Когда в тебя летит пуля, помни: главное — получить удовольствие и честно признаться в своих чувствах!

Звонить Йорозуе под взглядами начальника, подчиненных и (кошмар) Сого — последнее, что нужно Тоширо сегодня. Ну, или предпоследнее. Пусть все-таки в самом низу списка будет пулевое ранение. Ни в чем подобном он не нуждался — и вот, пожалуйста, сидит тут, ждет очереди на экстренную операцию, цепляется за остатки рассудка и орет приказы тем, кто решил его упорно игнорировать. — Тооошиии, — воет Кондо с таким надрывом, словно пуля досталась ему. Тоширо, само собой, получил дозу обезболивающего, но явно недостаточно, чтобы забыть о лишнем отверстии в животе. От этого жизнь, конечно, не заиграла новыми красками. — Успокойся! Скоро все будет хорошо! — Мой. Телефон, — рыкает он, сжимая зубы так, что едва не крошит эмаль. Похоже, на горизонте замаячил неизбежный визит к стоматологу. Идеальное завершение идеального дня. — Держите, Хиджиката‑сан, — неспешно тянет Сого, с демонстративной любезностью выуживая откуда‑то из недр своей формы телефон. Наверняка там теперь крылось столько «приятных бонусов», разбираться с которыми предстоит не одну неделю. Слишком, слишком любезно. А в глазах — прям такой характерный огонек. — Пшел. Вон. — Никак не могу, — спокойно отзывается мелкий черт. — Док поручила приглядывать за вами. — А ты у нас кто, рекордсмен по садизму среди медсестер?! — Тоширо явственно ощущает, как хлипкие бинты угрожающе трещат. — Тооошиии, — раздается плач снова. — Не нервничай! — Нахуй, — бурчит он себе под нос. Стыдно признаться, но когда дилер все‑таки сумел его ранить, в голове пронесло не «я тебе отомщу», а «бляяядь, вечер коту под хвост». А ведь буквально на этой неделе — длившейся целую вечность — Йорозуя подловил его у стойки с данго, и пока Сого с соплячкой увлеченно выясняли отношения, небрежно бросил: «В пятницу Кагура ночует у Соё». Тоширо тогда лишь коротко хмыкнул, сжимая в зубах потухшую сигарету. Странная привычка — держать ее во рту, даже не прикуривая. Но в присутствии Йорозуи он все чаще замечал, что ему было необходимо занять чем-то руки. Потому что иначе они инстинктивно тянулись обнять за талию, дернуть за подол юкаты, зарыться пальцами в дурацкую завивку. Всякий раз, сближаясь и оказываясь в объятиях друг друга, он чувствовал, как на ещё один шаг притягивается к центру вселенной Гинтоки. Он и сам не помнит, как все началось, кто первым подал знак, кто первым укусил, кто первым кончил. Быть может, как и всегда в их случае, они шагнули друг к другу одновременно. В этом их суть — двигаться в унисон. — Ладно, — бросил он тогда коротко, удерживая на лице маску спокойствия, за которой терялись любые возможные эмоции. Порой они встречались в лав-отелях, но Тоширо больше ценил вечера, когда они оставались вдвоем у Гинтоки дома. Он легко — чересчур легко — влился в чужой быт, а потом и вовсе чувствовал себя как дома — чересчур как дома. Гинтоки займется готовкой — надо же, воспитание детей не прошло даром, — и вот уже они сидят, обсуждают минувшую неделю, затем целуются прямо на полу, то ли смеясь, то ли ругаясь, а после Гинтоки непременно выкидывает что-нибудь эдакое: например, тащит его на руках до спальни и швыряет прямо на футон, будто тупое животное. В конце концов, Тоширо где-то теряет всю одежду, их губы страстно соприкасаются, горячее дыхание Гинтоки опаляет шею, тяжелый член вжимается в его бедро, потом между ног, потом прямо в него, пока слова не превратятся в стоны, а стоны — в имена, произносимые вслух только здесь. Но не сегодня. Сегодня — операция. Он причинит Йорозуе боль, если не придет. Утром, конечно, все разъяснится — едва Тоширо сможет взять телефон в руки. Но (к его глубочайшему сожалению) одна лишь мысль о том, что другой мужчина ждет его всю ночь, думая, что Тоширо просто игнорирует встречу, ранит куда сильнее, чем засевший возле левой почки осколок свинца. Комедия. Но он не в силах отогнать эту мысль. Номер Йорозуи висит где-то в начале журнала звонков. Дрожащей рукой он нажимает кнопку, прикладывает телефон к уху. Пока держится на адреналине и чистой ярости, но, судя по всему, крови потерял чуть больше, чем положено среднестатистическому человеку. — А ну-ка все замолчали, — повышает голос Сого, словно заправская воспиталка, перекрикивающая беспокойную ораву малышей. Толпа Шинсегуми, наводнившая больничную палату, разом притихает. — Хиджиката-сан звонит по срочному делу. Тоширо чувствует, как в недрах организма что‑то лопается. Похоже, Сого таки осуществит свою заветную мечту — доведет его до смерти. Едва он успевает оценить шансы на выживание, как слышит знакомый тон: — Охо! И чем же я заслужил такую честь? Ни единая душа не прознает — и не вправе прознать — какую волну облегчения приносит ему эта простая, назойливая фразочка. Как этот голос, пусть и доносящийся с другого конца провода, шепчет измученному телу: пора. Пора отдохнуть. Прикрыв глаза на секунду, он старательно загоняет подальше три самых жгучих слова, которые так и норовят сорваться с губ. — Хиджиката-кун? Ты меня слышишь? Моргнув, он фокусирует взгляд — со всех сторон внимательные лица полицейских. Придется выкручиваться намеками. — Э‑э… Я не смогу сегодня… кхм… присутствовать… там… На нашей… встрече. — Оу? Ну и видно же, что Гинтоки расстроен, хоть и делает вид, что все нормально. Прямо бесит. Есть в нем эта черта: он искренне не понимает, насколько значим для окружающих его людей. Упрямо верит, что у них есть дела поважнее, что все непременно захотят побыть где-то еще, а не с ним, несмотря на очевидные доказательства обратного. Несмотря на очевидное доказательство, что для Тоширо нет никаких дел поважнее, что он хочет побыть именно с ним. — Да не потому, что не хочу, балда, — цедит он. — У меня операция, понял? — Погодь, что? — его тон снова резко меняется. Где‑то внутри теплится благодарность за проявленную заботу, но боль, чужие взгляды и горькое осознание, что долгожданный спокойный вечер безвозвратно потерян, превращают его в измученное, раздраженное существо. — Нормально все. Пуля где-то возле почки, скоро вытащат. Поговорим завтра или когда я очнусь. — Стой, стой, стой… — Мне пора, врач идет. Повесив трубку, он без сил откидывается на подушку. Главное дело сделано — теперь можно и поддаться накатившей усталости. Врач решительно выдворяет из комнаты всех посторонних и начинает его опрашивать, но Тоширо едва может ее расслышать. По ободряющему тону несложно догадаться: она говорит что‑то в духе «вы поправитесь», — но ему это не нужно. Конечно, он поправится. У него нет другого выхода. Ведь он еще не все сказал одному человеку.

***

К таким испытаниям его жизнь не готовила. Вторжение аманто? Атака на Эдо? Бывший учитель в роли суперзлодея? Гинтоки полагал, что вступил в свою стариковскую эру. Разве главный герой недостаточно настрадался? Это даже не арка в аниме, а просто какой-то фанфик! Чтобы зацепить читателей, необязательно раздувать такую чудовищную драму! «Где‑то возле почки» — да что это вообще за формулировка?! Там же дохера предельно важных штуковин! Этот сраный коп когда-нибудь угробит его своими туманными недомолвками. И все, прощай, некогда славный протагонист! Едва звонок обрывается, он тут же вскакивает с места и на ходу напяливает сапоги, прыгая на одной ноге. Вот и закончился их долгожданный тихий вечерок. А ведь Гинтоки специально приберег деньги — на прошлой неделе богатая клиентка щедро с ним расплатилась, и он купил мясо. Целый день грезил о том, как они проведут ночь… Всякий раз, когда Хиджиката оставался у него дома, они могли пойти и на третий раунд, и даже на четвертый. Выжимали максимум из отведенных им часов. После начала их регулярных встреч, перестать думать об этом стало почти невозможным. Казалось, мозг Гинтоки отказывался заниматься чем-то еще, кроме как возвращаться к приятным воспоминаниям (и немного на них дрочить, да). А в перерывах между близостью были самые теплые минуты: когда они просто валялись, прижимаясь друг к другу, болтали о разном, поддразнивали и... целовались. Гинтоки просто обожал поцелуи. Быстрые или долгие, целомудренные или непристойные. И теперь ему больше не нужен был повод, не то что в самом начале их романа, когда каждый поцелуй считался лишь прелюдией. Нет, сейчас он мог наклонится, и губы Хиджикаты сладко для него приоткрывались, а потом они снова начинали мыть посуду, или смотреть телевизора, или убирать футон, или что они там вообще делали. Никаких поцелуев сегодня, и это просто трагедия. Операция? В аниме никто не ложится на операцию. Но вот в фанфиках — пожалуйста, даже безобидное пулевое ранение вдруг почему-то требует хирургического вмешательства. Неужели sonhoedesrazao-сан забыла, что тут плюют на подобные мелочи и, отряхнувшись, спокойно идут дальше?! Он буквально влетает в Главную больницу Эдо и лавирует в море черных мундиров, высматривая нужного человека. — Ой, данна, — лениво тянет вальяжно пристроившийся у стены пацан. — Вы здесь, какое совпадение. Будто вам только что позвонили. — Ты. Заткнись, — цедит Гинтоки. Голос намного ниже, чем хотелось бы, почти рычание. Потому что обстановка вокруг заставила его осознать реальность происходящего: Хиджикату… Хиджикату прямо сейчас режут в операционной. А Гинтоки не успел его увидеть. И эта мысль — «а если…» — видимо, нашла отражение в голосе, поскольку Сого лишь пожимает плечами и отводит взгляд. По меркам садиста это почти уступка. Сого, вероятно, уже все знает. Про них. Они никогда не заморачивались с терминологией (не юные ведь школьницы, в конце концов), но этот пацан в последнее время уж слишком часто твердил про «отношения», «свидания» и «бойфрендов» — явно же непроста. Но Гинтоки плевать. Есть дела поважнее. Он указывает пальцем на Кондо. Тот выглядит взъерошенным, волосы торчат во все стороны, будто он нервно теребил их последние полчаса. — Ты. Объясняй. И по какой‑то неведомой причине — словно командир Шинсенгуми и впрямь обязан подавать ему отчеты — Кондо начинает рассказывать: — Мы планировали рядовую операцию по изъятию наркотиков. Но оказалось, что в деле замешаны аманто… и с собой они принесли оружие на продажу. Наши оказались в ловушке — аманто превосходили числом и огневой мощью. Они начали отступать, но Тоши… он не ушел, пока не вывел всех. Тогда-то его и ранили. Конечно, он не ушел. — Пострадавшие еще есть? — Только с парой царапин. Ладно, хотя бы так. Хиджиката и без того живет на износ, загоняя себя в гроб раньше времени, а случись что с его людьми… — Кто они? Где базируются? Конечно, никаких прав на конфиденциальные полицейские данные у него нет. Но когда Кондо просто‑напросто их выкладывает, Гинтоки даже бровью не ведет, будто это абсолютно в порядке вещей. Место происшествия, подозреваемые… Он мысленно фиксирует всю информацию, прогоняя через свою энциклопедию о криминальном Эдо — ему ли не знать то, в чем он когда-то варился, — а затем спрашивает: — Сколько продлится операция? — Врач сказала, не меньше трех часов. — Нам за глаза хватит, — кивает Гинтоки. — Стой, Йорозуя. Ты что собрался делать? Ты не можешь… — Ну наконец-то, — отклеиваясь от стены, тянет Сого. — Я уж думал, помру от скуки. Идемте. Кстати, данна, очень по-рыцарски, прям на уровне сияющих доспехов. — А ты закроешься, если я подкину тебе кого-нибудь на растерзание? — Поглядим, — зловеще ухмыляется Сого. — Ты, ты и ты, — он поочередно указывает на роботизированного Ямазаки, на Сайто с его пронзительным взглядом и на новенького офицера, подозрительно напоминавшего Зуру в парике. — За три часа мы должны рассадить их всех по камерам. Вам ясно? — Так точно, сэр! — хором отвечают те, кому вообще не положено так к нему обращаться. — А ты, — оборачивается он Кондо, тут же вытянувшемуся по струнке, — если что-то пойдет не так — сразу звони.

***

Сознание проваливается в бездну, судорожно пытаясь зацепиться за что‑то реальное: место, время, хоть какие-то отголоски воспоминаний. Но ничего — как минимум пару минут — только мешанина образов. Он размыкает веки — видит только бескрайнюю белую пустошь. Потом комнату. С неимоверным усилием поворачивая голову, он фокусирует взгляд на застывшем силуэте: сидит на стуле, глаза закрыты, голова откинута к стене. Гинтоки. Сердце учащенно бьется — так всегда бывает рядом с Йорозуей: сладость и тревога в одном ритме пульса. Рядом что‑то мерно пищит — знакомый звук. Больница. Что произошло? И тогда он вспоминает. Не стрельбу, не тряску в машине, не утешения врача, а лишь горькое разочарование из-за потерянной ночи. Он лежал на операционном столе. И судя по пульсирующей боли в боку, выжил. — Тооошииииии! Ты очнулся! Услышав крики у входной двери, Гинтоки судорожно выпрямляется, а Тоширо чувствует, как кривятся губы. К нему бросается Кондо-сан — Тоширо, моргая, следит за его суматошными движениями мутным взглядом, — потом склоняется над ним, впиваясь в лицо широко раскрытыми, полными тревоги глазами. Тоширо хочет сказать, что с ним все в порядке, но мысли внезапно замирают. Гинтоки. В больнице. Он косит взгляд — а тот уже тут как тут, торчит у изголовья кровати. — Какого хера ты здесь забыл? — и это первое, что он произносит после операции. Глаза Гинтоки, секунду назад полыхавшие нешуточной страстью, возмущенно округляются. — Ээээээээ? И ты еще спрашиваешь, что я здесь забыл? Может, я забыл, что один бестолковый коп тупой настолько, что умудрился схлопотать пуля, будто рандомный статист в боевике? Ну и позорище, вот честно! — Да кто бы говорил! Тебя ж постоянно режут и так, и эдак: хватило бы на сто смертей! А ведь ты главный герой! Пока он разоряется, до него доходит: в палату с пугающей скоростью вваливаются люди. Разумеется, Шинсенгуми в полном составе топчутся за дверью, словно им в этой жизни заняться нечем. Одни зовут его по имени, другие — да господи! — рыдают. Он чувствует, как щеки опаляет жар. Хуже не придумаешь. И что они скажут… об этом? О них? О присутствии Гинтоки? — …разговаривать нормально не учили? «У меня операция, давай потом». Гин-сана чуть инфаркт не шибанул! — тот пока тычет пальцев в его лицо. — Ох… — морщится он, делая попытку отстраниться, но тут же содрогается от приступа раскаленной добела боли. — Угх… Гинтоки застывает. — Рана болит? — Конечно, болит, мне же только что из нее достали пулю! — Медсестра! — орет Кондо. Спустя секунду сквозь плотное кольцо черных мундиров пробирается молодая женщина. С доброжелательной улыбкой она начинает возиться с подвешенной у изголовья капельницей, и боль потихоньку увядает. Мышцы расслабляются, голова утопает в комковатой подушке. Тоширо закрывает глаза, и сознание тут же размывает эйфорический туман. — Очень приятно, — выдыхает он. — Само собой, Хиджиката-кун, тебе ведь вкололи забористый стафф. Только лучшее для налоговых ворюг — доставка прямиком из других миров. Так что не напрягайся, отдохни хоть разок. Все в порядке. Голос окутывает его, согревая, как костер в промозглую ночь. Он теряется во времени — то ли минута прошла, то ли вечность. От внезапного осознания он испуганно распахивает глаза, но Гинтоки на месте. И на лице его ласковая, теплая улыбка. Конечно, все в порядке, думает Тоширо. Ты же рядом. (И где-то в самых потаенных уголках души Тоширо признает, на что конкретно он надеялся, когда набирал номер. Но сейчас не время на этом зацикливаться. Его разум еще способен прислушаться к голосу совести, а потому он точно знает, что обязан сказать). — Иди домой, Йорозуя, — он стремится добавить словам веса, но отчего-то не выходит. — И как Гин-сан сможет уйти, если ты, балда, вцепился в его руку? — тихо хмыкает Гинтоки. Тоширо опускает глаза. Ну да, действительно, они держатся за руки. Мозолистый палец невесомо скользит по тыльной стороне его ладони. И когда только успели? Сам ли он потянулся к Гинтоки или тот к нему? Или одновременно? Да какая разница. Обычно они этого не делали — не держались за руки. Только в моменты, когда нужно было прижать друг друга к земле, чтобы вырвать чужой стон. Но это совершенно другое ощущение. Просто прикосновение — точка опоры, которая сейчас кажется реальнее всего на свете. И ему оно нравится: шероховатость кожи, едва уловимое давление пальцев, тепло. — Хмм, — ворчит он. — Это проблема? На лице Гинтоки происходит нечто странное: его фасад в одночасье рушится, и эмоции начинают сменять друг друга, будто костяшки домино, падение которых уже неотвратимо. А спустя мгновение во взгляде оседает одна лишь сдержанность. Но даже за ней можно было разглядеть мягкость — ту самую, от которой у Тоширо обычно внутри все тревожно сжималось, не считая моменты наркотического забвения. — Да нет. Мне остаться? — Остаться? — Ага. — Хм, — он не может об этом просить. — Ладно. Гинтоки небрежно откидывает челку со лба, чуть поскребывая пальцами у корней волос. Затем подается вперед, ближе к Тоширо, буквально сканируя глазами его лицо. Тоширо хочет, чтобы тот наклонился еще ближе. Раньше он и представить не мог, что в жизни появится человек, чье присутствие станет для него необходимостью. — Во рту кто-то сдох, — бурчит он. — Но ты все равно меня поцелуй. Гинтоки замирает, моргает, а потом бешено краснеет. И тишина. Такая густая, что ножом можно резать. Но Тоширо замечает это лишь тогда, когда ее пронзает знакомый голос — Сого, само собой. — Забористый стафф, идеальный, — тянет он откуда-то из угла. — Данна, улыбочку. Тоширо даже не реагирует. Ему все равно. Мир вокруг расплывается, веки тяжелеют: сон наваливается на него плотным одеялом. Да, ночь сложилась совсем не так, как он задумывал, но… еще не все потеряно. Они наверстают. — Да, это мне по силам, — отвечает наконец Гинтоки, легонечко улыбаясь. Лежавшая в его волосах рука скользит ниже, бережно обхватывает лицо, а затем Тоширо ощущает родное касание губ. Жалея, что не в силах прижать его к себе покрепче, Тоширо закрывает глаза. И следующие слова едва долетают до него через толщу подступающего сна. — Фу, реально кто-то сдох. А потом: — Спи. И: — Я буду здесь.

***

Когда Хиджиката открывает глаза — за окном уже вовсю светит солнце. Ночью к нему пару раз заглядывала та самая медсестра с обезболивающим. А ранним утром приходила врач и после осмотра заверила его (и Кондо, который после этого сразу смотался), что все в порядке. И что самое главное теперь — отдых. О, Хиджиката это не оценит. Что ж, сам виноват, нечего было подставляться. Гинтоки будто через мясорубку пропустили: сначала нарастающая тревога, потом адреналин от дикой беготни, снова тревога, снова адреналин — еще бы, его весьма очевидные и смущающие чувства выставили напоказ перед кучкой полицейских. Особо растроганные пустили слезу, иные одобрительно похлопали по плечу, а один умник заявил, что Гинтоки мог бы найти кого получше. Сам-то он с этим не согласен, но кому какая разница. Странная выдалась ночка, а устроивший весь этот переполох виновник чуть шевелится во сне. Глаза беспокойно двигаются под веками, а затем он просыпается. Мгновение хмуро разглядывает потолок, осматривает себя, а потом наконец замечает Гинтоки, сидящего в кресле у кровати. Гинтоки ухмыляется. — Что? — сдвинув брови, спрашивает коп. Гинтоки с легкой тоской вспоминает безмятежное, спящее лицо, но разве был бы Хиджиката самим собой без извечной хмурости? А ему нравится именно его Хиджиката. — Ничего. Просто думаю о телячьих нежностях, в которых ты меня утопил прошлой ночью. — Нет, — хмурится тот сильнее. — У меня половина Шинсенгуми в свидетелях. Не говоря уже о видеосъемке. Оператором был Сого. Хиджиката моргает. И вдруг, словно по щелчку выключателя, его лицо озаряется воспоминанием. Витиевато ругаясь, он порывается встать, но тут же кривится от боли. Гинтоки уже рядом, мягко укладывая его обратно на подушки. Ну честное слово. — Ляг на место и прими судьбу, как подобает самураю, мать твою. — Еще не поздно попросить врача воткнуть мне в мозг скальпель? Он закатывает глаза. — Неужели это такая трагедия? Что они знают? — вопреки его воле, он говорит это почти жалобно, в духе «когда ты познакомишь меня с родителями?». Тьфу. Хиджиката каменеет. Слова повисают в воздухе, и еще пару мгновений он и Гинтоки буравят друг друга взглядами в неловкой тишине. «Оооооой, да притворись ты уже, что засыпаешь! Вытащи нас из этой передряги! Заори от боли, потребуй лекарство! Сейчас не время обсуждать отношения!!!» Ничего из предложенного списка Хиджиката не делает. Он отводит взгляд, комкая ткань больничной робы. Гинтоки гадает, не показалось ли ему, что тот слишком уж пристально разглядывает его руку. И почему из-за этого глупое сердце колотится так сильно? В конце концов, Хиджиката поднимает глаза. — Нет, тупица, — бурчит он. — Никакой трагедии в этом нет. — Оу, — удивленно отзывается Гинтоки. Ладно, вряд ли кто‑то стал бы его ругать за то, что он поддался чарам милого Хиджикаты-куна, который трогательно выпрашивал поцелуй перед сном. Он-то ни в чем не виноват. Но все же не каждый день этот коп говорил столь… откровенно. Бессовестный Хиджиката и не думает прятать взгляд, не удосуживается даже ради приличия покраснеть. Просто тихо произносит: — Тебе не надо было оставаться. Аааагрх. Ему бы сейчас самому подсоединить эти электроды к груди — проверить, все ли там функционирует как надо. Но вообще, сердце будто решило устроить восстание. Сглотнув, он придвигает стул ближе — так, чтобы можно было положить ладонь на кровать. А потом провести ею по руке Хиджикаты, ощутить, как кожа под его пальцами покрывается мурашками. Хиджиката чуть дергается, словно хочет ухватиться за что-то. Гинтоки прячет улыбку. — Но мы же хотели провести ночь вместе, забыл? Гин-сан всегда держит слово. Хиджиката моргает, и что бы он там ни увидел на лице Гинтоки, но подключенный к нему писклявый аппарат начинает пищать еще чаще. Гинтоки уже готовится предотвращать инфаркт, но тут Хиджиката, внезапно что-то вспоминая, решает отложить сердечные приступы на потом: — Стой, мои люди… Кто-нибудь… — Они целы и невредимы, — одобряюще сжимая его руку, успокаивает Гинтоки. — Преступники в тюрьме, Сого в своей конуре. Счастливый конец. — С какого перепугу они оказались в тюрьме, если прошлой ночью Шинсенгуми ошивались здесь в полном составе? — хмурится Хиджиката. Гинтоки усиленно хлопает глазами, не понимая, как теперь выкрутиться. — А мне-то откуда знать? В наши дни злодеи просто ломятся в полицию, лишь бы пожрать за бесплатно! Хиджиката хмурится еще сильнее. Глаза его сужаются, взгляд пробирается под кожу. — У тебя кровь на юкате. — Ой, правда? А-а-а, да, вот умора. Должно быть, немного попало на меня, когда ты свои кишки наружу выворачивал. Давление на его руку не имеет ничего общего с ласковыми прикосновениями, которыми он был одарен прошлой ночью. — Йорозуя. Правда в том, что Хиджиката точно взбесится, когда узнает, что Гинтоки вчера чуток… ну, перегнул немного. А ему сейчас такое вообще нельзя — здоровье‑то ни к черту. Гин-сан хочет как лучше, бережет твои нежные кишочки! Забей уже, серьезно! — А давай я лучше поцелую твой мерзкий рот, и мы забудем об этом разговоре? — Ты что, опять сунул нос в дела Шинсенгуми? — Ой, ой, а под обезболом ты был куда милее! Медсестра! И хотя Хиджиката едва может двигаться, он все равно находит в себе силы ущипнуть Гинтоки за мягкую кожу так лихо, что тот взвизгивает. — Ты, — чеканит коп. — Рассказывай. Ну, что ж. И пусть в теории дьявольский зам командующего не имеет на него никаких прав, Гинтоки рассказывает.