ТёмТёмыч и его семья

      — Ало, пап, — в трубке послышался убитый и испуганный голос ТёмТёмыча. — Ты дома?              — М-м, ну да, конечно. Сплю, — сонно пробубнил Артём и с трудом разлепил глаза. Электронные часы на тумбочке показывали три часа ночи.              Зачем звонить глубоко в ноч…              Чёрт!              Гаус резко подскочил на кровати, осознавая, что ему ночью звонил их сын, который так-то сегодня отпросился на ночёвку к другу… Точнее, это было уже вчера.              — Тём? Что случилось? — сон за мгновение как рукой сняло.              — Пап, ты можешь забрать меня из полицейского участка? — голос Тёмыча — какой-то словно неестественный, взволнованный, слишком тихий — пугал не на шутку.              Твою-то мать.              — Да, к-конечно… Так, а какой участок? В чём дело?              — Тебе тут всё расскажут, — тяжело выдохнул ТёмТёмыч. — Только папе Серёже ничего не говори, он разволнуется.              Артём бы с удовольствием не говорил, да только тот проснулся и, услышав из динамика непривычно тревожный голос сына, и сам с огромным испугом смотрел на Гауса.              — Да он уже услышал, — выдохнул Артём и вскочил с кровати. — Так, мы скоро будем. Говори, куда ехать!..              Всю дорогу до отдела полиции, который оказался чуть ли не у чёрта на куличках, Шевелев не мог усидеть на месте. Его чувство гиперконтроля усилилось стократно, и сейчас, не имея возможности узнать, что произошло и что может сделать, он нервно дёргал ногой и возмущался.              — Вот и почему он не сказал, что произошло? Как он там оказался вообще?! Он же у друга был, у Сашки!.. Обманул, паршивец! Нам говорит одно, а на деле — шляется где ни попадя! Это всё твое воспитание!..              Артём же не отвечал ни на один вопрос, и лишь гнал на максимально разрешённой скорости по ночной Москве. Внешне он казался спокойным, но глубоко внутри он переживал не меньше Шевелева. Однако попробовать сейчас перебить Серёгу хотя бы словом означало лишь вызвать в нём чуть ли не паническую атаку.              — А вдруг у них там была вечеринка и Тёмушку чем-то подпоили и он сделал что-то… Вдруг он под наркотиками? И убил кого-то?! Бедный мой мальчик, он не виновен… А если виновен? В любом случае ремнём отхожу на всякий случай! Чтобы неповадно было! Так, а если убил, то, может, как-то решить вопрос… Квартиру продадим, машину… Как ты думаешь, этого хватит?.. На крайний случай, можно ссуду взять или вообще кредит…              Попытки Серёжи придумать наказание для сына (ага, отлупасит ремнём — смешно слышать от человека, ни разу в жизни не поднявшего на него руку, к тому же сыну шестнадцать, было бы странно бегать с ремнём за почти взрослым пацаном) и сразу продумать весь план действий напрягали, но сейчас Артём не мог успокоить мужа, потому что и сам был как на иголках. Даже припомнить, когда сын говорил с ним таким испуганным голосом, не смог. А значит, ситуация действительно была тревожной. К тому же, их Тёмыч хоть и любил странные пранки и шутеечки, но дело до полиции в жизни не доходило.              Каково же было удивление Серёжи и Артёма, когда в отделении полиции они увидели стоявших у дежурной части Сапёра и Гороха, ругавшегося с кем-то из сотрудников. Заметивший их Сапрыкин первым подошёл к ним и, поздоровавшись, спросил:              — Наши, я смотрю, без приключений вообще не могут?              — То есть, ваша Пашка тоже здесь? — удивился Гаус. — Тёмка мне просто сказал приехать сюда, про Павлу ни слова не упомянул.              — А ваша Павла сегодня на ночь куда-то отпрашивалась? — придирчиво поинтересовался хмурый Серёжа.              — Ну да, она сказала, что у Лизы будет ночевать, — Леха Сапрыкин пожал плечами. — Про Тёмыча ни слова не было. Я о том, что он с нашей Пашей был, узнал только после её звонка Серёге. Так что наши дети обманули нас всех, получается.              — Видимо, так, — нахмурился Гаус, думая, что идея Серёжи с ремнём не такая уж и плохая.              Ладно, он всё же утрировал. Переживал же.              Спустя полчаса проверок и оформлений необходимых документов всех родителей завели в кабинет к участковому уполномоченному полиции, где вдвоём, прижавшись друг к другу, сидели ТёмТёмыч в одной футболке — прохладновато на нынешний ночной московский июнь — и отчего-то мокрая Павла в свитшоте их сына.              — Пап! — Павла подскочила первой и кинулась к Гороху в объятия.              ТёмТёмыч же просто поднял на родителей взгляд — такой испуганный, болезненный и виноватый, что Артём не решился что-либо высказать.              — Тёмушка, ты в порядке? — Шевелев первым подскочил к нему и осторожно взял за руки. — Ты не ранен? Тебе не навредили? Они выбивали из тебя показания? У меня, если что, есть контакты адвоката…              — Всё с ним в порядке, — усмехнулся сотрудник полиции. — Я капитан Дятлов…              Губы ТёмТёмыча на секунду дёрнулись в усмешке. Гаус расслабился: ага, сын с трудом удержался от любимого каламбура «капитан кого?», а раз он ему пришёл в голову даже в таком нервном состоянии, значит, всё было в относительном порядке.              — Что вообще с ребятами произошло? — поинтересовался Артём, в то время пока Серёжа обеспокоенно осматривал сына, а Горох вместе с Сапёром обнимали дочку.              — А вы это у них спросите, — фыркнул капитан, складывая руки на груди. — Я всё понимаю, молодо да зелено, но зачем же такой чепухой заниматься? Тем более, ещё и под камерами! Что за молодёжь пошла…              — Мы не знали, что там камеры, — заявила Павла, чем обратила на себя внимание обоих пар родителей.              Мысленно Гаус выдохнул: судя по относительному спокойствию участкового, приключения детей находились исключительно в административно-правовом поле, а значит, максимум, что ждало — это штраф и постановка Павлы и Тёмы на учёт по делам несовершеннолетних. Что, впрочем, тоже не особо радовало, но явно лучше придуманного мнительным Серёжей убийства по неосторожности.              — Можно подумать, что если бы камер не было, то угонять можно! — усмехнулся Дятлов. — Павла Сергеевна, ну вы даёте! Так и кто из вас был зачинщиком?              — Я был, — выпалил Артём, поднимая взгляд. — Пашку не трогайте, она просто за компанию была.              — Ага, щаз-з! — фыркнула Павла и развернулась к участковому. — То, что я — девчонка, не значит, что меня надо всеми правдами и неправдами защищать и отгораживать. Мы вдвоём придумали и решили.              — Так что решили? — с недоумением спросил Сапёр.              — А вы идите сюда и полюбуйтесь на своих милых и очаровательных детишек, — усмехнулся Дятлов и развернул к ним монитор своего компьютера.              В течение пяти минут родители наблюдали, как их чады с искренним смехом и восторгом… пытались отвязать катамаран от берега Москвы-реки.              Звука, к сожалению, не было, но по весёлым лицам становилось очевидно: азарт в ребятах взыграл не на шутку. На экране Павла первой залезла в катамаран, в то время как Тёма, чуть было не навернувшись, пытался отцепить причальный конец. Несколько раз Павла его дёргала и парень падал навзничь, словно пытался спрятаться от людей где-то на берегу.              Когда наконец у Тёмы всё получилось, он со всего маху прыгнул на катамаран и в итоге тот накренился и каким-то немыслимым чудом не перевернулся… Вот только Павла не удержалась и со всего маху рухнула в воду. Тёма мигом ринулся на другой край катамарана и с трудом, но всё-таки вытащил боевую подругу. Внимательно осмотрев её, что-то обговорив и, видимо, убедившись, что с ней всё в порядке, Тёмыч снял с себя свитшот и напялил на девушку — видимо, дабы та не замёрзла в своей одежде. Они довольно долго что-то обсуждали, хохотали и жестикулировали, но потом резко повернули головы налево — явно обратив внимание на какие-то звуки.              Следующее действо заняло буквально какие-то секунды: Тёма и Павла мигом уселись на места в катамаране, и парень, схватив руль, начал выводить катамаран с места стоянки. Крутя педали, ребята лихо ринулись прочь из зоны видимости камер наблюдения, в то время как за ними на другом катамаране — уже с мотором — кинулись местные сотрудники полиции.       — …поймали мы этих воришек-беглецов спустя минут десять их прогулки, — рассказал Дятлов. — Глупые, ой, глупые… Аренда катамарана стоит всего тысячу рублей, уж наскрести явно бы смогли! Или вам было интереснее его угнать?              Само собой, именно угнать — это Гаус и сам прекрасно понимал, как только увидел на изображении с камер катамаран.              — Подождите, пожалуйста, — Артём с трудом сдерживался от смеха. — Тёма, ты мне звонил с таким испуганным голосом, что мы подумали, что ты вообще убил кого-то, расчленил и сожрал!              Сын поднял голову и смотрел с искренним возмущением:              — Это вот такого вы обо мне мнения?! Серьёзно?! Вырастили каннибала?! Ну а вообще… Это ваши проблемы. Ваше воспитание, вот теперь и терпите.              Он отвернулся в якобы гордой обиде, но Артём прекрасно видел по его дёргающейся левой ноге и нервно потираемых об одежду пальцев, что на самом деле он солидно так волновался и скрывал это за шутками.              Шевелев резко сжал руки в кулаки и прошептал сыну, чтобы услышали только оба его Артёма:       — Мы дома с тобой поговорим. Я тобой разочарован.              Горох же хихикал вместе с Гаусом, обнимая Павлу, и о чём-то втихую переговаривался с Сапёром, а потом повернулся к Тёме и уже в открытую спросил:              — То есть, вы… на полном серьёзе… Угнали, блять, катамаран?! Слушайте, я хотя бы трактор угонял, а вы… ну как-то слишком мелко. На дело с вами вот вообще нельзя идти.              Мысленно Гаус поддерживал относительно спокойное отношение к этому вопросу Гороха. В конце концов, кто в молодости не хулиганил?.. Да и он на месте сына сделал бы то же самое, если честно. И Серёжа тоже — хоть и никогда бы в этом не признался.              — Мальчишка у вас, конечно, заботливый: как только попались, пытался её выгородить, мол, её не трогайте и вообще, она сюда не хотела. Но ясное дело, что тут преступный сговор! — хмыкнул Дятлов. — Так что тут уже дело серьёзное!              — А каким образом ребята и мы, как родители, можем искупить вину и расписаться в том, что неправильно их воспитали, но теперь-то возьмёмся за ум? — поинтересовался Горох вкрадчивым голосом.              Дятлов тяжело вздохнул.       

***

      …Домой ТёмТёмыч ехал необычно молчаливым. Неожиданно тихим оказался и Серёжа, который только смотрел на утреннюю Москву, озарявшуюся задребежившим рассветом, и нервно кусал губы.              Зато стоило им зайти домой — так Шевелев словно сорвался с цепи и устроил успокоившемуся было Тёме настоящий разбор полётов:              — У меня просто слов нет! Ты весь в своего отца пошёл! Тот почти в твоём возрасте умудрился на военный объект с палаткой залезть, тоже оборзевший!.. Это ж надо было додуматься!              — Я случайно! — возмутился Гаус. — И вообще, слушай, всё же хорошо закончилось…              — Хорошо?! — взбеленился Серёжа. — Да им повезло, что у них до этого не было приводов в полицию и капитан оказался не придирчивым и отпустил их восвояси, а если бы нет? Артём Артёмович, ты вообще понимаешь, что мог себе испортить всю жизнь, потому что с учётом у тебя проблем бы было на всю оставшуюся жизни, любая проверка — и всё! Ты хочешь сразу запороть себе всё будущее? Вперёд и с песней, что уж там!              Этого выдерживать Артём уже не мог.       — Серёг! — резко крикнул Гаус. — Перебор, блять. Реально перебор.              В минуты своих отчитываний Шевелев иногда действительно перегибал палку, и этот раз — явно один из них. Тем более учитывая, какой болезненный и обиженный взгляд на него поднял их Тёмкин.              — Вот поэтому я и хотел, чтобы меня забрал папа Артём, — буркнул Тёма. — Да, я накосячил. Попался ещё, к тому же. Признаю, виноват, и прошу за это прощения. Но папа Артём бы так сильно орать не стал. Всё уже случилось, произошло, зачем сейчас поднимать всё это, истерику устраивать? Будто я сам не понял свою ошибку, ага, — парень скинул кроссовки и отошёл к комнате. — Мы просто хотели немного покататься и вернули бы всё обратно, мы с Пашкой хулиганы, а не воры. Просто хотели поприкалываться и всё. И вообще… «Мог себе испортить всю жизнь с учётом…», — Тёма аж скривился после пародии на отца. — Такое ощущение, что тебе на меня абсолютно посрать, лишь бы я был идеальной картинкой. Так вот, смирись с тем, что сын у тебя — херня полная по твоим критериям. И знаешь, что? Другим я быть не собираюсь. Лучше я буду самим собой!              С этими словами Тёмыч заскочил в комнату и так резко хлопнул дверью, что со стены посыпалась штукатурка.              В квартире воцарилось гробовое молчание.              — …ну, во всяком случае, я рад, что у него есть своё мнение, — выдохнул Артём. — Серёж…              Шевелев махнул рукой и весь словно сжался. Артём прекрасно понимал, что это значило: Серёжа закрылся в своём панцире и будет прятаться ото всех.              — Серёжа… — прошептал Гаус и обнял его со спины. — Сер…              Тот попытался было вырваться из объятий, но Артём сжал его сильнее, стараясь укрыть собой, но не сделать при этом больно, просто показать: я здесь, я рядом, со мной ты можешь себя отпустить.              Иногда этот способ работал, но в этот раз Серёжа просто словно сдался, и так и остался стоять в плену его рук как-то скукожившись, Артём очень чётко чувствовал напряжённое тело и попытки Шевелева удержать над ним контроль.       — Серый… Тёмыч виноват, не спорю. Очень виноват. И он за это ещё получит. Попасть в мил… полицию — дело хреновое и ты прав, что его могли поставить на учёт. Но не всё так уж страшно. Это ж в какие госорганы Тёмка должен захотеть попасть, чтобы его там с головы до ног проверяли и отказали в работе из-за подросткового учёта? Вряд ли пойдёт, мы оба с тобой это понимаем. А в остальном — это просто небольшая проблема, которая решаема.              — Он теперь считает себя неудачным ребёнком? Из-за тех слов, что я сказал? — убитым голосом произнёс Серёжа. — Он же про «херню полную» не просто от балды ляпнул…              Артём вздохнул.              — Думаю, что вряд ли считает. Всё-таки у него, на удивление, адекватная самооценка, что в нашей семье — невиданная редкость, — хмыкнул Гаус и поцеловал Шевелева в затылок. — Просто он перенервничал и сорвался. Он же там сидел сколько времени, пока нас ждал, боялся. И при нас тоже, и пока домой ехали… Тормоза сдали, вот и всё. Вы ж как две капли воды похожи в этом, Серёж… — Артём чуть расслабил объятия, но погладил его по боку и животу. — Ты же тоже за него разволновался очень сильно. Настолько, что квартиру был готов продать ради сына. И у тебя тормоза сдали. Днём вас помирю, только прошу тебя, не надо больше про учёт говорить ему. Для него вся эта ситуация стала хорошим опытом. Будет теперь знать, что за любой поступок придётся нести ответственность, и будет осторожнее.              — Ты думаешь?              — Во всяком случае, катамараны больше угонять точно не будет. Надеюсь, тракторы тоже: ещё не хватало, чтобы он от Гороха всякой дичи научился.              Серёжа тяжело вздохнул и развернулся в объятиях Артёма.              — Пойдёшь к нему? К Тёме?              Тот кивнул.              — Надо бы успокоить немного. Он правда перепугался.              — Я его таким давно не видел, — встревоженно произнёс Шевелев. — Сходи, пожалуйста. Угу?              «Потому что меня он явно выгонит из комнаты», — невысказанной болью нависла над ними ясная правда. Артём понимал: так бы и случилось, но и Серёжу одного со своими мыслями он оставлять опасался.              — Постарайся успокоиться немного. Я скоро приду. Хорошо? — Артём оставил легкий поцелуй у него на носу. — Ложись пока.              Шевелев махнул рукой и отправился в комнату, тихонько прикрывая дверь. Тяжело вздохнув и морально приготовившись к любой реакции, Артём подошёл к комнате сына и тихонько постучал в дверь.              — Тёмушка, это я. Можно?              Слишком долгим было молчание, и Гаус уже решил, что сын разобиделся и на него, и на весь белый свет (а, может, всё же смог заснуть), но в тишине вдруг раздалось заглушенное: «Можно».              Артём осторожно приоткрыл дверь и зашёл в комнату. Сын лежал на кровати, не раздевшись и отвернувшись к стене. Тихой поступью Гаус подошёл к нему, сел на край кровати и положил руку ему на спину в жесте поддержки.              — Тём… Ты как?              — Лучше не бывает, — пробурчал парень, по-прежнему не двигаясь никак.              Что ж, такая реакция предсказуема.              — Папа… Он не прав. Его реакция, на мой взгляд, несоразмерна твоему проступку. Он сам это уже понял, — Гаус поджал губы. — Да, ты натворил дел, но кто не совершал глупости в твоём возрасте? У всех так. У папы Серёжи тоже. Он просто изображает из себя самого разумного.              — Разумность и наша семья — понятия несовместимые, — фыркнул Тёма с улыбкой в голосе, и на сердце Гауса стало немного легче: сын уже расслаблялся.              — Ну что ты уж так… Вот дядя Серёжа Матвиенко говорил же, что ты в нашей семье — самый разумный человек, — вспомнил Артём, чем вызвал у сына смех.              — Ага, он потом кричал, что забирает свои слова назад, когда я на его машине въехал в столб, — фыркнул ТёмТёмыч.              — Сам виноват: кто даёт двенадцатилетнему ребёнку сесть за руль автомобиля, ещё и когда это дитё понятия не имеет, как водить?              О, да, эта потрясающая история всплывала при каждой встрече ТёмТёмыча с Матвиенко. Впрочем, тот не особо-то и обижался, сам прекрасно знал, что виноват. Да и не ругался, просто подшучивал. Даже деньги от Гауса за ремонт автомобиля отказался брать, в какой-то момент даже заорав, что сдаст их Шевелеву и придумает, что Тёмкин сам украл машину, если Артём не прекратит.              К слову, он узнал об этой истории с машиной только два года спустя и устроил «веселую жизнь» всем её участникам. Включая Матвиенко.              — Пап, мы же с Пашкой не думали, что всё так получится, — вздохнул Тёма и развернулся к отцу. — Просто решили по приколу попробовать покататься. Мы бы вернули потом этот чёртов катамаран.              — Я знаю, — Гаус кивнул. — И всё прекрасно понимаю. Даже ругать тебя не буду: наказание в виде попадания в полицию тебя само нашло. Думаю, ты всё прекрасно и без меня понял.              Тёмыч что-то буркнул себе под нос, после чего всё-таки поднялся и уселся вплотную к отцу, положив голову ему на плечо. Гаус мягко приобнял сына.              — И папа Серёжа сказал плохие слова. На самом деле он так не считает. Просто… он тебя очень сильно любит и хочет для своего сына всего самого лучшего. Но не всегда здоровым способом это выражает.              — Да я знаю, бать, — Тёма усмехнулся. — Я просто… перепугался, когда нас поймали, на нервах был. А тут он потом… Ну я и психанул в ответ на его слова. Сорвался вслед за ним. А на него я обижаюсь, но несильно. Знаю, что он просто… вот такой. Слишком нянька порой, которая забывает, что я так-то уже взрослый лоб с него ростом. А ещё, знаешь… — парень задумался. — Я вот часто шучу, что я приёмный, но… Даже если бы вдруг оказалось, что вы мне не родные отцы, я бы всё равно всегда выбрал вас.              Не говоря ни слова, Артём крепко обнял сына, прижимая к себе и внутренне радуясь. Они с Серёжей явно не идеальны в воспитании, но знать, что ребёнок всё равно их настолько любит и ценит — это высшая благодарность.              Эти слова стоили тяжести беременности, мук родов, бессонных ночей и переживаний. Всего стоили.              — Лучшего сына мы и пожелать не могли, — прошептал Гаус, пытаясь утихомирить бешено стучащее в радости сердце.              — Да ты погоди, может, вы мне ещё брата сделаете, — фыркнул ТёмТёмыч, обнимая отца.              — Чур рожаю не я! — сразу заявил Гаус, и Тёма засмеялся.              За дверью раздался шорох, и через пару секунд она отворилась, открывая взор на Шевелева, несущего в руках поднос с двумя кружками чая и дымящимися… судя по всему, драниками. Когда только успел?              В гробовом молчании Серёжа поставил поднос на столик рядом с кроватью Тёмы и собрался было уйти, как сын ухватил того за руку и внаглую усадил по другую сторону от себя. Шевелев ничего не сказал, но его взгляд — несколько виноватый, смущённый и напряжённый — говорил всё за себя. В таких ситуациях и слова не требовались.              Каждый в их семье извинялся весьма своеобразно.              Артём мог извиниться, но только тогда, когда сам осознавал свою вину в тех или иных проступках.              ТёмТёмыч просил прощения временами — и пусть не всегда искренне, порой и просто ради своих целей. Но и признавать свои ошибки он мог.              У Серёжи же всегда с этим были большие проблемы. Он редко когда мог словами попросить прощения, поэтому его извинения, поддержка и благодарность всегда выражались в конкретных делах. Приготовить что-нибудь вкусное, сделать чай, укрыть одеялом — это не просто действия, в них он отображал свою любовь, признательность… и безмолвную просьбу простить — в том числе.              — Спасибо, пап, — прошептал сын и взял обоих родителей за руки. — Вкусно пахнет.              — Я думал, ты в нашей комнате засел, — немного удивился Артём.              — Ага, с вами засядешь, — пробубнил Серёжа. — Полуночничаете тут, ничего не ели уже хрен знает сколько, и вообще…              — И мы тоже тебя любим, — безапелляционно заявил Тёмыч, заставляя Серёжу замолчать в своих возмущениях и взволнованно посмотреть на сына. — Пап… Прости, пожалуйста, — вдруг более серьёзным тоном сказал он. — Очень большое пожалуйста. Прости, что заставил волноваться, совершил… не самый адекватный поступок и что… вообще всё так случилось. И за крик мой прости.              Слова Тёмы звучали более чем искренне — Гаус это прекрасно чувствовал.              Серёжа резко вздохнул и, отпуская руку сына, вдруг крепко прижал его к себе и обнял, укутывая в кокон своих рук. Артём мягко улыбался, глядя на эту трепетную картину, и сам немного успокаивался. Шевелев приоткрыл глаза, и Гаус увидел в них волнение вперемешку с щемящей нежностью — удивительно-притягательный взгляд, которым Шевелев одаривал только свою семью. И его Артёмы это очень ценили.       — Прости, — так тихо, робко прошептал Серёжа, чем окончательно шокировал Гауса. — Прости, пожалуйста.              Не понаслышке Артём знал: для Шевелева произнести такие слова — фактически невыполнимая задача, что-то вроде гипотезы Римана. И он смог…       — Ты самый лучший ребёнок, которого только можно представить. И я рад, что ты не идеальный. С идеальным было бы ужасно скучно, — продолжил он.              — Спасибо, пап… — чуть сдавленно произнёс Тёма. — А ещё когда бы вы полюбовались кражей катамарана?              Гаус не выдержал и усмехнулся.              — Тём, давай в следующий раз как-то аккуратнее преступления устраивай, что ли. Под камерами выкрал катамаран, ну что это? Разве я тебя этому учил?              Следом раздался возмущённый голос Шевелева.              — Так, ты его ещё и хулиганить учишь? Действительно, в кого это Тёма любит вытворить что-нибудь этакое?              — В нас обоих, — прыснул со смеху Гаус. — И не смей отрицать!              Серёжа пристально и с наигранным недовольством смотрел в сторону мужа.              — Даже то, что ты, Тёма, так похож на нас даже в хулиганстве и приколах, не отменяет того, что ты теперь месяц моешь посуду, — теперь спокойно ответил Серёжа с робкой улыбкой. — Я же должен как отец пожурить тебя и дать тебе наказание, чтобы ты осознал, что за каждым действием лежит ответственность за него?              ТёмТёмыч возмутился — впрочем, из объятий отца никуда при этом не выскочил:              — А посудомоечная машинка нам для чего? А вообще, я так-то всё и без того понял. Когда нас с Пашкой в машину полицейскую засадили, я перепугался до усрачки.              — Посудомоечная машинка сломана, — вдруг высказал Серёжа и усмехнулся.              — В смысле? — Артём аж подскочил. — Ещё вечером работала.              Шевелев слишком быстро увёл взгляд в сторону, и Гаус захихикал.              Ага, небось как раз сейчас всё перестало работать. Аккурат тогда, когда педантичный в плане уборки Серёжа после готовки отправил посуду в машинку.              — Пап… — протянул Тёма. — Ты же всё сломал и просто хочешь выехать за счёт меня, да?              Гаус чудом сдержался, когда увидел отведённый в сторону взгляд мужа. Вот же хитрец!              — Не понимаю, о чём ты, — фыркнул Шевелев и, чуть ослабив объятия, погладил Тёму по голове. — Посуда в любом случае за тобой.              — А если я машинку починю?              — Чтобы коротнуло, как в прошлый раз?              — Да я в этот раз технику отключу! — усмехнулся Тёма. — Ну папа! Отец! Ну блин!              — Ты настолько не хочешь мыть посуду? — с улыбкой удивился Серёжа. — Но придётся. Это воспитательный элемент, сынок.              — Я искренне не понимаю, как связаны мытьё посуды и угнанный катамаран, — Тёма закатил глаза. — Но я полагаю, что мне лучше согласиться с мытьём посуды, пока ты что интереснее не придумал.              — Как здорово, что ты такой понятливый, — самодовольно заявил Шевелев. — Но вообще, ты никогда не думаешь о последствиях своих поступков, Тёмыч. В первый раз настолько серьёзно всё получилось, но ведь не первый раз хулиганство устраиваешь откровенное. Уж если решаешь что-то вытворить — так продумай весь план так, чтобы не попасться.              От слов Серёги хотелось аж присвистнуть. Ещё полчаса назад он готов был рвать и метать, а теперь учит сына косячить грамотно?              — Тёма, ты же понимаешь, что попадание в полицию действительно могло повлиять на твою жизнь? Не на всю, но… до восемнадцатилетия так уж точно. Вот тебе оно нужно, морока вся эта? И вообще, хоть бы папу Артёма пожалел, он всё для тебя делает…              — Так! — сразу возмутился Гаус. — Ты меня-то сюда не приплетай! Тём, ты всё правильно сделал, вдруг что — звони родителям. Мы за тебя отвечаем.              — Само собой, надо нам звонить. Но всё же думать о последствиях своих поступков, — заключил Серёжа. — И вообще, ешьте драники, я что, зря их готовил?              Тёмыч вскочил с кровати и подтащил поднос ближе к ним, после чего первый же схватил вилку и насадил сразу два драника.              — Надеюсь, ты туда яд не впрыснул в отместку за моё плохое поведение, — он надкусил один и начал жевать. — А то я тут очень некрасиво скрючусь на полу и буду плеваться в тебя слюнями и пеной.              Серёжа наигранно тяжело вздохнул и отставил тарелку в сторону.              — Взял и испортил весь сюрприз.              — Предпочту поддержать своего сына в слюнях и пене, — хмыкнул Артём и стащил пару драников себе. — И ты слишком вкусно готовишь, чтобы я отказывался. Даже учитывая яд.              Серёжа сразу весь смутился и отвёл взгляд в сторону, пробурчав что-то «да хватит уже». Столько лет прошло, и вроде как Шевелев понял, что его любили, но всё равно иногда некоторый страх принимать комплименты вылезал. Особенно после сильных переживаний — как в этот момент.              — Соглашусь, пап, драники бомбические, — согласился Тёма и схватил себе кружку с чаем. — И ты ешь давай. Только попробуй сказать, что не голодный. Я заставлю папу кормить тебя с вилочки, как меня мелкого, когда я упрямствовал.              — Вы невыносимые, — Серёжа закатил глаза, но всё-таки утащил себе драник.              — Бать, ну так одна семья, — Тёмыч пожал плечами. — Мы все невыносимые. И этим хороши.              С этой фразой сложно было не согласиться.              — Ладно, так уж и быть, я буду мыть посуду, — произнёс Тёма и вдруг тяжело выдохнул. — Только я должен вам кое в чём признаться. Я только сейчас понял одну… не очень приятную вещь. Но обещайте, что не будете меня ругать за этот проступок. Ведь я сам признаюсь и тоже уже всё осознал.              Родители сразу встревоженно переглянулись, Артём чувствовал, как его сердце начало бешено колотиться. Верна фраза о том, что маленькие детки — это маленькие бедки, а большие детки… С наступлением у Тёмы подросткового возраста Гаус всё больше убеждался, что всё это — и есть правда.              — Артём Артёмович, ты нас до инфаркта решил довести? — выпалил Серёжа, хмурясь. — Так, давай, колись.              Тёмыч прикрыл глаза, выдохнул, собираясь с мыслями, и выпалил как на духу:              — На самом деле это второй катамаран, который мы угнали. Был ещё первый на другом берегу, и мы его случайно потопили, когда врезались в какой-то мраморный блок на одной из стоянок. Мы тогда успели не рухнуть в воду и вылезли кое-как на берег. Быстро удрали, нас с Пашкой тогда не увидели, но… Получается, раз мы с Пашкой попали на камеры наблюдения во второй раз, значит, видеонаблюдение есть и на первой стоянке, где мы разбили и потопили катамаран…              Артём говорил, что Серёжа, ругаясь на Тёму, допустил перебор во фразах? Забудьте. Забудьте всё, что говорил Гаус. Как и то, что он искренне пытался быть адекватным родителем.              — Тёма, ну ёб твою мать!..              Посудомоечную машину Артём специально не чинил ещё полгода. Как и сократил карманные деньги для сына в половину — кстати, по примеру Серёги Гороха.              В конце концов, Тёма и Пашка должны были как-то оплачивать штраф и новый, блять, катамаран.