ТёмТёмыч и его семья

      Четырёхмесячный ребёнок — это огромная радость, умиление, восторг и удивительная нежность. Ведь в этом волшебном удивительном возрасте малыши уже постепенно привыкают к своим родным, узнают самых близких и дорогих людей и счастливо беззубо улыбаются, так ласково и нежно щурясь, что сердце само собой трепещет от огромной светлой любви к этому маленькому солнышку.              Почти каждый раз, когда Серёжа или Артём подходили к сыну, тот довольно визжал, активно шебуршал ногами, словно пытался по воздуху подбежать ещё ближе, дёргал ручками в нетерпении и уже потихоньку начинал что-то агукать. Такая искренность и радость очаровывали, и при взгляде на Тёму Серёжа думал: а как они с Артёмом раньше жили без ТёмТёмыча, его искренней теплоты, улыбок, смеха и активного стремления познавать мир? Появление сына только придало жизни красок, и пусть далеко не всё шло как по маслу, всё же его рождение придало новые смыслы.              Родительство давалось не так просто, как хотелось. Были, конечно, и общая усталость из-за постоянной включённости в воспитание ребёнка, и попытки разорваться между работой, сыном и личными делами, и плач Ярославны в исполнении ТёмТёмыча, в том числе из-за жутких колик, и просто активное недовольство и ворчание Тёмки, из-за чего Артём шутил, что ТёмТёмыч пошёл в Серёжу, а Серёжа утверждал, что в Артёма. И вот в очередную ночь Тёма опять ни в какую не мог заснуть, несмотря на явную сонливость, и только и делал, что плакал.              — Только от коликов избавились, неужели опять… — бормотал себе под нос Гаус, аккуратно держал хнычущего мальчика на руках и тихонько напевал: — Тёма, Тёма дорогой, мы всегда-всегда с тобой… Засыпай, прошу, скорей… А то с ума сойдём мы, блять…              — Это самая странная колыбельная, которую слышал Тёма, — зевнул Серёжа и подошёл к Артёму. — Давай я понянчу, ты уже полчаса его носишь.              — Я ещё могу, — недовольно пробормотал Артём.              — Мочь-то ты можешь, но не в ущерб себе, а ты сам уже на ходу спишь, глаза закрываешь, — вздохнул Шевелев и всё же забрал Тёму из рук. — Приляг, а, я тебя прошу. И так на суматриптане существуешь.              Раздался тяжёлый вздох Гауса — и да, конечно, он закатил глаза, давая Шевелеву повод для раздражения.              — Я в порядке. Мигрень почти прошла. Я привык.              Это постоянное «я привык» доводило порой до белого каления: Артём вообще не заботился о своём состоянии, и тщательно скрывавшего своё переживание Серёжу это бесило не на шутку. Ещё бы это марьиногорковское чудо умело принимать помощь и режим соблюдало… А то Гаус весь день с головной болью мучился, но энергетики всё равно пил, балбес, и с Тёмкой весь вечер играл. Соскучился, видите ли, пока несколько часов был занят на работе…              Воинственный потемневший взгляд Серёжи, замеченный даже в свете ночника, и его поджатые губы в ответ на «я привык» заставили Гауса недовольно цокнуть и усесться на пол рядом с детской кроваткой.              — Может, реально колики?.. — Артём устало провёл ладонью по растрёпанным волосам и сонному лицу. — Сколько ж можно-то… Вроде к этому возрасту всё нормализуется, что наш Тёмыч мучается? Может, к педиатру ещё раз свозить?              — Он при коликах же иначе плачет, плюс лекарство я ему дал, а оно уже несколько дней как помогает, — пожал плечами Шевелев. — Если что — свозим. Но мне кажется, он сейчас больше хнычет недовольно, чем выражает, что ему плохо. Режим, наверное, сбился. Бывает.              Гаус смачно зевнул.              — Можно я ему свою сонливость отдам?              — Я тебе всё равно не дам писать сценарий ночью. И так на пятьдесят процентов из энергетиков состоишь, — выдохнул Серёжа и мягко прижал Тёму к себе, пока ходил с ним по комнате и укачивал. — Ладно, погнали опять колыбельные петь… Белорусские, может? Под них он вроде спокойнее спит.              Очаровательная во всех отношениях улыбка Гауса тронула сердце.              — О, в нём очередной раз взыграет наша белорусская кровь и мы его надрессируем спокойному сну, как кобру к музыке в «Ну, погоди»? Давай рискнём, попытка — не пытка.              — Ты так-то вообще на половину русский.              — И немец тогда уж.              — И заебал.              Артём усмехнулся в ответ, ничуть не обидевшись, и потянулся.       — Спой ему «Калыханку». Как там… Закрывайце, дзеткі, вочы добрай ночы, добрай ночы…       Мягкий, мелодичный баритон Артёма, пусть и не совсем верно звучащий, обволакивал своей нежностью и искренностью, и Серёжа хотел бы слушать его и дальше — даже несмотря на некоторую неидеальность. Но он не мог не сдержаться и не поязвить беззлобно:       — Ты серьёзно учишь нашего сына «Песнярам»? Что ж, логично, как раз песни твоей молодости.       В ответ он шутливо получил мягкой игрушкой по ногам.               — Гаус, я Тёмычу расскажу, что ты его игрушками дерёшься!       — Не занудничай, это моя прерогатива. Зато Тёмушка притих.              Серёжа округлил глаза и медленно перевёл взгляд на сына. ТёмТёмыч, в самом деле притихший и уже сильно сонный, сладко зевнул. Вот это сюрпризы.              Невольно Шевелева откинуло в воспоминания почти девятимесячной давности, когда беременный Артём неожиданно устроил семье «гнёздышко» прямо в кабинете офиса. Они тогда как раз прилетели из Екатеринбурга, где выступали с концертом, и сразу помчались в офис. Две бессонные ночи подряд, да ещё и в самолётах, и обычному человеку дались бы тяжело, а Артёму, который на тот момент уже почти как три месяца носил в себе сына — тем более. Он явно хорохорился и перед зрителями, и перед друзьями, но придирчивый Серёжа замечал и залегшие под глазами синяки, и усталый взгляд, и бледность кожи, и чуть дрожащие от усталости и отсутствия сна руки. Ещё и доставучая тошнота особо деваться никуда не хотела и мучила Артёма почти весь обратный полёт. Вкупе с мигренью картина была неутешительная, и у Шевелева каждый раз что-то сжимало в сердце, когда он видел измученного Гауса и не мог ему ничем помочь. Разве что вечно таскать воду и давать опереться на своё плечо в прямом и переносном смыслах.              По приезде в офис парни успели немного разобрать подарки и поговорить о новых съёмках, но потом Артём буркнул: «Я на сегодня всё, извините», достал плед и, скукожившись на диване в позе эмбриона, улёгся дремать. Серёжа поджал губы: видимо, настолько сильно вымотали Артёма перелёты, что тот всё же сдался на милость своей усталости, ведь обычно даже вымотанного Гауса с трудом удавалось усадить. То ли беременность влияла, то ли нахождение рядом только Макса и Серёги, при которых Артём не боялся показывать свои слабые стороны, то ли всё вместе — но наконец-то он угомонился и позаботился о себе. Или, возможно, это была скорее забота о ребёнке внутри, к которому он уже привык. Хотя, казалось, всего несколько недель назад как о своём новом положении узнал.              Артёму бы дремать и наслаждаться снами, но Заяц был бы не Зайцем, если бы не удумал успокоить его ещё больше и включить для него и «будущей ляльки» колыбельную. Причём не абы какую, а именно белорусскую, потому что младенец, по предположению Зайца, с детства должен впитывать свои национальные корни. Правда, почему при этом сам Заяц не идеален в знании родного языка — история умалчивала. Но факт оставался фактом: Макс взял и включил первую попавшуюся колыбельную на белорусском языке. Вот только это оказалась «Калыханка» «Песняров», из-за чего Серёжа не выдержал и хихикнул.              — До чего мы дожили, мы укладываем спать Гауса под «Песняров»!              — Я сам укладываюсь, — фыркнул Артём и укутался в плед сильнее. — Ну ж вас к чёрту.        — Зато песня какая красивая! Малышу обязательно понравится! Пусть слушает! — с этими словами Макс достал телефон и начал снимать «заземлившегося» в пледе усталого Гауса и смирившегося с обстоятельствами не менее вымотанного Серёжу.       Артём в итоге всё же хихикнул из-за абсурдности происходящего, Серёжа по случайности выучил повторяющийся текст колыбельной, а Макс отправил видео в Инстаграм на радость ожидающим контент фанатам. Подремать Гаусу в тот день удалось не слишком хорошо, но после этого он привил себе в офисе дивную привычку укутываться в плед словно в кокон, сложить вокруг себя кучу нужных вещей, оградить всё это дело дакимакурой с собой и вершить свои дела в максимальном комфорте. Парни чуть пошутили на эту тему, но отнеслись благосклонно, Шеминов почесал затылок и говорить ничего не стал, а Арсений восхитился и попытался забрать из импровизированного гнёздышка одну из подушек, за что получил конфетой по лбу от недовольного таким положением вещей Гауса. Потом конфета прилетела в лоб и Шевелеву, когда тот попытался высказаться про гнездование и фанфики про омегаверс.       Так на протяжении беременности Артём и просидел в офисе в своей пледовой раковине и обеспечил себе идеальные во всех отношениях условия. Правда, нередко он выбирался и бегал по всему офису в попытках сделать всё хорошо и вовремя, но тут уже все Минские вкупе с Лёшей Баштовым утихомиривали этого бешеного трудоголика и пытались его усадить назад. Иногда это даже получалось.       И вот теперь оказывалось, что их ТёмТёмыч, судя по всему, таки наслушался в утробе колыбельные напевы от «Песняров» и теперь более чем наслаждался и успокаивался. Глазки часто закрывались, но малыш упорно их открывал, словно не хотел упускать ни минуты нахождения рядом с родителями. Это даже трогало. Какой ужас, Шевелев готов смириться с «Песнярами», лишь бы ТёмТёмыч хорошо поспал.              — Ладно уж… Что там дальше? Я плохо помню уже… Добрай ночы, добрай ночы… Засынай, мой любы хлопчык…              Трепетный нежный напев разливался в тишине и сумраке комнаты. Где-то за окнами шумела Москва, мерцали огни, но здесь в одной небольшой комнатке царила удивительная трепетная Беларусь, и от этого почему-то щемило в сердце. Серёжа тихо напевал Тёме, а вместе с тем и сам словно проваливался в своё далёкое-далёкое детство, где старенькая прабабушка чуть хриплым голосом напевала ему давнюю белорусскую колыбельную. Память почти стёрла из воспоминаний её лицо — слишком давно всё это было, но ощущение добрых рук, натягивавших на его плечи лоскутное одеяло, и успокаивающий голос сохранились, и эти заботливо-трепетные мгновения своей жизни Серёжа бережно хранил в мыслях. Он не помнил родительских колыбельных — хотя наверняка они всё же были в его очень юном возрасте, а вот прабабушкину почему-то очень сильно в себе оставил.              Мелодичная белорусская песня родом из советских лет умудрилась утихомирить ТёмТёмыча быстрее новомодных колыбельных, звучных напевов от Яндекс-Алисы и даже новой песни Поездов страдания (это даже обидно), и спустя минут пять исполнений «Калыханки» по кругу ТёмТёмыч действительно сладко заснул, лишь чуть пуская слюнку. Симптом очевидный: кажется, уже совсем скоро у Тёмыча активно полезут зубки, и им с Гаусом опять будет не до сна. Горох в своё время сильно уставал от Пашки, та во время прорезывания горланила ночами напролёт.              — Нет, ну ты смотри… Реально заснул, — прошептал Шевелев и осторожно поцеловал сына в лобик, чуть касаясь тёплыми губами. — Какой кошмар, наш сын — фанат «Песняров»…              Серёжа осторожно переложил Тёму в кроватку и погладил по крохотной ножке в ползунках. Тёмка рос не по дням, а по часам, скоро уже такими темпами небось и Пашку перегонит, несмотря на два года разницы! А так хотелось насладиться такими тихими милыми моментами младенчества их сына, его очарованием и преданной тёплой детской непосредственностью…              Только сейчас, убедившись в крепком сне Тёмы и немного расслабившись, Шевелев услышал слабое сопение рядом с кроватью. Брошенный взгляд в сторону — и губы тронула ласковая усмешка.              С помощью «Песняров» Серёжа случайно уложил спать не одного Артёма, а сразу двух.              Хмурый Гаус дремал прямо на полу у кровати, скрючившись креветкой, и явно пытался согреться, прижимаясь ногой к батарее — осень стояла холодная. Растрёпанные во все стороны волосы, сползшая футболка (Серёжина, кстати), обнажавшая часть ключицы, носок, сползший с ноги… Точно уличный котёнок во сне, ей-богу. Такой же растрёпанный и милый. И забрать себе хотелось.              — Ну и что мне с тобой делать… — прошептал он в пустоту, но всё же выдохнул, присел и осторожно взял Артёма на руки.              Хоть Гаус и казался некоторым (и, к сожалению, самому себе тоже) массивным парнем, на самом деле Шевелеву с его-то подготовкой не составило огромного труда дотащить и уложить Артёма на кровать. Того же Макса на концерте поднимать было гораздо сложнее — и то удержал.              В полусне Артём сжался на кровати ещё сильнее, пытаясь ухватить хоть где-то толику тепла, и Серёжа осторожно укрыл его одеялом. Желанной и тщательно скрываемой нежностью разливалось в душе очарование этим растрёпанным спящим Гаусом. Как приятно каждую ночь наблюдать за чуть дрожащими ресницами, сжимающимися в полусне руками, вздымающейся грудью в ночном сумраке… А вдвойне приятно их совместное утро, когда ещё сонный и такой тёплый Артём в дремоте притягивал его к себе ближе, пытаясь заграбастать в свои горячие цепкие руки, и закидывал на него ногу. Пусть Шевелев потом и ворчал, но смеющийся Гаус прекрасно знал: Серёже на самом деле всё более чем нравилось. Кроме затекающей от отсутствия движения спины — ведь сдвигаться от рук Артёма он и не собирался.              Небольшой скрип кровати разрезал ночную тишину и, видимо, не так крепко дремавший Артём чуть дёрнулся и приоткрыл один глаз в непонимании. На его хмурое «м?» залезавший в этот момент под одеяло Серёжа (и невольно ставший причиной шума) лишь пригладил его растрёпанные тёмно-русые волосы и укрыл его одеялом получше.              — Спи, Тёмыч уснул.              — Спит? — сонный Артём приподнял голову с подушки.              — Ага, спит. И ты давай, горе марьиногорковское, — Серёжа чуть усмехнулся с неожиданной аллитерации в своём исполнении. — Завтра вставать рано.              — Угу-м, — послышалось сонное, и разлохмаченная голова опять улеглась на подушку.              Заново Артём заснул довольно быстро, а вот Серёжа ещё какое-то время размышлял. Прежде всего, о том, какая всё-таки красивая колыбельная у «Песняров», создавших на их родном языке волшебную сказочную песню. А раз их сыну удивительное белорусское звучание более чем понравилось и успокоило, то следовало бы задуматься о создании новой колыбельной — персонально для их ТёмТёмыча. В конце концов, Серёжа не одну песню написал, что он, с колыбельной не справится?.. Тем более, ради своего ребёнка Шевелев был готов на что угодно. В том числе и потратить не одну ночь на музыкальные изыскания.              Спустя три недели Серёжа Шевелев укладывал сына спать уже с помощью новой персональной колыбельной под тихий аккомпанемент гитары и нежный белорусский напев. А укачивающий Тёму в такт песне Гаус мягко улыбался и думал о том, как их ТёмТёмычу повезло с папой Серёжей. А самому Артёму повезло с внимательным и по-своему заботливым любящим мужем, создавшим колыбельную «про Артёмов своим Артёмам».