядя в темное стекло, на свое искаженное усталостью отражение, лишь кивнул. От полного эмоционального истощения, от давящей тяжести прожитого дня и от непривычного, молчаливого чувства безопасности, которое исходило от спортсмена, он закрыл глаза. И, пока за окном мелькали огни ночного города, он уснул прямо в машине, наконец найдя временное убежище от бури, бушевавшей в его жизни.              Утро началось с непривычного ощущения дезориентации. Чонин проснулся в собственной кровати, одетый в ту же одежду, что и вчера. Голова была тяжелой, веки налиты свинцом. Последнее, что он помнил — это звук двигателя машины Чана и мелькающие огни за окном. Как он оказался здесь?              Ответ пришел в виде сообщения, которое он увидел, потянувшись за телефоном.              «Ты так крепко спал, что я не решился будить. Донес до комнаты))»              Сообщение было от Чана. Чонин ощутил, как по его щекам разливается горячая волна стыда. Он представил эту картину: могучий спортсмен, несущий его, беспомощного, через все общежитие, укладывающий в кровать, как ребенка. И тут же его охватила новая паника — Боже, он надеялся, что Чан не заметил творческий беспорядок в его комнате, эти горы чертежей, разбросанную одежду и пустые банки из-под кофе.              Он уже собирался ответить что-то невнятное, благодарное и смущенное, как пришло новое сообщение — от Джисона.              «Чонин, ты в сети? ЗАЙДИ В ТВИТТЕР. СРОЧНО.»              С чувством надвигающейся беды Чонин открыл приложение. Его лента была взорвана. Первый же пост, набравший десятки тысяч лайков, содержал серию фотографий. Сначала — крупный план его собственного лица, снятый сквозь стекло машины: заплаканные, опухшие глаза, размазанный грим, выражение полного истощения. Он буквально бросался в салон, как в убежище. Следующий кадр — Чан за рулем, его профиль был серьезным и сосредоточенным. И завершающий кадр — Хван Хенджин, стоящий у выхода со студии. Его лицо, обычно являющее собой маску холодного спокойствия, было искажено неподдельной, черной яростью. Кто-то из папарацци или фанатов сумел поймать этот момент.              Комментарии под постом бушевали:              «Вы видели это?! Чонин в слезах, а этот симпатичный незнакомец его спасает! Это как сцена из фильма!»              «А Хван просто ярость! Он явно не в восторге, что его «щенка» увез другой!»              «Ребята, это же новый любовный треугольник! Холодный экстрасенс VS горячий спортсмен! Кто победит?»              «Хван, не злись! Твой щенок просто нашел временное убежище!»              Чонин отбросил телефон, как раскаленный уголь, и уткнулся лицом в подушку, издав стон. Его частный момент слабости, его побег от кошмара — все это снова стало публичным достоянием. Теперь он был не просто участником скандального шоу, он стал центральной фигурой в каком-то абсурдном любовном треугольнике, выдуманном фанатами. И самое ужасное — он видел настоящую злость на лице Хенджина. Это не была игра. Тот был по-настоящему взбешен. И Чонин с содроганием думал, какую цену ему придется заплатить за эту «измену» на следующей съемке.              Чонин не нашел в себе сил даже пошевелиться, не то что пойти на пары. Глубокое истощение, смешанное с гнетущим стыдом и страхом перед последствиями вчерашнего скандала, приковало его к кровати. Он провалился в тяжелый, беспокойный сон, игнорируя настойчивые звонки и сообщения. Телефон, в конце концов, разрядился, погрузив его в блаженную, хоть и тревожную, тишину.              Он проснулся только вечером, когда в дверь его комнаты застучали с такой яростью, что казалось, вот-вот сломают замок. Сердце бешено заколотилось — первая мысль была о Хван Хенджине. С трудом поднявшись, он открыл дверь.              На пороге стояли Чан и Джисон. Оба были бледны, их лица выражали смесь облегчения и нескрываемого гнева.       — Ты что, совсем спятил?! — почти закричал Джисон, врываясь внутрь. — Мы тебе полдня названиваем! Я уже думал, ты с перепугу из окна выбросился!              Чан вошел следом, молча, но его сжатые кулаки и напряженные плечи говорили сами за себя. Он окинул взглядом комнату и самого Чонина — помятого, бледного, с лихорадочным блеском в глазах.              — Мы волновались, — проговорил Чан, и его низкий голос прозвучал непривычно сурово. — Так нельзя. Никогда не пропадай так снова. Понял?              Чонин мог только беспомощно кивнуть, чувствуя, как по щекам ползут предательские слезы стыда и облегчения одновременно. Он не был один. Джисон, отдышавшись, водрузил на стол большой пакет с едой — пицца, крылышки, газировка.              — Ладно, хватит страшилок. Разгружаемся. Ты будешь есть, а мы будем тебя ругать. По расписанию.              И они остались. Комната, еще утром бывшая камерой одиночества, наполнилась звуками — голосами, смехом, шуршанием упаковок. Джисон безжалостно травил анекдоты и комментировал самые безумные твиты, пока Чонин молча ел, понемногу возвращаясь к жизни. Чан сидел рядом, изредка вставляя реплики, его массивное присутствие было подобно молчаливому утесу, о который разбивалась вся внешняя тревога.              Так они просидели до позднего вечера. Джисон, наконец, поднялся, зевнув.              — Ладно, мне пора. Ты… ты в порядке? — он посмотрел на Чонина с нехарактерной для него серьезностью.              — Да, — тихо ответил Чонин, и в этот раз это почти прозвучало правдой. — Спасибо, что пришли.              Джисон ушел, оставив их вдвоем. Чан тоже поднялся, потянулся.              — Мне тоже пора. Тебе нужно выспаться.              Но когда он сделал шаг к двери, Чонин неожиданно для себя произнес:              — Останься. Еще ненадолго.              Его голос прозвучал тихо и почти умоляюще. Он не мог объяснить этого, но ощущение безопасности, которое исходило от Чана, было сейчас единственным якорем в бушующем море его страхов.              Чан замер, потом медленно кивнул. Он вернулся и сел на край кровати. Чонин, не говоря ни слова, придвинулся и прислонился к его плечу, чувствуя под щекой жесткую ткань его куртки. Чан не отстранился. Он просто сидел, его дыхание было ровным и спокойным.              Больше не нужно было слов. Не нужно было масок, сценариев или игр. В тишине комнаты, в тепле этого молчаливого присутствия, напряжение последних дней наконец-то начало отпускать. Веки Чонина стали тяжелыми, дыхание — глубоким и ровным. Он не заметил, как его сознание поплыло, а тело полностью расслабилось, найдя опору.              Он уснул. Тихо, мирно, уткнувшись лицом в плечо Чана, его дыхание превратилось в легкое, беззаботное посапывание. Впервые за долгое время его сон был спокойным и без сновидений, охраняемый молчаливой преданностью человека, который просил за это лишь одного — не пропадать.              Чонин проснулся от теплого солнечного луча, который пробивался сквозь не задернутые шторы и золотил пылинки, танцующие в воздухе. Первым, что он ощутил, было непривычное тепло и тяжесть рядом. Повернув голову на подушке, он замер: Чан все еще сидел на краю его кровати, его мощная спина прислонилась к стене, а голова была неловко запрокинута. Рука Чана лежала на одеяле рядом с ним, ладонью вверх, как незавершенное предложение поддержки.              Осторожно, стараясь не потревожить его, Чонин приподнялся. Скрип пружин кровати все же разбудил Чана. Тот медленно открыл глаза, поморгался, и его обычно сосредоточенное лицо смягчилось сонной улыбкой.              — Прости, — тут же выпалил Чонин, чувствуя, как горит лицо. — Тебе, наверное, ужасно неудобно было… И вообще, прости, что пришлось из-за меня тут торчать всю ночь.              Чан потянулся, и его плечи издали тихий хруст. Он провел рукой по лицу, сметая остатки сна.              — Ничего страшного. Спал как сурок. — Его взгляд стал серьезнее, он посмотрел прямо на Чонина. — И хватит извиняться. Серьезно. Если понадоблюсь — я рядом. Могу быть твоим щитом от всякого говора, а могу… ну, просто тихо посидеть рядом, если будет грустно.              Эти простые, лишенные пафоса слова согрели Чонина изнутри, как глоток горячего чая в стужу. Они вместе собрались — Чан помог ему найти под столом закатившуюся ручку, — и пошли на пары. Идя по университетскому двору под прикрытием этой молчаливой, надежной фигуры, Чонин впервые за долгое время не чувствовал потребности вжимать голову в плечи и делать себя невидимым.              После последней пары Чонин проверил телефон и увидел сообщение от продюсера, от которого кровь отхлынула от лица: «СРОЧНО! Внеплановые съемки! Сегодня, локация за городом, природный парк. После — большой технический перерыв на неделю.»              Чан, заглянув через плечо, тут же произнес своим низким, спокойным голосом:              — Я тебя подвезу. Знаю то место, мы там на выездных тренировках бываем.              Чонин, уже не раздумывая, кивнул, чувствуя, как камень тревоги слегка сдвигается с места.              — Спасибо. Правда. Если тебе не в тягость.              Они уже выходили за главные ворота университета, как у обочины, словно черное видение, их поджидал блестящий автомобиль. А рядом, прислонившись к капоту с видом полного собственника на эту территорию и, кажется, на всю вселенную, стоял Хван Хенджин. Его темные очки скрывали глаза, но скрещенные на груди руки и легкая, презрительная ухмылка говорили сами за себя.              — Чонин, — его голос прозвучал ровно, режущим лезвием на фоне общего шума улицы. Он сделал легкий жест рукой. — Садись. Я тебя подвезу. Неудобно заставлять звезду футбольной команды играть в таксиста.              Воздух мгновенно наэлектризовался. Чан шагнул вперед, его широкая спина полностью заслонила Чонина. Мышцы на его шее напряглись.              — Я думаю, Чонин уже принял решение. И в таксиста я не играю. Я — друг.              Хван фыркнул, снял очки, и его холодный, насмешливый взгляд упал прямо на Чонина, игнорируя Чана.              — Ну что, щенок? — его губы растянулись в безрадостной улыбке. — Покажи, у тебя есть своя воля, или ты всегда идешь на поводу у того, кто оказался рядом?              Чонин почувствовал, как под этим взглядом его только что обретенное спокойствие рассыпается в прах. Он посмотрел на Чана, и в его глазах плескалась целая буря — извинения, страх, мучительное бессилие. Он был в ловушке. Отказать Хенджину здесь и сейчас значило подписать себе приговор на следующих съемках.              Чан, увидев эту немую мольбу о пощаде, сдался. Гнев в его глазах сменился на тяжелую, понимающую грусть. Он не стал спорить. Вместо этого он развернулся к Чонину и крепко, по-медвежьи обнял его, полностью скрыв от Хенджина на несколько драгоценных секунд.              — Ничего, — тихо прошептал он, его губы почти касались уха Чонина. — Но если что… если хоть слово обидное скажут — тут же пиши. Кину все и приеду. И… напиши, когда доедешь. Чтобы я знал.              — Кончай этот дешевый спектакль, — раздался ледяной голос Хенджина. Он щелчком открыл пассажирскую дверь. — Садись. Мы опаздываем.              Чонин, сжавшись от стыда, кивнул Чану и скользнул в салон. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком, отсекая его от мира, где существовала простая и честная забота.              Машина тронулась с места с тихим рычанием мотора. В салоне пахло кожей, дорогим парфюмом и напряженным молчанием. Оно было густым, почти осязаемым. Спустя несколько минут, уже выезжая на скоростную трассу, Хенджин нарушил его, глядя прямо на дорогу:              — Если устал — спи. Ехать далеко. Выглядишь так, будто тебя через мясорубку прокрутили.              — А ты опять сфоткаешь, как я сплю? — вырвалось у Чонина, прозвучав резко и язвительно, будто его вырвало наружу помимо воли.              Хенджин на секунду повернул голову, его взгляд был подобен отполированному льду.              — Нет, — ответил он коротко и абсолютно бесстрастно, после чего снова уставился на дорогу.              Больше они не обменивались ни словом. Чонин уставился в окно, но мелькающие за стеклом поля и леса расплывались в слепом, зеленом пятне. Усталость, накопившаяся за недели, смешанная с эмоциональной бурей последних суток, неумолимо тянула его ко дну. Он пытался бороться, сжимая пальцы на коленях, но тело предательски расслаблялось под мерные покачивания автомобиля. Монотонный гул двигателя действовал как снотворное. Через несколько минут его веки сомкнулись, голова бессильно откинулась на мягкий подголовник, и он погрузился в глубокий, бесконечно тяжелый сон, пока его молчаливый и непредсказуемый водитель вез его в сторону новой, пугающей неизвестности.              Чонин проснулся от далекого птичьего щебета. Он медленно открыл глаза, и первое, что он осознал — это тишина. Гул двигателя прекратился. Мягкие кожаные сиденья все еще окружали его, но за окном простиралось не шоссе, а бескрайнее поле, окутанное золотистыми лучами заходящего солнца. Длинные тени от придорожных деревьев ложились на скошенную траву.       Он повернул голову. Хван Хенджин сидел на водительском месте, непринужденно откинувшись назад. В его руках был телефон, и он спокойно листал ленту, освещенную мягким светом экрана. Его профиль в этом сумеречном свете казался задумчивым, почти безмятежным, но Чонин знал, что это обманчивое впечатление.              Любопытство, острое и горькое, заставило Чонина потянуться к своему телефону. Он включил его, и экран осветил его бледное, помятое от сна лицо. Он открыл твиттер.              Его лента была похожа на поле битвы после сражения. Первый же пост, который он увидел, содержал тот самый душераздирающий кадр: его собственное искаженное рыданием лицо, крупным планом. Под ним бушевали тысячи комментариев.              «Это самое искреннее, что я видел на этом шоу за все годы!»       «Его боль настоящая… Я плакала вместе с ним.»       «Мастер Ли — полное чудовище! Как можно так унижать человека!»       «Хван Хенджин был прав, поставив его на место! Ли — позор шоу!»       «А кто-нибудь думает о том человеке, ради которого все это затевалось? Чонин был единственным, кто по-настоящему пытался ему помочь.»              Были и другие мнения, конечно:       «Опять эти слезы для рейтинга? Надоел уже этот сопливый вундеркинд.»       «Все по сценарию. Истерику отрепетировали, чтобы Ли выгнать.»              Чонин пролистывал посты, чувствуя, как его горло снова сжимается. Он видел гифки с его разбитым выражением лица, мемы, где его слезы были превращены в водопады. Его самая уязвимая минута, его настоящая, неприкрытая боль была разобрана на аватары, смайлики и горячие твиты. Он был одновременно и героем, и шутом.              Он не заметил, как Хенджин перестал листать свою ленту и наблюдает за ним. Его взгляд был тяжелым и анализирующим.              — Не стоит этого читать, — тихо произнес Хван, и в его голосе, к удивлению Чонина, не было привычной насмешки. Звучало это почти… заботливо. — Лучше проигнорируй. Практически все это — бред, не стоящий твоего внимания.              Чонин шмыгнул носом, смахнув предательскую влагу с ресниц, и все же убрал телефон в карман. Затем, после секундной паузы, Хван протянул ему чистую, белую бумажную салфетку.              — Спасибо, — прошептал Чонин, принимая ее, и странное спокойствие медленно начало разливаться по его измученным нервам.       — Мы приехали давно, — пояснил Хенджин, выходя из машины. — Но ты так крепко спал, что я решил не будить. Иди, в том большом шатре сделали импровизированную гримерку.              Первым делом Чонин достал телефон и быстро написал Чану: «Приехал. Все хорошо.» Сообщение тут же помечается как «прочитано».