Экстрасексы

      Спустя несколько дней относительного затишья, когда Чонин уже начал с опаской привыкать к своему двойному существованию, мир рухнул в одно мгновение. Это случилось утром, когда он вполуха слушал Джисона, разбирающего особенности готических сводов над очередной чашкой растворимого кофе в университетской столовой.              — Чонин, — голос Джисона внезапно прозвучал неестественно тихо и отрешенно. Он медленно протянул телефон, будто передавая заряженную гранату. — Смотри.              На экране был твит с трендовым хештегом, набравший уже десятки тысяч ретвитов и лайков. Превью к видео было составлено из двух контрастных кадров: пронзительный момент, где «господин Берг» со слезами на глазах держал руку Госпожи Пак, и обычная, немного размытая фотография Яна Чонина в библиотеке с охапкой чертежей.              Сердце Чонина провалилось куда-то в бездну. Он нажал на воспроизведение. Видео начиналось с подборки его самых сильных моментов на шоу под драматичную музыку. Затем голос за кадром, молодой, четкий и наполненный язвительным торжеством, произнес:              «Вам нравится этот «чувствительный экстрасенс»? Этот «милый лис», который так проникновенно смотрит в душу? А знаете ли вы, что его настоящее имя — Ян Чонин? И что он — самый обычный студент архитектурного факультета, который, между прочим, до сих пор пытается сдать долгом курсовую работу?»              На экране поплыла коллаж из его настоящих фотографий из соцсетей (которые он, как ему казалось, тщательно удалил): он засыпал над ватманами, смеялся с одногруппниками в столовой, неуклюже позировал на дне рождения друга. Кадры с «Битвы экстрасенсов» и его реальная, серая студенческая жизнь шли слайд за слайдом, создавая убийственный, неопровержимый контраст.              «Он не экстрасенс, друзья. Он — аферист. Он пролез на шоу обманом, притворяясь кем-то, кем он не является. И все эти «слезы» и «озарения» — всего лишь игра для наивной публики! Вся его «искренность» — дешевый театр!»              Джисон с силой швырнул на стол пластиковую вилку.              — Черт! Это же… это Ли Наён! Девчонка с параллельной группы! Я же говорил, что она пялится на тебя как-то нездорово!              Чонин узнал голос. Ли Наён — одна из тех, кто всегда с нескрываемым интересом поглядывал в его сторону, пыталась заговорить на парах. Видимо, ее неразделенный интерес перерос в одержимость, а после его головокружительной популярности — в жгучую, мстительную обиду.              В течение следующего часа цифровое пространство, которое еще вчера воспевало его, превратилось в кромешный ад. Твиттер взорвался гневом:              «Я ТАК И ЗНАЛА! ЭТО БЫЛО СЛИШКОМ ИДЕАЛЬНО, ЧТОБЫ БЫТЬ ПРАВДОЙ! ВСЕ ЕГО СЛЕЗЫ — ФАЛЬШИВЫЕ!»              «ОН НАД НАМИ ВСЕМИ ЦИНИЧНО НАСМЕХАЛСЯ! ТВАРЬ!»              «ХВАН ХЕНДЖИН БЫЛ ПРАВ С САМОГО НАЧАЛА! ОН СРАЗУ ПРОСМОТРЕЛ ЭТОГО САМОЗВАНЦА!»              «КАКОЙ ЖЕ ОН ПОДЛЕЦ! ИГРАТЬ ЧУВСТВАМИ ТЕХ БЕДНЫХ РОДИТЕЛЕЙ… ЭТО НИЗКО ДАЖЕ ДЛЯ ШОУ!»              Комментарии на официальной странице шоу теперь представляли собой сплошной поток агрессии и оскорблений:              «НЕМЕДЛЕННО СНИМИТЕ ЭТОГО МОШЕННИКА С ШОУ!»              «МЫ ТРЕБУЕМ ОФИЦИАЛЬНОГО ОПРОВЕРЖЕНИЯ И ИЗВИНЕНИЙ!»              «ВСЕ ВЫПУСКИ С ЕГО УЧАСТИЕМ — ФЕЙК! РЕЙТИНГИ КУПЛЕНЫ!»              Даже ряды его верных «Лисиц» дрогнули. Фан-клуб превратился в поле битвы между теми, кто чувствовал себя преданным и обманутым, и теми, кто яростно пытался найти оправдание. И вот тут, в этом хаосе, начали появляться другие голоса — голоса защиты.              «ПОГОДИТЕ! А что, собственно, он сделал-то плохого? Он кого-то ограбил? Убил? Он просто использовал псевдоним!»              «Любой человек имеет право на приватность! Он не обязан был вываливать свою личную жизнь на публику!»              «Вы что, совсем охренели? Он помог тем людям! Неважно, как его зовут, и кто он по профессии — он дал им то, в чем они нуждались! Разве это не главное?»              «А вы не думали, ЧТО ИМЕННО из-за таких маньяков, как эта Ли Наён, он и скрывал свое имя? Чтобы его не травили в реальной жизни? И что в итоге? Его все равно затравили!»              «Я архитектор. И что с того? Разве архитектор не может быть чувствительным и эмпатичным? Это что, диагноз?»              Эти голоса становились все громче, создавая напряженный, поляризованный диалог. Интернет раскололся на два лагеря: тех, кто кричал о «мошенничестве», и тех, кто видел в его поступке вынужденную меру для защиты своей частной жизни.              В университете атмосфера сгустилась до состояния взрывоопасной смеси. Как только Чонин, бледный как полотно, переступал порог, на него обрушивался шквал шепотов, осуждающих взглядов и открытых насмешек. Преподаватели смотрели на него с холодным, отстраненным неодобрением. А Ли Наён, автор разоблачительного видео, теперь гордо рассекала по коридорам, как триумфатор, не скрывая злорадной улыбки.              Джисон, ходя рядом с ним как телохранитель, пытался его приободрить:              — Держись, Чонин. Это просто хайп. Черные полосы бывают у всех. Все забудется через неделю.              Но его слова повисали в воздухе, не находя отклика. Хуже всего было не общественное порицание. Хуже всего было сообщение, которое пришло на его телефон когда-то с неизвестного номера:              «Я предупреждал. Падение с такой высоты особенно болезненно. Теперь, когда твой фальшивый трон рухнул, ты, наконец, по-настоящему мой.»              Это был Хенджин. И впервые Чонин почувствовал в этих словах не просто злорадство, а нечто иное — холодное, безраздельное удовлетворение. Как будто все это, от его взлета до сокрушительного падения, было частью какого-то большого, ужасающего плана, в котором он был всего лишь пешкой.              

***

      День новых съемок. Чонин получил сообщение с просьбой прибыть на студию на два часа раньше всех. Текст был сухим и официальным, без подробностей. В груди защемило знакомое холодное предчувствие. Вот и всё, — пронеслось в голове. Пришло время расплаты.              Он ехал в такси, глядя на мелькающие за окном улицы, и пытался подготовиться к худшему. Его выкинут. Публично унизят. Возможно, даже подадут на него в суд за мошенничество. Мысли путались, сердце бешено колотилось.              Зайдя в кабинет режиссера, он первым делом увидел Хван Хенджина. Тот сидел в кресле, развалившись с видом полнейшего превосходства, и лениво перебирал страницы какого-то документа. Его взгляд, скользнувший по Чонину, был тяжелым и насмешливым.              «Определенно, его идея, — с горечью подумал Чонин. — Сейчас он будет наслаждаться зрелищем моего изгнания.»              — А вот наш главный триггер рейтингов! — встретил его режиссер, и в его голосе не было ни капли гнева или разочарования. Напротив, он сиял, как ребенок, нашедший новую игрушку. — Садись, Чонин. Поговорим.              Он протянул парню толстую стопку бумаг.              — Изучай. Новый сценарий на сегодня.       Чонин машинально взял листы. Его взгляд упал на первые строчки, и он почувствовал, как у него перехватывает дыхание. Это был не приказ об увольнении. Это был детально расписанный спектакль.              — Конечно, мы в курсе всего этого… вихря в интернете, — продолжил режиссер, развалившись в кресле. — И мы нашли идеальное решение. В начале выпуска ты публично извинишься перед зрителями и, конечно, перед Хваном. Скажешь, что боялся за свою личную жизнь, ведь ты всего лишь студент. Но потом признаешься, что у тебя и вправду есть дар и ты искренне хочешь помогать людям. Поэтому ты отрекаешься от псевдонима «Берг» и продолжаешь участвовать под своим настоящим именем — Ян Чонин.              Чонин смотрел на режиссера, не веря своим ушам. Он ожидал всего чего угодно, но не этого циничного, отточенного плана.              — И… и что потом? — с трудом выдавил он.              — А потом, — в разговор вступил Хенджин, его голос был сладким, как мед, и ядовитым, как цианид, — ты будешь играть. Играть максимально мило, каясь и демонстрируя свое полное повиновение. В первую очередь — мне. Публика должна увидеть, как дерзкий выскочка осознал свою ничтожность и вернулся в стан, под крыло настоящего мастера.              — Я… я думал, вы меня выгоняете, — чистосердечно признался Чонин, чувствуя, как с него сходит напряжение, сменяясь новой, ледяной тяжестью.              Режиссер и Хенджин переглянулись и рассмеялись. Это был невеселый, циничный смех.              — Выгонять? — фыркнул режиссер. — Дорогой мальчик, ты сейчас — главная тема для обсуждений в стране! Твои хештеги держатся в топе три дня! Рейтинги прошлого выпуска побили все рекорды! О каком увольнении может идти речь?              — Ты остаешься с нами до самого финала, — холодно подтвердил Хенджин, сверля его взглядом. — При одном условии: если рейтинги не упадут. Твое место здесь куплено публичным скандалом. И ты будешь послушным. Понял?              И тогда режиссер, словно делая ему одолжение, добавил последнюю, самую горькую пилюлю:              — Кстати, о том белом конверте. Изначально он, конечно, должен был достаться Хвану. Но твоя… эмоциональная вспышка с той парой дала такой сильный отклик, что мы на лету переписали сценарий. Просто не успели предупредить Хенджина. Поэтому он и был… несколько раздражен.              Чонин сидел, сжимая в руках стопку сценария, и смотрел на них — на режиссера с его деловым цинизмом и на Хенджина с его холодной, властной ухмылкой. Он был не участником. Он был разменной монетой, пешкой в их рейтинговой игре. Его искренние слезы, его боль, его попытка помочь — все это было всего лишь удачным сюжетным поворотом, который решили использовать.              — Я понял, — тихо сказал он, опуская голову. Это была не покорность. Это была капитуляция.              — Отлично! — режиссер хлопнул в ладоши. — Тогда идите на грим. И помни, Чонин, — его голос снова стал жестким, — сегодня тебе нужно сыграть лучшую роль в твоей жизни. Роль раскаявшегося грешника, который нашел свое истинное место. В тени мастера.              Чонин вышел из кабинета, чувствуя, как грань между правдой и ложью, между ним самим и персонажем, окончательно растворилась. Он больше не был ни Чонином, ни «господином Бергом». Он был продуктом. И ему предстояло публично себя распродать.              

***

             Чонин сидел в углу гримерки, вцепившись в стопку сценария, пытаясь проглотить каждую строчку. Воздух был густым от запаха лака для волос и чужих духов. Внезапно его взгляд зацепился за реплику, и он чуть не поперхнулся.              Хван Хенджин, с насмешливой улыбкой: «Ну что, щенок, наконец-то понял, под чью дудку плясать? Может, теперь станешь послушнее… Мне такие нравятся.»              Чонин перечитал строчку еще раз. Затем нашел следующую. И еще. В диалогах, прописанных для Хенджина, сквозили двусмысленные намеки, легкий, почти игривый флирт, приправленный его привычным высокомерием.       — Решили выжать из шипперов все соки, — с горькой усмешкой понял он. Цинизм продюсеров не знал границ — они не просто заставляли его каяться, они собирались превратить его публичное унижение в нечто пикантное, в товар для мемов и фанфиков.              Съемка в готическом зале началась. Софиты зажглись, выжигая сетчатку. Чонин, как и было предписано, вышел вперед под свист и неодобрительные взгляды «ветеранов».              — Я хочу извиниться, — его голос, благодаря натуральному волнению, звучал надтреснуто и искренне. — Перед вами, зрителями. И перед Хваном. Я скрывал свое имя, потому что боялся. Я обычный студент, и мне страшно, когда на тебя смотрят миллионы. — Он сделал паузу, глядя в пол, как велел сценарий. — Но я понял, что дело не в имени. А в том, что я могу чувствовать. И я хочу помогать. Поэтому… меня зовут Ян Чонин. И я прошу у вас второго шанса.              Как по нотам, Мастер Ли, получивший свою роль, язвительно фыркнул:              — Второй шанс? После такого обмана? Думаешь, несколько красивых слов всё исправят, мальчик?              И тут, строго по сценарию, вступил Хенджин. Но он вошел в роль с таким огнем, что у Чонина на мгновение перехватило дыхание.              — Хватит, Ли, — его голос прозвучал тихо, но властно, заставляя замолчать весь зал. Он медленно подошел к Чонину, и его взгляд был не холодным, а… обжигающе-пристальным. — Вы все ведете себя так, будто никогда не ошибались. Будто не прятались за своими картами и хрустальными шарами. — Он остановился в шаге от Чонина, слегка склонив голову. — Он испугался. Это бывает с теми, кто впервые сталкивается с настоящей силой. Особенно, когда она находится так близко.              Его слова висели в воздухе, наполненные двусмысленностью. Камеры, почуяв жареное, тут же приблизились, чтобы поймать крупным планом лицо Чонина, на котором играла целая гамма эмоций — растерянность, стыд и неподдельное изумление от такой игры.              — Но он признался, — продолжил Хенджин, и его губы тронула та самая насмешливая, почти ласковая улыбка из сценария. Он сделал шаг еще ближе, сократив дистанцию до интимной. — Публично. Смело. Разве это не доказывает его искренность? Может, его обман был лишь попыткой спрятаться от самого себя? От того, что он чувствует ко мне?              В зале повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь щелчками камер. Чонин чувствовал, как кровь приливает к его лицу. Он должен был по сценарию опустить глаза и пробормотать что-то о «благодарности». Но он не мог оторвать взгляда от Хенджина. Тот играл гениально. В его глазах читалась насмешка, но смягченная чем-то… заинтересованным. Почти собственническим.              — Я… — начал Чонин, сбиваясь.              — Молчи, лисенок, — мягко, почти по-хозяйски, оборвал его Хенджин. Он поднял руку и, к полному ужасу Чонина, поправил воображаемую прядь его и так идеально уложенных волос. Прикосновение было быстрым, легким как пух, но от него по спине Чонина пробежали мурашки. — Ты все сказал. Иногда действия значат больше слов. А твое сегодняшнее действие… — он обвел взглядом зал, бросая вызов всем присутствующим, — …мне нравится.              Он развернулся и пошел на свое место, оставив Чонина стоять одного под ослепительным светом софитов, с горящими щеками и абсолютной кашей в голове. Это был спектакль. Циничный, расчетливый спектакль для поднятия рейтингов. Он это понимал разумом. Но почему тогда его сердце бешено колотилось, а по телу разливалась предательская теплота? Хенджин был слишком убедителен. И эта грань между игрой и реальностью снова, как всегда в этом проклятом шоу, становилась опасно тонкой.              Весь день Чонин провел в состоянии эмоционального шторма. Слова Хенджина, его прикосновение, этот ядовитый, двусмысленный флирт — все это крутилось в голове, не давая сосредоточиться. Испытания, которые раньше он проходил с лисьей хитростью и наблюдательностью, теперь давались с трудом. Он терял нить логики, запинался, его знаменитая «интуиция» давала сбой. В одном из заданий он вообще указал не на тот предмет, и ему пришлось под всеобщий смех коллег и недоуменный взгляд ведущего признать свою ошибку. Каждый провал отзывался в нем новым витком паники.              Вот оно. Сейчас режиссеры поймут, что я им не нужен. Сегодня мой последний день.              Финальная сцена в готическом зале. Ведущий снова держал в руках черный и белый конверты. Чонин стоял, стараясь дышать ровно, но предательская дрожь в коленях выдавала его. Он готовился услышать свое имя. Готовился к публичному позору и изгнанию.              — Лучшим экстрасенсом дня, в очередной раз доказавшим свое неоспоримое превосходство, становится… Хван Хенджин!              Чонин выдохнул, когда, вслед за лучшим, объявили худшего. Не его. Он не вылетел. Он просто проиграл. Снова. Он поднял руки и начал механически хлопать, глядя, как Хенджин с тем же королевским снисхождением принимает поздравления и белый конверт. Их взгляды встретились на секунду. В глазах Хенджина не было ни злорадства, ни гнева. Была все та же непроницаемая маска, но сейчас она казалась Чонину почти спокойной.              

***

             Съемка завершилась. Чонин, чувствуя себя выжатым лимоном, побрел к выходу, мечтая лишь о том, чтобы добраться до дома и упасть в кровать. Но едва он вышел за дверь служебного входа в темный двор, залитый тусклым светом фонарей, как из тени возникла высокая фигура.              — Думал, улизнешь?              Чонин вздрогнул. Хенджин прислонился к стене, закутанный в дорогое пальто, его лицо скрывала тень.              — Мы поедем вместе, — заявил он, не оставляя пространства для возражений.              — Зачем? — устало спросил Чонин.              Хенджин жестом указал на высокий забор, за которым слышался нарастающий гул голосов. Там толпились фанаты, поджидая участников. Среди привычных восторженных криков явственно слышались и другие, гневные выкрики: «Где Чонин?!», «Обманщик!», «Выйди, трус!».              — Потому что за забором тебя, скорее всего, разорвут на сувениры, — холодно констатировал Хенджин. — А твоя разорванная туша на асфальте — плохой пиар для шоу. Я проведу тебя до такси. Буду… прикрывать. Считай это частью моего образа. Защищаю раскаявшегося грешника.              Он произнес это с легкой насмешкой, но в его тоне сквозила непоколебимая уверенность. Чонин хотел отказаться, сказать, что справится сам, но очередной громкий свист и крик «Чонин, выходи!» заставили его сглотнуть.              — Хорошо, — коротко кивнул он.              Хенджин толкнул тяжелую калитку, и они вышли прямо в эпицентр хаоса. Вспышки камер, протянутые руки с блокнотами, восторженные визги фанаток Хенджина и — ядовитые выкрики в адрес Чонина.              — Предатель!              — Как ты мог лгать всем!              — Убирайся с шоу!              Чонин инстинктивно съежился, опустив голову и пытаясь сделать шаг вперед, но толпа сомкнулась перед ним. И тут Хенджин начал действовать. Он шел впереди, его осанка, его холодный, властный взгляд заставляли людей невольно расступаться.              — Не сегодня, — его голос, тихий, но идеально несущийся сквозь шум, резал пространство. Он не кричал. Он констатировал. И это действовало лучше любой истерики.              Одна из фанаток, пытаясь протиснуться к Чонину, чуть не сбила его с ног. Хенджин мгновенно оказался между ними, мягко, но неумолимо отстранил девушку.              — Не трогай его, — сказал он, и в его голосе впервые за вечер прозвучала не игра, а сталь. Настоящая.              Он не брал автографы, не улыбался, не останавливался. Он просто прокладывал путь сквозь толпу, как ледокол, а Чонин шел за ним, как за живым щитом, чувствуя, как гневные крики постепенно остаются позади. Он видел спину Хенджина, широкие плечи под пальто, и впервые за весь день в его душе воцарилась недолгая, хрупкая тишина.              Хенджин поймал такси, открыл дверцу и жестом велел Чонину залезать внутрь. Прежде чем захлопнуть дверь, он наклонился.              — Видишь? — произнес он, и его губы снова тронула знакомая насмешливая улыбка. — Иногда быть «послушным» имеет свои преимущества.              Он хлопнул дверью, и такси тронулось, оставив его стоять на тротуаре перед ревущей толпой — одинокий, невозмутимый и абсолютно контролирующий ситуацию. Чонин откинулся на сиденье, закрыл глаза и выдохнул. Он снова не понимал, где заканчивается сценарий и начинается реальность. Но сегодня эта грань, похоже, спасла ему если не жизнь, то уж точно физическое здоровье.              

***

             Вечер вышедшего выпуска был похож на странный, сюрреалистичный карнавал, где Чонин чувствовал себя главным экспонатом. Он сидел, сгорбившись, на своем привычном месте на кровати, закутавшись в старое шерстяное одеяло, словно оно могло защитить его от происходящего на экране. Воздух в комнате был спертым, пахнущим пиццей и электрическим напряжением от работающего ноутбука.              Джисон, в отличие от него, устроился с максимальным комфортом в единственном кресле, с гигантской миской соленого попкорна на коленях. Он был настроен куда более воинственно и заинтересованно, чем главный «зритель» вечера, чья жизнь сейчас разворачивалась в формате развлекательного шоу.              — Ну что, поехали, звезда экрана и разбитых сердец! — объявил он с нарочной пафосностью, нажимая «Play» с таким видом, будто запускает ядерную ракету. — Сейчас посмотрим, как тебя публично казнили и растоптали… или, возможно, вознесли на алтарь нового культа. Я уже и сам не пойму, что здесь более унизительно.              Первая же сцена в готическом зале — его собственное, дрожащее от волнения признание и последующий «защитный» выход Хенджина — заставила Джисона замереть с открытым ртом, забыв о попкорне.              — Охренеть, — выдохнул он, уставившись на экран, где Хенджин с той самой ядовитой, проникновенной улыбкой поправлял воображаемую прядь Чонина. — Они ведь не… Они же не… Это же чистый, концентрированный, беспримесный флирт! Да он на тебя смотрит, как голодный волк на заблудившегося ягненка! Или… как кот на новую, особенно занятную игрушку, которую пока нельзя сломать, но очень хочется.              Чонин лишь мрачно крякнул, закапываясь в свое одеяло еще глубже. Смотреть на себя со стороны, особенно в такой подобной, выверенной до мелочей сцене унизительного «покаяния», было невыносимо стыдно и больно. Он видел мельчайшие детали собственного лица на крупном плане — как дрогнула его губа, как побелели костяшки сжатых пальцев, как его глаза, полные настоящей растерянности, метались по залу. И все это — под пристальным, тяжелым, анализирующим взглядом Хенджина, который на экране выглядел еще более властным и гипнотическим.              Но настоящий взрыв, настоящая цифровая вакханалия, началась в социальных сетях. Пока они смотрели выпуск, Джисон периодически брал свой телефон, и его лицо озарялось то ужасом, то восторгом, пока он листал ленты. Твиттер и инстаграм превратились в эпицентр безумия.              «Я НЕ ПЕРЕЖИВУ ЭТУ СЦЕНУ! ХВАН ХЕНДЖИН ПОПРАВЛЯЛ ЕМУ ВОЛОСЫ! ЭТО ЖЕ ЖЕСТ ПРИНЯТИЯ! ЭТО ОФИЦИАЛЬНО!»              «Вы видели, как Берг… простите, великий и ужасный ЧОНИН покраснел, как переспелый помидор? Это не игра! Он реально, по-настоящему смутился! Это была настоящая химия!»              Инстаграм захлестнула волна фан-артов, гифок и зацикленных видео-эдитов, смонтированных под чувственные саундтреки. Один из самых популярных постов был с видео, где сцена «публичной казни» Чонина была искусно смонтирована с кадрами Хенджина, смотрящего на него в течение всего выпуска — с той самой смесью скуки, интереса и скрытой угрозы. Под спокойную, меланхоличную романтичную музыку это выглядело как эпичная история о суровом, уставшем от власти наставнике, который неожиданно для себя смягчился под влиянием этого нерадивого, но до безобразия искреннего и милого ученика. Подпись гласила: «Он наказал его при всех, но безжалостно защитил, когда никто не видел. Это ли не высшая форма любви?»              — Чонин, ты только посмотри на это! — Джисон, окончательно забыв про попкорн, тыкал пальцем в экран своего телефона, его глаза были круглыми от изумления. — Тут уже… тут уже полноценный фанфик пишут! В реальном времени! По событиям сегодняшнего дня! Называется… о боже… «Защищая моего лиса»! И там уже пятнадцать тысяч просмотров и тридцать глав! Ты, дружище, стал звездой массового эротического фольклора! Поздравляю!              Чонин сгорбился еще сильнее, словно пытаясь стать невидимым. Даже самые ярые фанаты, которые еще вчера требовали его немедленного изгнания с криками «Мошенник!», теперь раскололись на два лагеря. Одни яростно кричали, что это «отвратительный, постановочный цирк для домохозяек». Другие же, сдаваясь под неумолимым натиском «химии», писали: «Ладно, я сдаюсь. Они чертовски харизматичны вместе. Эта «вражда» — лучшее, что случалось с шоу за годы. Пусть остаются и делают что хотят».              — Похоже, тебя не просто не выгонят, приятель, — констатировал Джисон, с театральным вздохом откидываясь на спинку кресла. — Из тебя сделали главную парочку сезона. Ты больше не мошенник-одиночка. Ты… ты теперь половинка «враждующей» парочки, которая, по единогласному мнению фанатов, вот-вот перестанет враждовать и займется на камеру чем-то поинтереснее и гораздо более рейтинговым.              Чонин с силой захлопнул крышку ноутбука, отрезая себя от этого виртуального ада. Ему было невыносимо душно, ком стоял в горле. Его образ, его репутация, его публичное унижение — все это было переработано, упаковано в блестящую обертку с бантиком из фан-артов и продано под соусом «запретной, напряженной страсти». Он был больше не жертвой и не героем. Он был объектом для коллективных фантазий миллионов, куклой в тщательно продуманном спектакле.              — Джисон, — тихо, почти беззвучно произнес он, глядя в стену. — Я больше не понимаю, кто я. Где здесь я, а где — тот персонаж, в которого они меня превратили.              Джисон взглянул на него, и его насмешливое, азартное выражение лица наконец смягчилось, уступив место легкой тревоге.              — А кто его знает, Чонин, — вздохнул он. — Но, похоже, теперь ты — неотъемлемая часть дуэта. Нравится тебе это или нет. И, судя по всему, твой партнер по этому танцу не собирается отпускать твою руку.