ТёмТёмыч и его семья

      Тот чёртов апрель навсегда останется в памяти Серёжи Шевелева как один из самых страшных месяцев в его жизни. Если не самым главным.       

***

      — Тёма, тебе что-нибудь из вкусненького в магазине взять? — крикнул Серёжа, обувая кроссовки.       Вот и на кой чёрт их срочно вызвали в офис? Планировался прекрасный выходной, они всей семьёй собирались сгонять в кино на какую-то новинку, которой ТёмТёмыч успел их изрядно достать, а потом насладиться игровым центром на полную катушку! Но нет же, надо было Стасу срочно их вызвонить и позвать «буквально на пару часиков». Да им добираться на работу почти час!       — Возьми мне шоколадку с моими слезами! — возмутился Тёмыч.       — Тёмкин, но мы же не специально тебя подставили, прости, пожалуйста, — Гаус подошёл к сыну и крепко его обнял. — Может, с нами съездишь?       — Ага, и сидеть и тупить, пока вы работаете? — он насупился. — Нафиг надо! Я лучше сейчас с кем-нибудь из пацанов онлайн поиграю.       — В офисе тоже можешь, я тебе свой ноутбук дам, — пожал плечами Артём. — Или можешь свой взять.       — Да нет уж! Свой я тащить не буду, а на твоём… Ты ещё потом у меня аккаунт игровой уведёшь, и что я буду делать?!       — Блин, как ты сразу раскрыл мой коварный план? — засмеялся Артём и чмокнул сына в макушку. Тот сразу скривился.       — Пап, ну я уже взрослый! Мне десять лет!       — Я до сих пор в шоке, что нашему сыну десять лет, какой кошмар, — усмехнулся Гаус и тоже пошёл обуваться. — Это же значит, что я старый. Скоро седые волосы появятся. И морщины.       — Да из тебя уже песок сыпется, — фыркнул Серёжа. — Забыл, что ли?       — О, Господи, всего-то из Египта шорты с песком в кармане случайно привёз!       — Это была контрабанда! — хихикнул Шевелев. — Так что ты ещё и преступник.       — А ты этого преступника ещё и покрываешь.       — Это потому что он слишком красивый, — признался Серёжа и тут же смутился сказанного. Хотя ладно уж: говорить Артёму комплименты при сыне он всё-таки себе внутренне разрешал.       А вот позволять Гаусу лобызать его шею в приступе нежности — не очень.       — Артём, мы опаздываем!.. — и тут же ринулся на выход из квартиры, дабы тот снова не прильнул к его шее. Серёже это, конечно, нравилось до мурашек и стонов, но не при ребёнке же, а они так-то ещё и на работу торопились!..       — Я просто вампир и я тебя кусаю, — хихикнул Артём и быстро обулся. — Тёмкин, закрой дверь, пожалуйста!       Мальчишка выбежал из кухни и обнял Гауса.       — Давайте только быстрее там, мы в кино должны успеть!       — Кнопка, мы постараемся! — Артём потрепал его по волосам, быстро обнял в ответ, а потом выскочил из квартиры, усмехаясь на недовольное:       — Да я взрослый! Сами вы кнопки!..

***

      Возвращались они в итоге лишь через четыре часа и злые донельзя: спасибо Стасу, который вечно сновал туда-сюда, как белка, и не давал покоя никому. Какого чёрта так срочно понадобилось их вызывать для организации съёмок «Громкого вопроса», они так и не поняли. Все вопросы возможно решить и потом, но Шеминов вечно на своей волне. Но больше всего Шевелев взбесился, когда Стас заставил их таскать новую мебель в офис. Твою-то налево, они импровизаторы и сценаристы, какого чёрта вообще выполняли не свои задачи?..       На таких недовольных нотах они и вели беседу, возвращаясь на такси домой, однако на подъезде к их двору ждала целая автомобильная пробка. Попросив таксиста остановиться где-нибудь поблизости, они выскочили и пошли вперёд с полнейшим непониманием.       — Ну и какого чёрта тут происходит вообще? — возникал Шевелев, быстро идя за Артёмом. — Так бы сразу к подъезду подъехали…       — Мне кажется, или дымом пахнет? — переспросил Гаус. — Гарь какая-то…       Серёжа принюхался. В самом деле, что-то похожее чувствовалось в воздухе.       — Может, поэтому пробка? Там пожарные автомобили площадь могли занять.       — Всё может… — Артём первым завернул во двор и, что-то увидев вдалеке, вдруг резко ринулся к подъезду. — Твою мать!       — Артём, ты… — вскрикнул Серёжа, заскочил во двор следом за ним и обомлел.       Во дворе стояли два пожарных автомобиля. С одного из них уже вытаскивали выдвижную лестницу, ещё несколько пожарных разворачивали шланги, действительно готовясь тушить пожар.       Дым, как и говорил Артём, был.       И шёл он из раскрытого окна их кухни.       Господи, ТЁМА!       Шевелев всегда бегал быстро, но в этот раз он, наверное, перебил собственный рекорд, лихо перепрыгнув через заборчики на площадке и почти нагнав Артёма, что уже успел бежать по подъезду.       Только бы Тёма выскочил из квартиры!       Лифт оказался отключён, так что Серёжа надеялся, что Артём первым успеет добежать. Или, может, их сын уже где-то на улице?..       Наверху слышался какой-то грохот, а затем — переговоры Артёма с каким-то мужчиной. Добежав к квартире, Серёжа увидел пожарного, что с ломом пытался открыть дверь, а Артём следом своей силой старался её рвать на себя.       — Что здесь…? — испуганно произнёс Серёжа, быстро осознавая страшную новость.       Тёмыч остался в квартире и прямо сейчас находился в опасности.       — Дверь заклинило и ключами не открыть! Сука! — кричал Артём и, отойдя на расстояние, попытался выбить дверь ногой с размаху.              Но куда там! Железная дверь не поддавалась ничему. Как назло, чёрт, как назло!              — Блять, бензорез нужен! — проругался пожарный, но Серёжа его уже не слушал, резко кинувшись на этаж вниз.              Как ему пришла в голову идея бежать по соседям — он сам не понял, как и не вспомнил потом, у кого именно выпросил молоток и даже туристический топор. Но это сработало: он просто-напросто выбил напрочь замок с двери, а Артём с пожарным с помощью топора вскрыли наконец дверь.              Когда они забежали в квартиру, та вся уже была в дыму. Открытого огня поблизости, к счастью, не наблюдалось, но это никоим случаем не успокаивало.              — Тёма! Тём! Тёмкин! — кричал Серёжа, закашлявшись.              — Вышли отсюда, я сам мальчика найду! — крикнул пожарный, но куда там! Оба родителя наплевали на все правила безопасности и сами ринулись спасать своего сына.              Серёжа укрыл лицо воротником кофты и присел, пробираясь к кухне и рядом находящейся комнате сына с надеждой, что он может быть там, но вскоре услышал крик Артёма:              — Серёж, на выход! Я его нашёл!              Шевелев послушался и ринулся к выходу из квартиры, хотя первой мыслью было кинуться к самому Артёму. Следом за Серёжей кинулись перепуганные и бешено орущие Клёпа и Шкода, про которых он, к своему стыду, даже не подумал. Матерящийся пожарный вместе с неизвестно откуда взявшимся огнетушителем (а может, он и был — Серёжа не помнил) ринулся к кухне.              Сердце замерло, когда из квартиры вылетел бледный Артём с бессознательным сыном на руках. Лицо ТёмТёмыча уже посерело, и паника, и без того плескавшаяся внутри, чуть не захлестнула Серёжу полностью. Но он силой воли запихнул тревогу внутрь и подскочил к ним, стремясь чем-то помочь.              Ни на лёгкие, ни на чуть большие пощёчины сын не реагировал, и Шевелева начало трясти не на шутку. Ситуация оказалась гораздо серьёзнее, чем можно было предположить.              — Скорая?              — Скорая, — подтвердил Артём и, подхватив сына удобнее, ринулся с ним вниз, на свежий воздух.              Мальчик не очнулся ни после выхода на улицу, ни после попыток Артёма вернуть его в сознание. Успокаивало только то, что пульс у Тёмыча имелся, пусть и слабый, и после первых реанимационных мероприятий от Гауса сын с перебоями, но задышал. Однако в себя так и не приходил даже после сунутой Артёму в руки кем-то из заботливых соседей ваты с нашатырным спиртом и растирания висков.              На их счастье, вызванная скорая приехала достаточно быстро. Кто-то один должен был остаться на пожаре, и Артём отправил Серёжу с Тёмычем в больницу, а сам побежал к пожарным.              Шевелев больше никогда в жизни не собирался шутить про работу скорой, да и всех врачей в частности, потому что в этот раз они сработали очень быстро: до ближайшей клиники их довезли буквально за семь минут, в течение которых Тёму чудом удалось привести в сознание. Точнее, в относительное сознание: мальчик открыл глаза, но не особо реагировал ни на отца, ни на фельдшера скорой помощи. В больнице Тёму очень быстро подняли в отделение реанимации для дальнейших действий, куда самого Серёжу, естественно, не пустили. Ему пришлось отвечать на вопросы какой-то медсестры и заполнять документы, хотя мысленно он находился в той самой реанимационной, где прямо в эти секунды врачи спасали их сына. Всё это время Шевелев находился в каком-то мобилизационном состоянии: паника и страх за ребёнка плескались внутри и больше всего на свете он боялся, что Тёме станет хуже, а мысли о самом страшном исходе отгонял от себя силком, до боли сжимая руки так, что коротко стриженые ногти впивались в ладони.              Сейчас нельзя было сдаваться на милость своей тревоге. Хотя бы ради сына. Мысленно возведённые внутри себя барьеры сдерживали панику, словно дамба, и делали это вполне успешно. Не сказать, чтобы Серёжа успокоился — какой там! — но он смог адекватно рассказать о случившемся с их Тёмой и подписать все необходимые документы, и теперь бесцельно слонялся у стен реанимационного отделения туда-сюда и осторожно вслушивался в происходящее. Однако, конечно, издалека мало что можно было разобрать.              Выстроенные барьеры чуть ли не снесло спустя буквально пару мгновений после того, как на этаже он заметил вымотанного, трясущегося и испуганного Артёма. Тот смотрел на Серёжу умоляющим взглядом, и им хватило буквально пару переглядок, чтобы ринуться друг к другу и крепко обнять — поддержать в общей беде и не дать каждому сдаться.              — Его увезли и всё. Пока ничего не знаю, — прошептал Серёжа, с силой цепляясь за ветровку Артёма, пахнущую чёртовым дымом.              Он теперь ненавидел дым.              — В себя не пришёл? — хрипло спросил Артём.              — Пришёл в машине, но, по-моему, глючил знатно. Меня вообще не признал.              Гаус тяжело вздохнул и замолчал, продолжая с силой обнимать Шевелева. Они оба этими объятиями словно держали друг друга в узде, не давая разрастаться общей тревоге за ребёнка. Им больше не требовалось ничего говорить, не до того было: вместе они поддерживали друг друга в этой пугающей, дикой тишине около реанимации, где лишь откуда-то издалека слышался писк приборов и какие-то редкие разговоры, из-за чего ощущение дамоклового меча казалось ещё более зловещим.              Когда дверь реанимационного отделения открылась и к ним подошла медсестра — та самая, что оформляла документы — Серёжа чуть ли не подпрыгнул и мигом впился в неё умоляющим взглядом.              — Вы не волнуйтесь, жизни Артёма уже ничего не угрожает, — мягко сказала она, и огромный груз, что тяготил Шевелева все эти бесконечные несколько часов, рухнул наземь.              — К нему можно? — с надеждой спросил он.              Девушка грустно посмотрела на них и поджала губы.              — Пока что, боюсь, нет. Мальчик пока не дышит самостоятельно, — и груз мигом вернулся на место, — но, думаю, что к завтрашнему дню доктор разрешит посещение. Но буквально на пять минуток и кому-то одному. Простите.              — …ладно. Спасибо вам, — выпалил Артём, и медсестра, кивнув, ушла назад. — Как мы поступим? Что будем делать дальше?..              Старшая медсестра реанимационного отделения позже дала им понять, что находиться здесь под их стенами абсолютно бессмысленно, всю необходимую помощь ребёнку оказывали, так что восвояси отправила обоих родителей домой чуть ли не силой. И Артём, и Серёжа пытались уговорить оставить хоть кого-то одного («в конце концов, вдруг что понадобится!»), убедить медиков так и не получилось.              Возвращаться домой было… страшно. Не из-за самого факта пожара — а потому, что там серьёзно пострадал их сын. Шевелев, и переживая за Тёму, и не имея возможности хоть что-то проконтролировать и позаботиться о нём, не мог найти себе места. Аналогично чувствовал себя и Артём: пусть внешне это и не особо проявлялось, но Серёжа слишком хорошо знал своего мужа и видел по бледному лицу, по безжизненному взгляду и хмурому молчанию, что тот просто каким-то чудом держался и не проявлял свои переживания. Возможно, как раз ради самого Шевелева: как-то у них так повелось, что Серёжа выплёскивал эмоции наружу, в то время как Артём — на деле не менее тревожный — закрывался словно в панцирь. Может, Гаус просто не хотел заставлять Шевелева переживать ещё сильнее. Так что в такси Серёжа, забив на свой страх проявлять заботу перед чужими людьми, взял Артёма за руку и осторожно погладил большим пальцем, давая понять: я здесь, я рядом, ты не один в своей беде.              Этот робкий, мягкий, но, видимо, такой нужный Гаусу жест снёс все барьеры в нём: Артём просто согнулся пополам, насколько было возможно на заднем сидении автомобиля, вырвал свою ладонь и закрыл обеими руками лицо, тяжело дыша. Через шум автомобиля Шевелев в ужасе услышал всхлип.              Артём плакал.              Плакал, страшась за их сына.              Страшный пожар, чудом не унесший жизнь их ребёнка, сломал их обоих. И сейчас, видимо, настала пора Серёжи быть сильным и стать оплотом поддержки для Гауса. Хотя самому рыдать и выть хотелось не меньше.              Мысленно послав куда подальше свои убеждения, Серёжа подвинулся к Артёму ближе и прижал к себе, давая возможность выплеснуть боль хотя бы в своих объятиях. Гаус рыдал сдавленно, словно всё равно пытался быть тише, сдержаться, но всхлипы то и дело прорывались, и каждый ложился резаной раной в сердце Серёжи. Он не знал, как успокоить Артёма и как угомониться наконец самому, так что просто молча обнимал мужа, гладил по спине и давал возможность выплакать всю боль и страх за их Тёмкина. Так они и доехали домой — не расцепляя объятий.              Каково же было удивление Серёжи, когда в их квартире он нашёл испачканных и подуставших Гороха и Макса, которые в это время отдраивали их жильё от копоти и дыма, а вместе с ними — перепуганных кошек, которые кинулись навстречу хозяевам. Счастье, что они из подъезда не удрали после всей этой вакханалии.              — Это я ребятам позвонил, — сдавленным голосом позвонил Артём. — Я… это… запаниковал немного. Не знал, что делать. Они приехали… Я с Серым в больницу отправился, Макс тут был. Потом Серый уехал… Я думал, к себе, а они… тут.              — Правильно сделал, что позвонил, — выдохнул Горох и с тяжёлым грустным взглядом посмотрел на Серёжу. — Как там Тёмыч наш?              «Наш». До щемящей боли в сердце сказано это «наш»… И ведь действительно так оно и было: дети всех семей давно казались общими. Не зря Сапёр частенько шутил, что он уже путался, где их с Горохом мелкие, а где — Тёмыч или Венера. Так что наверняка их друзья перепугались за Тёму не меньше, чем сами Артём и Серёжа.              — В себя пришёл, но ещё на кислороде, — объяснил Серёжа, пока Артём пошёл в ванную приводить себя в относительный порядок. — Нас к нему не пустили.              — Может, и обойдётся… — Горох поджал губы. — Наверное, он больше дыма перепугался, поэтому… ну, не выскочил.              — Там с замком было что-то, — произнёс Гаус из ванной. — Хрен пойми почему. И пожарные, кстати, сказали, что их ребёнок вызывал. Получается, Тёма сам всё понял и позвонил пожарным… А самый пиздец в том, что он и нам звонил. Мне, во всяком случае. А у нас же на планёрках требуют звук отключать. Я увидел звонки только после тушения, когда достал телефон и решил позвонить Максу и предупредить, что у нас случилось. Сорок семь непринятых вызовов от Тёмы, блять. Я думал, инфаркт получу прямо на том месте.              Сорок семь.              У Серёжи всё внутри похолодело от ужаса. Ужаса и резко нахлынувшей вины от того, что произошло.              Их сын им звонил.              И помощи не получил.              Дрожащими руками Серёжа пытался нащупать свой телефон… и не находил. Нигде. Он испуганно осмотрел все карманы, проверил на всякий случай даже карманы на опешившем Артёме, но не мог найти… Твою-то мать. Точно.              Он показывал Стасу в телефоне планировку сцены интеграции, а потом положил его на стол. И, видимо, благополучно забыл в офисе.              А у Артёма режим вибрации вообще не работал, сломавшись ещё в одной из поездок в Индию. Нет бы новый телефон купить, предпочитал ходить с прежним — а что, «остальное-то работало»…              Вот и доработались. Все вместе.              Один звонков не увидел, другой посеял телефон.       Серёжа относился к себе по-разному, но именно в этот момент он больше всего на свете мечтал о двух вещах: о том, чтобы их сыну стало легче и он полностью восстановился, и о том, чтобы сдохнуть самому.              Он отвратительный отец. Ужасный. Тот, которого лучше бы не было.              Они оба, блять, такие.              — Так, блять, нет, знаю я этот вид! Долой вину из своей башки, долой! — Горох подошёл к Шевелеву, взял его за плечи и резко тряхнул. — Вы не знали, что так получится. Это череда случайностей. Вы бы ничего не смогли сделать. Тёмка поступил правильно: вызвал скорую и попытался сбежать. А судя по валяющемуся на кухне тазику — ещё и огонь пытался потушить. Он у вас умница.              — Он — умница. А мы — мудаки, которые не заслуживаем быть отцами, — тихо сказал Артём, и Серёжа не мог с ним не согласиться.              Они проебались. По всем фронтам.              — Ой, да идите нахуй! — возмутился Макс и резко дал Артёму подзатыльник, чем шокировал всех присутствующих. — Ты чё, сам пожелал телефон отключить? Нихуя, все претензии к Стасу, который на планёрке заставляет отключать звук. Серый вообще, судя по всему, умудрился телефон проебать. Так, а теперь вспоминай, Артём, что тебе сказали пожарные?              Тот непонимающе посмотрел на Зайца.              — Пожарные тебе сказали, во сколько Тёмка позвонил им и через сколько они сюда доехали и начали разворачивать спасательную операцию? Сколько времени прошло? Ну-ка, вспоминай!              — В общей сложности минут двадцать, — выдохнул Гаус, нервно потирая лицо.              — Вот именно, блять! — высказал Горох. — Вы на тот момент уже в такси ехали. И как бы ни желали, никак не смогли бы быстро приехать и спасти Тёму. Это физически невозможно.              — Единственное, в чём вы можете быть виноваты — в том, что у тебя вибрация на телефоне не работает, и то, это опосредованно, — фыркнул Максим. — Артём, выкинь ты этот телефон и новый купи уже!       — Вы бы не смогли приехать к нему быстрее. Вы уже сделали всё, что могли. Вот и всё, — вынес вердикт Горох, молча притянул стоявшего в оцепенении Шевелева к себе и обнял.              Вина сжирала. Вина уничтожала. Вина убивала — и Серёжа считал, что так и должно быть. Насколько сильно их Тёма испугался пожара, в каком ужасе он пребывал, когда звонил обоим родителям, а они не брали трубки…              Их надо судить. За оставление ребёнка в опасности.              Хотя сильнее, чем они сами, их никто не осудит.              — И вообще, кто знал, что замок заклинит?.. — вздохнул Горох. — Это случайность. Сотня случайностей.              — Не заклинил, — выпалил Макс. — Я там проверил то, что вы сбили к ебеням. Скорее всего, Тёмка просто запаниковал из-за дыма, хотел выбежать, начал крутить все защёлки и закрылся ещё больше, в том числе и на внутренний замок. А потом уже по дому начал бегать и пытаться выбраться. На кухне окно, наверное, именно поэтому и было открыто: хотел спрыгнуть, может.              Ужас сковал Серёжу ещё сильнее от осознания.              Двенадцатый, сука, этаж.               Нет, хорошо, что их сын не додумался до этого.              — Я Тёму у входа в гостиную нашёл. Пытался, может, там спрятаться.              — Хер знает, — Макс пожал плечами. — Но я там вам новый замок купил и установил, тому уже пизда совсем. Ключи у вас в комнате лежат.              — Да, и кухню мы так легонько в порядок привели, — отчитался Горох. — Но лучше клининг заказать. Короче, я так понял, что Тёмыч что-то готовил на сковородке и это вспыхнуло, кухонный гарнитур и потолок загорелись. Но быстро потухли, кстати. Больше дымило. Гарнитур ещё даже спасти можно.              — Да нахуй надо! — нахмурился Макс. — Сами решат.              Почему-то такие обыденные разговоры успокоили Серёжу и словно бы вернули в относительно адекватное состояние. Появились конкретные задачи, которые требовалось решать, и ощущение контроля понемногу начало возвращаться. Это никак не утихомиривало страх за Тёмыча, но хотя бы переключало внимание. Им с Артёмом это сейчас требовалось, чтобы окончательно не сойти с ума от страха за сына и ужасающей вины.              А ещё Серёжа был очень благодарен друзьям за то, что они поддержали их в такой непростой момент. Приехали, уборку затеяли, Макс даже замок вставил. Потом ещё и Горох их чуть ли не против воли заставил поехать ночевать к себе домой: мол, нечего смрадом дышать и смотреть на весь этот ужас. За это тоже стоило сказать спасибо, ибо Шевелев не знал, сможет ли он пережить эту ночь в доме, где и случилась их беда. А в квартире Серёги и Лёхи их от мыслей и переживаний отчасти отвлекали мелкие, да и Сапёр то и дело старался чем-нибудь обоих мужчин занять. При этом вдвойне больно было видеть грустную и волнующуюся Павлу, что с тревогой смотрела на Артёма и Серёжу и нервно крутила кольца на пальцах.              Заснуть этой ночью они оба так и не смогли: крепко прижимались друг к другу и молчали, лишь иногда вздрагивая от собственных тревожных мыслей и появляющихся в глазах слёз. Серёжа постоянно жмурился, Артём прятал лицо в подушке, но оба знали: этой ночью срывались они вдвоём.              Впервые за много лет и перепуганные Шкода и Клёпа не шумели ночью: лежали с ними на одной кровати и тихонько мурчали, словно пытались успокоить, чем уж могли.              На следующее утро Артём с Серёжей вместе приехали в больницу и смогли найти доктора, что вчера занимался спасением их сына. Ночью Тёмкин начал дышать самостоятельно и больше в кислороде не нуждался, что успокоило, однако пока что переводить его в стационарное отделение не решались. Но позволили одному из родителей зайти буквально на пять минуток.              Серёжа и Артём переглянулись.              — Кто из нас? — спросил Шевелев.              Конечно, он хотел пойти сам и лично убедиться, что с их сыном относительно всё в порядке, но не мог не спросить.              — Иди лучше ты, — неожиданно прохрипел Артём. — Я не уверен, что я там в панику не впаду.              Что ж, тем проще.              Быстренько обняв Гауса, Серёжа выдохнул и пошёл за одной из медсестёр, которая выдала ему набор одноразовой одежды и заставила облачиться. Шевелев беспрекословно выполнил её требование и пошёл следом. Где-то вдалеке из одной из палат вывозили тело, прикрытое простынёй, и от этого вида стало жутко. Такое… пугало. Сильно пугало. И вдвойне страшно от того, что их сын в этом отделении, совсем рядом со смертью.              На огромной больничной специализированной койке их ТёмТёмыч казался совсем маленьким. Куча проводков и каких-то трубок, ведущих к сыну, постоянно пищащая аппаратура и гудение чего-то рядом взвинчивали тревогу до невиданных высот, но Серёжа старался давить её в зародыше. Ради своего мальчика, который сейчас так нуждался в помощи.              Шевелев после разрешения медсестры шагал к кровати тихо, неслышно почти, но Тёма всё равно почувствовал, что находился не один, и приоткрыл глаза. Внутри всё сжалось от такого вида ребёнка, Серёжу затрясло настолько, что аж дрожали колени.              Несколько бесконечных длинных секунд — и губы Тёмы тронула робкая-робкая, лёгкая улыбка.              — Папа…              Шёпотом, почти неслышно, но всё-таки Тёма сказал.              И узнал Серёжу, что заставило панику внутри немного утихомириться: Шевелев очень сильно боялся, что из-за отравления угарным газом мог повредиться мозг, и их Тёмыч больше никогда не будет прежним. Но, кажется, обошлось.              При виде такого слабенького, но улыбающегося Тёмы вина снова схватила за горло, сдавливала, душила, но Шевелев очень старался не показывать этого. Не до неё сейчас, сейчас всё внимание — только их сыну, только ему одному.              Серёжа улыбнулся в ответ Тёме, подошёл ближе и осторожно взял прохладную ручку сына. Словно хотел ещё раз убедиться: он здесь, живой, ему помогают, с ним скоро всё будет в порядке.              — Тёмушка наш… — голос Шевелева дрогнул. — Тёма…              Мальчик умоляюще, с волнением посмотрел на него и протянул к нему вторую слабую дрожащую руку.              — Обними…              — Нельзя, — сразу же пресекла медсестра. — Я всё понимаю, но это ради его же блага. Повредите ещё что в аппаратуре.              Взгляд Тёмыча стал таким болезненным, отчаянным и грустным, что Серёжа не выдержал. В задницу распорядки, когда сын просит! Шевелев осторожно наклонился к нему, легонько прикасаясь в таком почти невесомом, но всё-таки полуобъятии, и поцеловал в щёку.              — Так, я Вас сейчас выгоню!              — Нет! — всхлипнул Тёма и сжал руку отца сильнее.              Господи, бедный его мальчик… Сердце сжалось, к горлу подкатил комок, а в глазах защипало от готовых пролиться слёз, но Серёжа держался всеми силами. Их Тёма, любимый Тёма!.. Столько пережил и натерпелся! Сколько ужаса ему довелось выдержать, пока он звонил своим нерадивым родителям, как пришлось надышаться едким дымом… И сейчас ему больно, ему наверняка боязно находиться здесь совсем одному, ещё и лишали права обычной отцовской поддержки…              — Артём, нельзя, — твёрдо сказала медсестра. — Иначе твоих родителей вообще сюда больше не пустят.              — Тёмушка, ты не волнуйся, мы рядом, — прошептал Серёжа и всё-таки чуть приподнялся. — Папа Артём тоже здесь, неподалёку. Разрешили только одному из нас зайти и ненадолго. В следующий раз он придёт. Но мы тут, поблизости… Мы с тобой. Угу?              С тяжёлым сиплым вдохом Тёма отпустил руку папы.              — Пап… Мне… так страшно здесь… Я хочу к вам…              На осколки от этих слов разбивалась душа.              Как бы Серёжа хотел украсть у него весь страх, чтобы его сын здесь не мучился!.. И почему природа задумала всё, что угодно, но не нашлось способа у родителей забрать детскую боль себе?..              — Бедный мой… — Серёжа тяжело вздохнул и осторожно погладил Тёму по голове. — Сказали, что тебя скоро могут перевести в обычную палату. И там мы с папой будем постоянно рядом. Всё-всё время. Потерпишь? Чуть-чуть буквально. Сутки где-то. Постараешься подождать?              Уговаривать ребёнка, которому больно и страшно, пережившему столько страшных мгновений, находиться в этих мучительных чувствах ещё сколько-нибудь — это дикая пытка. Шевелева самого рвало на части от того, что он обрекал своего сына на эти страдания. Но иного выхода сейчас просто-напросто не имелось, а Тёмкина требовалось хоть как-то успокоить.              — Хорошо, — прохрипел Тёма и страшно, хрипло закашлялся, отчего внутри опять всё скрутило в приступе ужаса.              Тёма, маленький их Тёма…              Медсестра живо что-то там измерила, на всякий случай схватила маску, но мальчик, откашлявшись, мотнул головой.              — Не надо, я сам…              — Нехорошо кашляешь, — вздохнула она. — Ладно. Посидите чуть-чуть ещё, у вас ещё минуты две.              ТёмТёмыч с такой горечью во взгляде посмотрел на отца после этих слов, что Серёжа хотел в ту же секунду просто взять и приковать себя здесь к этой огромной кровати и проводам. Лишь бы быть рядом с Тёмой.              Но рациональная адекватная часть всё-таки взяла верх, и Серёжа оставшееся время осторожно, мягко гладил сына, утешая, и поддерживал словами. Когда время посещения вышло и медсестра чуть ли не силком утаскивала его от Тёмы, мальчик грустно посмотрел на него и прошептал:              — Папа… Я тебя люблю…              Господи. Они его не заслужили. После всего, что они для него не сделали — он всё равно их любил.              — И я тебя тоже люблю, Тёмушкин наш!..              Когда его вывели и дверь реанимационной палаты закрылась, Серёже показалось, что сердце его окончательно разбилось на сотни осколков боли.       

***

      Из реанимационного отделения Тёму перевели в стационар уже на следующий день. Одному из родителей позволили оформиться вместе с сыном, поскольку в стационаре при его самочувствии ему всё равно требовалась помощь кого-то взрослого, и в итоге решили, что в больнице с ним будет лежать именно Артём. Так уж получилось, что в чёртовых рекламных интеграциях и на съёмках «Громкого вопроса» в этот раз Серёжа был задействован больше, чем сам Гаус. Самое поганое, что Стас разрешил взять отгул только кому-то одному из них.              «Я всё понимаю, что вы переживаете за Тёмкина, мы тоже тут все на ушах. Но работа есть работа, и не всё мы можем перенести», — за это голосовое сообщение, присланное Гаусу, хотелось убить. Причём Артём порывался сделать это первым.              — «Мы тут тоже все на ушах», видите ли, — рычал Артём. — Это наш сын! Наш! И меня не интересует, как там они себя из-за этого чувствуют, меня сейчас только самочувствие Тёмыча интересует!              Шевелев с ним был более чем солидарен и надеялся исподтишка сделать Шеминову какую-нибудь гадость. Личную, чтобы никак на коллектив «алмазный» не повлияла. На всякий случай ещё и Гороха подговорит: тот к Стасу как раз весьма скептично относился.              Вместе с тем эти дни и Артём, и Серёжа ходили как сами не свои, и не только потому, что переживали за Тёму. Над обоими нависала страшная вина, которую ощущали они перед своим сыном. Объективно, десятилетних детей уже можно оставлять одних на пару часов, но… Но вот из-за этого «но» и пострадал их сын. И из-за них самих.              Из происходящего каждый вынес определённые уроки: Серёжа теперь параноидно следил за тем, где находился его телефон, Артём же купил себе новый. Причем оба они, не сговариваясь, установили такие громкие звонки, что Стас чуть ли не подпрыгивал, когда слышал. Серёжа злорадствовал: так ему и надо. Достал.              Через трое суток после того, как Тёму перевезли в стационар, он оклемался и достаточно быстро восстанавливался, что не могло не радовать. Его когнитивные способности не пострадали, больше всего угарный газ навредил лёгким и бронхам, но врачи дали понять, что волноваться не о чем. Если первые дни Тёма много спал и отказывался даже от любимых блюд, которые Серёжа привозил тайком (ибо у сына всё равно была больничная диета), то потом эту егозу было уже не остановить. Несколько раз мальчишка даже убегал из палаты, когда Гаус отходил побеседовать с позвонившим Стасом (Серёжа своего начальника уже не раз возненавидел), так что постепенно немного от сердца отлегло. Тогда Серёжа и решил всерьёз поговорить с сыном о том, что вообще произошло в доме.              Оказалось, ТёмТёмыч решил попробовать себя в качестве кулинара и на практике изучить рецепт приготовления мяса «как в фастфуде». Лоток с куриной грудкой как раз имелся в холодильнике: Серёжа собирался делать на ужин колдуны… Правда, родители не разрешали ему готовить одному, но он же уже почти взрослый! К тому же всех угостит! А блогер обещал быстрый и вкусный результат. Да вот только он не учёл, что кто-то по имени Артём Артёмович решит модифицировать его рецепты. В частности, когда Тёма вылил на сковороду масло и довёл его до кипения, обнаружилось, что его для рецепта недостаточно: важно, видите ли, чтобы мясо с приправами полностью плавало в масле, а не наполовину!.. Новой бутылки подсолнечного в доме не обнаружилось, поэтому мальчик решил применить смекалку… и залил в кипящее масло воду из электрического чайника.       Результатом стал сожженный гарнитур, повреждённый потолок, на который перекинулся огонь, задымлённая квартира и надышавшийся впоследствии угарного газа Тёмка. Чудом он не запаниковал сразу и даже смог отключить плиту и все остальные электроприборы из розетки и часть пожара потушил водой. Звонить родителям и пожарным сразу ТёмТёмыч, как потом признался, испугался: боялся, что папы сильно заругают. Однако когда огонь на потолке разгорелся сильнее, понял, что надо бежать из дома… Но не смог открыть дверь. Защёлки в замке как-то замкнулись и, как ни пытался и как ни крутил их, выбраться не получалось. Тогда мальчик по-настоящему запаниковал и, заперевшись с кошками в ванной, вызвал пожарных и начал названивать родителям, но ни один так и не отозвался. Как Тёма в итоге оказался валяющимся возле гостиной, он так и не вспомнил.       Чем больше рассказывал ТёмТёмыч о своих приключениях, тем больше вместе с виной начала расти в душе Серёжи злость. Иррациональная, гадкая — но злость на поступок их сына, из-за которого мальчик чуть было не погиб.       — Мы сколько раз тебе говорили: если ты устраиваешь кулинарные эксперименты, то делай это под присмотром взрослого! Это хорошо ещё, что у нас плита электрическая, а если бы газовая? Ты бы мог дом взорвать! — Серёжа чудом сдерживался от крика. — Ты вообще головой думал, Тём?       — Серёжа, успокойся! — Артём осторожно гладил его по плечам, успокаивая, но куда там! Завёлся на полную катушку.       Судя по всему, тревога, которую все эти дни Серёжа старательно заковывал внутрь себя, и трансформировалась в злость. А теперь, когда ситуация перестала быть критичной и стало ясно, что с их ТёмТёмычем всё в порядке, эмоция нашла возможность выплеснуться.       — Не надо меня успокаивать! Он мало того, что нарушил правила, которым я его учил! — голос Шевелева становился всё громче. — Взрослый выискался! Доигрался, Артём Артёмович, доигрался? Чуть не умер, блять! О себе ты ни черта не думаешь, мы поняли, а о нас ты подумал? Каково нам было приехать и увидеть тебя без сознания?! Да я прямо там вместе с тобой чуть не умер!       — Серёжа! — Артём не выдержал и прикрикнул на мужа, сам уже начиная злиться — теперь на мужа. — Хватит. Ты его пугаешь.       ТёмТёмыч сидел на кровати, весь нахохлившись и уткнув взгляд в пол. От волнения маленькие бледные ручки прямо-таки впивались в одеяло, мальчик почти что не дышал, а губы дрожали, явно давая понять: он с трудом сдерживал слёзы.       — Папочка, прости, пожалуйста, — прошептал Тёма дрогнувшим голосом, не поднимая головы.       — «Прости, пожалуйста!», да ты что, серьёзно?! — кривляясь, повторил за ним Шевелев и рыкнул. — Ты мог погибнуть, понимаешь ты это или нет?!       — Серёжа… — тихо процедил Гаус, но сделал это с такой злобой, что Шевелев начал понимать: Артём с трудом сдерживался, чтобы не кинуться с претензиями на него самого.       — О, ну конечно, вы — два гения-экспериментатора, конечно, ты будешь его защищать! — всплеснул руками Серёжа и кинулся уже на Артёма. — А ничего так, что именно тебе пришлось первым увидеть его без сознания и на своих руках тащить на улицу? Что ты сам там чуть с ума не сошёл, пока ему искусственное дыхание делал и он в себя не приходил?! Ты…       Шевелев сам начал понимать, что его несло уже совсем не в ту степь и он разболтал слишком много, но уже не мог остановиться. Прекратил всё Артём: в ту же секунду он резко схватил Серёжу за рукав джинсовки и, не давая договорить, вытащил из палаты.       — Ты что, блять, делаешь? Нахера Тёме такие подробности? Ты зачем его пугаешь? — Гаус разве что не рычал.       — Он должен осознать, что он натворил!       — Тёмка находился в реанимации, помнит, как лежал с кислородной маской и ещё неизвестно сколько времени пролежит в стационаре. Тебе, блять, не кажется, что он и так уже достаточно всё понял?! — процедил Артём.       Взгляд ясных глаз был настолько злым, что Серёже стало даже как-то не по себе, и злость, затопившая его разум ранее, утихомирилась. Зато горло начало сдавливать виной перед их Тёмкой.       — У тебя есть полчаса, чтобы проветрить голову, успокоиться и прийти и попросить у него прощения, — выдохнул Артём и отпустил рукав Серёжи, с заботой разгладив заломы на джинсовке. — Я ему сам объясню, в чём и почему он был не прав. А ты пока успокойся. Сходи в буфет и чай выпей, что ли. Но чтобы через полчаса был как штык здесь. Ясно?       Шевелев молча кивнул и потупил взгляд: ровно так же, как несколько минут назад сделал его сын. Артём приобнял его и поцеловал в щёку, после чего прошептал: «Мы тебя будем ждать» и зашёл назад в палату, оставляя Серёжу в одиночестве и с пожирающим чувством вины. Он нервно выдохнул и всё-таки решил послушаться мужа. Им всем явно требовалась передышка.

***

      Тёма лежал в палате, грустно обнимая мягкую акулу, привезённую Максом, и всхлипывал. Как только Артём зашёл в палату и с грустью посмотрел на сына, тот сразу откинул игрушку и потянул руки к нему, безмолвно прося поддержки. Гаус подсел к нему и сразу же обнял, давая успокоиться и расслабиться рядом с собой, и погладил по вихрастой голове.       — Папа теперь меня не любит? — убитым голосом спросил Тёма и уткнулся в него, всхлипнув.       У Артёма аж всё сдавило внутри от этих слов. Мало того, что они с Серёжей и так подвели сына, не ответив ему, когда так требовалось, а теперь ещё их мальчик считал себя лишённым самого главного — родительской любви.       Как же они накосячили.       — Ну ты чего, милый мой… Любит, конечно. Очень любит. Он просто очень сильно распереживался и эти дни как на иголках сидел и не спал даже. Беспокоился за тебя, потому что очень любит как раз. Ты же его знаешь: раскричится от волнения, а потом успокоится. Вот и сейчас так.       — Ты так думаешь?       — Да я в этом уверен, — Гаус с некоторой грустью, но всё же улыбнулся. — Любит он тебя, точно любит. В конце концов, я во времена своей юности и не так чудил! И ничего, вполне себе живой. Но в следующий раз давай твои эксперименты будут под контролем, пожалуйста? М?       — Хорошо, — Тёмыч вздохнул, продолжая прижиматься к отцу. — Я вообще очень сильно перепугался. Я вообще не ожидал. Ещё и чёлку чуть подпалил.       — Хорошо хоть нос не подпалил! — Артём погладил его по голове. — И всего себя. На будущее я тебе объясню лучше, что именно ты сделал не так и почему случился пожар…       Через полчаса, как и приказывал Артём, раздался стук и в палату заглянул Серёжа с виноватым видом. В сердце дёрнуло от испуганного взгляда сына на него, и Шевелев клял себя: вот какого чёрта он сорвался!.. Тёма его… боялся?       — Можно? — вкрадчиво спросил Серёжа.       — Заходи, пап, — Тёма махнул рукой, но на автомате прижался к Артёму, безмолвно прося у него защиты.       Если бы можно было в секунду исчезнуть на том же самом месте — Серёжа бы именно это и сделал.       Но пришлось идти в палату и ставить на тумбочку тарелку с нарезанными на дольки яблоками — одно из немногих угощений, что Тёмычу сейчас позволили. Раньше, годика так в четыре, именно с их помощью Серёжа с Артёмом подкармливали Тёмку, когда тот куксился и не хотел есть. Ничего не хотел, зато дольки яблочные обожал, и родители то и дело нарезали ему яблоки непременно на тоненькие маленькие долечки, которые чуть ли не просвечивались. Почему Тёмкин полюбил яблоки именно в таком виде — до сих пор оставалось загадкой.       — Поешь вот… А то голодный небось, — пробубнил Серёжа и встал к стене.       — Пап, я ел час назад, — Тёма слабо улыбнулся.       Прекрасно знал, что, когда папа Серёжа чувствовал свою вину, он пытался её искупить через еду или странную заботу. Яблочные дольки — это даже мило.       — Всё равно поешь, тебе силы нужны, — вздохнул Серёжа, нервно потирая руки.       Гаус чуть усмехнулся и всё-таки утащил его к ним на кровать и чуть приобнял, пока Тёмка всё же заулыбался шире и трескал себе дольки родителям на радость. Рабочая схема, в конце концов.       Всё бы ничего, если бы Артёму именно в это время не позвонил недовольно бурчащий Стас с требованием «срочно приехать». Шеминов был послан далеко и надолго, однако потом Артёму перезвонил извиняющийся через каждое слово Шастун и слёзно просил примчать и разрешить рабочий вопрос лично. Перечить вечно всё понимающему Антону не хотелось. К тому же, он одним из первых приехал посетить Тёму в больницу вместе с Ваней и всячески был готов помочь. Но самое главное: Шаст терпеть не мог звонки, а значит, ситуация действительно аврал (и почему Гаус не удивлён, что без него всё посыпалось?).       — Съезди, я тут тогда посижу, — Шевелев махнул рукой. — Но потом ты отключишь эту симку, ясно? Чтобы в больничный законный никто не смог до тебя дозвониться.       — Это издевательство, — возмутился Артём, но всё же собрался и, поцеловав и Тёмку, и Серёжу в макушки, чем вызвал бурчание последнего, отправился на выход. — Серый, не забудь его отвезти на ингаляции!       — Да помню я, — кивнул Шевелев и тяжело вздохнул.       Работа не волк, в лес не убежит, но в их случае работа — это Волк Шеминов, доставучий донельзя. А ещё и манипулятор: наверняка Шастуна с этим звонком продавил.       ТёмТёмыч молча доедал дольки, угощал ими сопротивляющегося поначалу Серёжу, а потом уселся к нему поближе и положил голову отцу на плечо.       — Пап… Прости, пожалуйста. Я же хотел приготовить просто. Я не хотел, чтобы оно всё так… получилось.       — Да я знаю, что не хотел, — Шевелев вздохнул и одной рукой приобнял сына. — Так просто получилось. Папа Артём тебе объяснил, что нельзя лить воду в кипящее масло и почему?       Тёмыч кивнул.       — Да, всё рассказал. Да и я понял уже научным путём, спалив кухню, спасибо.       Серёжа не смог удержаться от смешка. Что ж, действительно, опыт «удался».       — А ещё у воды и масла разная плотность и от этого действия толку не было бы никакого.       — Да, папа Артём это тоже рассказал, — пробормотал Тёмыч и вдруг тихо так, дрогнувшим голосом спросил: — Пап… Ты меня теперь больше не любишь?       — Чего?       Серёжа поднял шокированный взгляд и ужаснулся, увидев такой измученный и виноватый взгляд своего ребёнка. За секунду вернулась утихомирившаяся было вина за всё выплеснутое, за сказанные Тёме слова, за то, что они с Артёмом ему не помогли… Это их ошибка как родителей, прежде всего, что всё это случилось. А в итоге теперь их Тёмыч считал, что его больше не любят.              В этот момент Шевелева внутренне разрывало на куски от боли. К тому же, Серёжа почувствовал себя плохим родителем ещё по одной неожиданно всплывшей причине.              Ему всегда было тяжело говорить слова любви. Хоть по отношению к своим Артёмам он старался проявлять чувства и показывать любовь и словом, и делом… Видимо, для Артёма-младшего этого оказалось недостаточно, раз он считал, что за устроенный по случайности пожар его не будут любить.              — Кнопочка, да ты чего? — Серёжа погладил его по спине. — Вот если бы мою гитару сжёг — тогда бы следовало о детдоме задуматься, а раз всего-то кухонный гарнитур спалил — то я подумаю, — он саркастично попытался выйти из ситуации, но это явно было ошибкой.              Увидеть страшную боль и отчаяние в глазах сына — ещё одна страшная вещь, которую Серёжа допустил. Мысленно проматерившись на себя, Шевелев не выдержал и крепко обнял Тёмку, прижал к себе, сам с трудом сдерживая слёзы.              — Я шучу, шучу! Люблю я тебя, Тёмкин, очень люблю, ты чего вообще? — Серёжа тяжело вздохнул. — Да хоть десять квартир спали, хоть двадцать — я все равно тебя любить буду, — он поцеловал его в макушку. — Но пожалуйста, давай больше без таких сюрпризов, у нас сердца-то не железные. Мы за тебя правда перепугались до жути.              — Прости, — ТёмТёмыч уткнулся в Серёжу, тоже обнимая его в ответ. — И ты не будешь ругаться? Ну, за то, что я в реанимацию попал?              Господи, до чего они сына довели, до каких мыслей?              — Тём, ты это сейчас всерьёз спрашиваешь? — голос Шевелева даже дрогнул. — Я… настолько сильно злым для тебя кажусь?              Как же больно осознавать, что твой собственный ребёнок, твоя главная радость и счастье считал тебя… каким-то злодеем и боялся. И самое ужасное: Серёжа сам до этого довёл.              — Ну… вообще-то нет, — один осколок словно исчез из души после этих спокойных слов Тёмы. — Просто ты так… Сильно злился…              — Да дурак я, — выпалил Шевелев и погладил его по спине. — Дурак. И нет, я не буду ругаться за реанимацию, Тём, ты вообще что удумал… Мы просто волновались за тебя. Очень. Видимо, мне башню сорвало. Это меня не оправдывает и я перед тобой очень виноват…              Тяжёлый вздох Серёжи пронёсся по палате.              — Пап…              — Тём, прости меня, пожалуйста, — с трудом, но всё же выпалил Шевелев и умоляюще посмотрел на сына. — Мне не стоило на тебя кричать. Да и вообще… Мы сами тоже хороши.              — Прощаю, пап, — выпалил Тёмыч и взял отца за руку. — А ты меня?              — Прощаю, конечно, ты чего, — Серёжа грустно улыбнулся и погладил сына по голове. — Мы просто очень сильно перепугались. Артём дверь выломал — а ты там без сознания уже, серый весь… Мне так никогда в жизни страшно не было, — вдруг признался он. — Ты не виноват в том, что попал в реанимацию, не виноват в том, что случился пожар… Ну, точнее, ты виноват только в несоблюдении техники безопасности, но здесь наш косяк как родителей есть: не научили ей в достаточной мере. А ещё не научили, что нельзя прятаться в доме, если там пожар, надо убегать. Чем-нибудь ломать замок, колотить в дверь, чтобы соседи услышали и помогли выбраться… В общем, делать всё ради своего спасения. Хорошо, что в итоге последствий не так много. Но всё могло закончиться ещё хуже.              — Кошки сильно пострадали? — осторожно спросил Тёма. — И кухня?              — Клёпа со Шкодой больше перепугались. Сейчас уже оклемались и больше всего на свете мечтают вернуться домой от желающего играть с ними семейства Сапрыкиных-Горохов, — Серёжа чуть улыбнулся. — А кухня… да ерунда, клининг всё отмыл, но потолок позже придётся делать и менять большую часть техники и гарнитур на кухне. Мы уже с хозяйкой квартиры всё обсудили, всё разрешим. Кухня не важна. Главное, чтобы ты восстанавливался.              — Восстановлюсь, мне уже лучше, — улыбнулся ТёмТёмыч и снова обнял отца. — Правда, прости. Я больше такое устраивать не буду.              — Да прощаю, прощаю, — Серёжа чуть усмехнулся и прижал его к себе. — Давай в самом деле без таких страшных экспериментов, пожалуйста. Мы за тебя правда очень сильно боимся. И любим. И ничто и никто не заставит нас тебя разлюбить.              — Даже если я снова решу приготовить колдуны?              — Так! Только под моим руководством! Я даже Артёму тебя не доверю, ясно?              — Пап, ты вредина! — хихикнул Тёма и захохотал в голос, когда шутки ради Серёжа решил его защекотать.              Через две недели ТёмТёмыча выписали домой, ещё через недельку в их кухне до конца доделали ремонт, и теперь уже почти ничего не напоминало о том, что совсем недавно здесь чуть ли не произошла трагедия, из-за которой они могли потерять сына.              А «почти» — потому что уже через месяц после этих событий Тёмыч начал доставать папу Серёжу с просьбой научить готовить колдуны.              Гаус после этого молча пошёл за успокоительным.