magic city

Пять лет спустя. Начало мая в этом году прохладное и ветреное — вроде терпимо, а вроде после затянувшейся зимы хотелось тепла. На плите тихо шумит турка, разбавляя свежесть раннего рассвета ароматом вьетнамского кофе. Голубин-старший, в одних лишь пижамных штанах, опирается локтями на столешницу и с закрытыми глазами «насилует» лицо руками, пытаясь проснуться. Сон уже не идёт, но и бодрым он себя не чувствует совсем — за столько лет должен был привыкнуть, что нервная система теперь постоянно напряжена и направлена на то, чтобы моментально среагировать, если потребуется. Думает, что нужно побриться — щетина колет, а кое-кому это не нравится. У него самого дел не так много, однако это не отменяет остальных обязательств вроде того, чтобы закинуть ребенка в садик, и заехать на неофициальный рабочий бранч с мальчишкой лет восемнадцати, которого не так давно взял под своё крыло, увидев потенциал. На кухонном столе лежат таблетки Лизы, и каждый раз, когда взгляд Глеба падает на них, внутри стягивается жгут. Он отгоняет от себя воспоминания прошлых нескольких лет, хотя прекрасно понимает, что за жизнь не забудет того, что случалось. Поздний вечер. Задержавшись случайно, Глеб почти бежал в квартиру — не зря. Крохотный сын сопел в кроватке, а из их спальни доносились странные хрипящие звуки. Там — Шатохина. Лежала на полу, пена в уголках рта. Рядом пустой блистер сильных седативных. Глеб орал, хотя нельзя было пугать сына, но он тогда не контролировал себя. Потом — скорая. Больница. Мужчина наливает кофе в две чашки, зная, что Лиза скоро должна тоже проснуться. Проходит тихим шагом до приоткрытой комнаты детской — там мягкий свет ночника, стены в первых корявых рисунках супергероев, разбросанные фигурки по полу, на одну из которых Голубин обязательно наступает, когда приходит будить. Сын свалил во сне одеяло, спит в задранной до живота пижамке с котятами и огромным плюшевым динозавром подмышкой. Иногда Глебу кажется, что он мог бы стоять в дверях этого отдельного маленького мира, где взрослым не место, целую вечность, и всё равно не надоело бы. Он всегда знал, что свои дети это нечто особенное и любовь к ним сложно выразить словами, сложно не оправдывать их каждую оплошность или шалость, но его сын… — Тоже любоваться пришла? — еле слышно спрашивает, когда ловит шорох слева — Лиза. Она сонно кивает. — Не могу отказать себе в этом удовольствии, — отвечает и становится рядом с мужчиной, когда он слегка двигается, освобождая место. С приобретённой материнством нежностью девушка приобнимает его, касается губами виска Глеба. — Иногда смотрю на него, и кажется, будто совсем не участвовала… при создании. — О, ну конечно. Ты ему всё самое главное дала, а я так, — он дергает плечом, переводя глаза на Лизу, — лицом занялся. Реанимация. Резкий свет. Запах хлорки. На руках маленький комочек, который ещё ничего не понимал. У Глеба — сердце разорвалось на куски, он вжимался лицом в сына и молился в полголоса: — Родная… только не уходи… не оставляй нас, пожалуйста… — Мам? — мальчик сонно трёт глазки, громко зевая. Лиза подходит ближе первая, а Голубин наблюдает за ними. — Доброе утро, цыплёнок, — она весело треплет светлые, на свету словно прозрачные волосы — наследство от отца. — Встаёшь? Ребёнок протестующе мычит и, едва не упав с кровати, утыкается лицом в живот девушки и крепко обнимает: — Не хочу в садик. — Кирилл Глебович, что ж Вы маму расстраиваете? — нарочито серьезно спрашивает Голубин, когда приближается к семье и берет на руки сына. — М? Ты чего это не хочешь? — Я хочу с мамой! Тихо капала жидкость в капельнице. Пищали какие-то приборы, а голос врача Глеб слышал как из-под воды: — … Тяжёлая послеродовая депрессия. Не думайте, что в этом есть Ваша вина или вина Вашей жены, — женщина прокашлялась, пытаясь сохранить профессиональное лицо, но взгляд на мужчину, который неотрывно глядел только на девушку без сознания, лицо которой было настолько умиротворённым, что будто мёртвое, заставлял скукожиться. — Это лечится, но могут пройти годы… — С мамой? А че не с папой? — театрально обиженным голосом интересуется Глеб. Сын фыркает в его плечо, обвивая ручками, как коала. — Мама вкусно пахнет… Лиза обескуражено выдыхает и обнимает их обоих, вжимаясь губами в бархатистую кожу на щеке Кирилла. — Ты ж мой хороший, — шепчет и Глеб видит, как в уголках уставших карих глаз собираются мелкие морщинки. Она заправляет прядь непослушных волос за крохотное ушко. Мальчик тут же с улыбкой протягивает руки к маме и отец не сопротивляется, передавая его в истончившиеся, но всё такие же крепкие руки. Девушка светится изнутри, глядя на сына, но всё равно Голубин знает, что за этим прячется очень старая боль. Он зашел в детскую потому, что слишком много времени прошло с её «пойду успокою», а сын продолжал разрываться от крика. Пятимесячный малыш в своей кроватке, весь красный и в слезах, а на полу рядом — Шатохина. Руки прижала к ушам, пальцы сжались с такой силой, что костяшки побелели. Глеб первым делом схватил сына, начав укачивать, и почти рухнул на колени перед женой: — Тебе плохо? Что такое? — Я не могу это слушать… — прошептала, а в голосе и взгляде пустота, в которой можно пропасть. — Глеб, я не могу уже… я не… я не знаю, я не мать, я не хочу его видеть… — Ты болеешь, — перебил парень, стараясь не выдать, как больно каждый раз слышать это. Она качнула головой. — Нет. Он громкий и… просто заткни его, пожалуйста… Утренняя суета заполоняет кухню. На телевизоре мультики, Глеб собирает малыша, пытаясь уговорить надеть одинаковую пару носков, но в итоге соглашается и на то, что они могут быть разными — какая разница, если ноги в тепле? Лиза делает завтрак, иногда поглядывает на своих парней и внутри поднимается гордость. Но было и по-другому. Когда, спустя мучительные часы, сложившиеся чуть ли не в целые сутки, Кирилл появился на свет и его дали в руки, Шатохина почувствовала… ничего. Ни любви, ни обожания, только тихое облегчение, потому что наконец отмучилась. Спустя два года, когда она уже вышла в стойкий рецидив депрессии, было ощущение, будто она впервые действительно видится с собственным сыном. И чем старше он становился, тем сильнее её разрывало — от сильной любви к нему и глубокой ненависти к себе. За то, что не могла любить с первого его вдоха, что пыталась исчезнуть из их с Глебом жизни, уснуть вечным сном, лишь бы не просыпаться каждое утро. Помнит, как иногда смотрела на него и в голове проносились страшные мысли: если я его уроню, он замолчит? может, если бы он не появлялся вовсе, у них было бы всё хорошо? у неё всё было бы прекрасно? При всём при этом сам мальчик с самого начала рвался к матери так, как утопающий к кислороду. Когда она рыдала, кормя грудью и умоляя медсестёр забрать, малыш улыбался и прижимался к её плечу. Когда она просила Глеба убрать его, потому что Лизе не хотелось его даже трогать, Кирюша сопротивлялся до последнего. Сейчас, вспоминая, каким он был маленьким, беззащитным, крохотным человечком, которому требовалась лишь мама рядом, а она не могла дать даже этого, ибо не чувствовала никакой привязанности и любви, она хочет выть. Понимает, что эти драгоценные мгновения уже никогда не повторятся, что это было только раз, а она помнит только как плакала, как Глеб смотрел на неё словно и сам перестал верить, что её состояние временное, и как она вгрызалась в шанс выкарабкаться зубами без веры. Однако и сама она, и Глеб видят — Кирилл любит её больше всего на свете. Детской, безоговорочной любовью, как единственно важную во Вселенной, и Лиза чувствует, что не заслуживает и сотой доли этого. Не понимает, как ей вообще принять это после всего, что было, после мыслей, которые ей нашёптывала болезнь, а теперь вспоминать боязно. Перед второй госпитализацией случилось то самое затишье перед бурей. Глеб видел, что лезвий в коробочке оставалось меньше, чем должно, но не придавал значения — это было последнее о чём он думал. Состояние Лизы выровнялось, она начала брать сына на руки, иногда заходила не просто окинуть взглядом и проверить, а поболтать и послушать детский лепет в ответ, сидела в детской дольше, чем «надо». Глебу казалось, что они прорвались. До одной ночи, когда он проснулся и не обнаружил рядом Лизу — внутри сразу включилась тревога. Не помнил, как оказался в ванной, только обрывки. Лезвие в руке. Красные полосы. Алая струйка в раковине. Помнил, как он сначала задохнулся словами, потом заплакал — не намеренно, просто мозг не выдержал увиденного. Помнил свой голос без цвета: — Маленькая, блять… девочка моя, ты что с собой… Он перехватил ее ладони и лезвие свободно упало. Страшнее всего оказался взгляд Лизы — та самая пустота, которую он так боялся увидеть снова. — Прости, пожалуйста. Так… легче, правда. Немного легче. Это только сегодня, клянусь… Она соврала. Глеб даже не осознавал, что то, что она перестала ходить тогда в шортах — не совпадение. Ляжки покрывали тонкие шрамы, тогда розовато-фиолетовые, теперь уже совсем затянувшиеся, белые. Ему до сих пор тяжело смотреть на них, вспоминать ту безысходность и убийственное осознание в момент, когда он впервые застал её за самоповреждением — он же правда сломал ей жизнь. Полосы на руках она перестала скрывать только год назад. Кирилл говорит, что у мамы «супергеройская метка», потому что они плотно покрывают тонкую кожу от локтей до запястий. Лиза тогда гладит его по голове и глотает слёзы, понимая, что однажды он всё поймет, лет в тринадцать, когда ещё раз посмотрит на руки, которые его обнимали каждый день, спросит. И ей придётся отвечать. — Родная, пожалуйста, говори мне, когда тебе плохо. Я боюсь, что когда-то просто… — Глеб замер на полуслове, пряча лицо в ладони. Лиза молча плакала, глядя в окно. Третий раз в больнице — слишком глубоко порезалась. Второй раз она просто глотала водку ночью, прекрасно зная, что с её антидепрессантами алкоголь категорически противопоказан. Знала, что возможен летальный исход. И вот, она снова тут — те же капельницы, тихий электронный писк и замотанная бинтами рука. — Мне всё время хуёво. И тебе хуёво из-за меня. И Кирюше… — голова обессилено уткнулась в подушку. — Господи, он заслуживает нормальную мать. Добрую, любящую… — Ты и есть добрая, любящая. Я знаю, блять, что ты такая, — сквозь зубы процедил мужчина, сжимая ладонь жены. — Мы справимся, клянусь. Она ничего не ответила. С рождением Кирилла, спустя всего пару месяцев, Голубин понял — он больше не сможет писать музыку. Многочисленные попытки писать хоть что-то заканчивались тем, что он сидел в их с Лизой спальне, на руках сопел сын, а думал он лишь о том, что любая мысль, выходящая за пределы этих двоих людей, не имела никакого веса в его жизни. Он не хотел петь, не хотел сочинять, музыка больше не была спасением, скорее каким-то совершенно глупым обязательством. Так он и создал собственный лэйбл. Знал, что у него полно опыта и знаний, чтобы их передать, а главное — есть кому. Невозможно переоценить его вклад в развитие русского рэпа, влияние на молодые умы и непосредственно собственную значимость для индустрии. И, как ни удивительно, в этом Голубин нашёл отдушину. Направлять и учить юные таланты оказалось примерно также сложно, как и быть отцом, — сначала кажется, что ты всё-таки идиот и ничего не знаешь, а со временем вопрос «как?» перестаёт возникать. Кириллу было три года и пару месяцев, Лиза возвращалась в жизнь полноценно по меркам её прошлых состояний. Тогда Глеб решил попробовать ещё раз создать что-то своё, но снова потерпел неудачу. Вдохновения не было, тексты казались сухими и высосанными из пальца, а он не мог позволить себе выпустить музыку без души, которая бы не дышала. Примерно тогда же он окончательно смирился, что его муза мертва. Заключение не стало ударом, скорее логическим выводом — свою душу он, как мог, вложил в Лизу. Однажды она сделала то же для него, поэтому Глеб не колебался бы ни минуты, если бы пришлось ещё раз заплатить эту цену. Пока ребёнок уплетает завтрак, мужчина подходит к Лизе из-за спины и кладет руки на плечи, целует лопатку: — Много уроков сегодня? — Трое, лёгкий день, — отвечает, кусая хрустящий тост с ветчиной. — А у тебя как? Много работы? — Да какая работа, — Глеб фыркает, отпивая холодный кофе. — Через пару часов дома буду. — Хорошо, — спокойно кивает, хотя губ касается улыбка — она хотела это услышать. — Тогда вместе за Кирей поедем? — Само собой. Прижимается к её шее, стараясь не задерживаться неприлично долго. Лиза пахнет чем-то немыслимо уютным и домашним, таким, что всегда заставляет его ехать домой как только появляется возможность. Каждый раз, если приходится задержаться, Глеб чувствует себя школьником, который еле высиживает на последнем уроке, ёрзает за партой, только бы уже поскорее свалить домой и поиграть в компьютер. Правда, сейчас мотивация у Голубина куда больше — дома ждут любимая женщина и ребенок, которого она подарила этому миру, выносила через кровь и боль, поэтому у мужчины есть все причины беречь их обоих как зеницу ока. Лиза упирает руку в поясницу, потому что в последнее время начала тянуть. Тело восстановилось после беременности, но некоторые напоминания остались с ней. Наблюдает за Кириллом, как он увлеченно рассказывает Глебу про то, что рассказывали в мультике про динозавров, и слёзы наворачиваются просто потому, что Лиза не может простить себя, пять лет назад, которая думала, что ребёнок станет якорем. Когда она ночью не могла уснуть от того, как сильно малыш пинался внутри, и была уверена, что это просто дьявол. Говорила Глебу, что не выдержит, чтобы он убрал дитё, когда Голубин надеялся, что она чувствует к нему хоть что-то. По факту оказалось, что этот светловолосый мальчик, вихрь, словно сотканный из солнца, это подарок судьбы. Он не просто оказался маленьким ангелочком, который одним лишь своим существованием спасал своих родителей, — у него ещё и до боли знакомые зелёные глаза, которые, кажется, иногда даже смотрят также, как глаза папы — с глубиной и внимательным, нежным чувством. — Мам, мам! — Что, котёнок? — почти мурлычет, подходя в плотную и обнимая сына — от него пахнет молоком, душистым мылом и, кажется, парфюмом Глеба, которым иногда втихаря пшикается. — А мы вечером порисуем? — поворачивается на стуле и утыкается личиком в маму. — Са… са-ку-ру! — Какой ты молодец у меня, помнишь всё, — с тихой гордостью шепчет и поднимает сына на руки. Кирилл вжимается в неё так, как если бы боялся отпустить. — Обязательно порисуем, и папу заставим. — Ура! — беззубо улыбается и ладошки ложатся на щёки Лизы. Ребёнок тянется и, копируя жест самой мамы, целует её в нос. — Я тебя так люблю, мамулечка. Очень-очень. — И я тебя, солнышко, — девушка расплывается в улыбке, губы касаются тёплого лба. Глеб натягивает темное худи, сбоку наблюдает за ними. В груди расцветает что-то, что нельзя высказать словами. Года три назад он успел подумать, что лучше не станет, что он совершил слишком много непоправимых ошибок, которыми обрёк себя и свою семью на тяжёлую и несчастную жизнь. Распирает гордость за Лизу, которая смогла, которая стала прекрасной матерью, пусть и сама каждый день думает, что делает недостаточно — вслух не говорит, но Глеб видит это по её глазам. Знает, что девушка считает себя недостойной такой сильной и абсолютно принимающей любви от сына, потому что винит себя. Мужчина же думает, что если кто виноват, то только он. Если бы не то, в каком состоянии она тогда, чуть больше пяти лет назад, оказалась из-за него, могло быть иначе. Но Шатохина словно и забыла, почему и когда внутри замкнуло бесповоротно, и теперь живёт тихой благодарностью за то, что Глеб не ушёл. Что выдержал её, когда она всеми силами хотела уйти из этой жизни, и параллельно растил сына. Тихая ночь. Лиза лежала у стены, отвернутая, плечи дрожали от тихих всхлипов. Глеб на краю кровати, внимательно следил за тем, как сын обхватывал совсем миниатюрными пальчиками бутылочку и жадно пил молоко, которое не могла дать мать. Когда он доел, Голубин протянул свободную ладонь к жене, почти невесомо сжал предплечье, от чего она дёрнулась: — Я хочу умереть. Я просто бестолковое существо, Глеб… — голос утонул в слезах. — Почему ты, блять, тут? Тебе нужна нормальная женщина, ему — мать… — Я тебя люблю, — сквозь ком в горле повторил мужчина. Солёная капля упала на светлую макушку малыша и он издал забавный звук. — И ничего это не изменит, слышишь?.. Когда детский смех стихает в коридоре, Лиза неспешно подходит к окну. Смотрит, как Кирюша весело скачет вокруг папы, который чуть ли не спотыкается через ребенка и лишь чудом ловит баланс. Девушка хихикает и отходит к рабочему столу, начинает перебирать учебники и тетради. Вроде сейчас как раз чудесный момент насладиться тишиной, но в душе тоска. Старается не показывать никогда, что её пугает, когда остаётся наедине с собой и своими мыслями, и не радоваться слишком сильно, когда Голубин возвращается раньше чем обещал. А уж когда привозит Кирюшу из садика, всё внутри поёт. То, что у неё вышло вернуться к японистике, стало неожиданностью даже для самой Голубиной. По началу это был один из крючков в терапии, какое-то занятие, которое должно было отвлечь от материнства и навязчивых мыслей, помочь разгрузиться. Потом она заочно прошла что-то вроде повышения квалификации, годовой курс в университете, заодно восстановила пропуски в знаниях. В итоге где-то между разучиванием названий животных с Кириллом и переводом какой-то манги, больше для практики, чем заработка, пришла к идее, что можно заняться онлайн-репетиторством. Начала с пары учеников в неделю, а сейчас уже могла спокойно вести и до шести уроков в день — просто не хочет забивать этим все сутки. К тому же, они с Глебом как-то негласно пришли к тому, что вся их деятельность стала максимально крутиться вокруг дома, точнее, вокруг сына. Оба прекрасно знают, что у них больше не может быть детей, и от этого вес единственного ребёнка для их жизней становится колоссальным. Хоть и стараются не сделать мальчика избалованным и безотказным, это центр их Вселенной, вокруг которого происходит вся остальная жизнь. Раньше Лиза боялась такого расклада до трясучки, а сейчас и подумать не может, что могло быть иначе. Для неё Кирюша не просто самое ценное создание во всём мире, человечек, которого она жаждет оберегать и защищать, давать ему всё, что сможет, а и главное подтверждение того, что они с Глебом смогли. Конечно, это не совсем семейная идиллия — слишком много было за плечами, и это не прошло бесследно. Это ясно и без слов, а ещё более очевидно, когда Глеб возвращается домой и, дождавшись тихо, пока Лиза закончит с учеником, заходит к ней. Обнимает со спины, долго целует в шею и мягко обхватывает запястье жены. Большой палец с трепетом и огромным уважением гладит шрамы, задерживается на самом глубоком, который чуть не стал последним. Девушка откладывает очки в тонкой золотой оправе, свободную руку наощупь запускает в волосы мужчины. Лицо её слегка отвернуто, поскольку она не хочет лишний раз смотреть на живое доказательство своей боли, ненависти и пустоты. Но для Голубина это совсем о другом. — Ты самая сильная, мышка, — невесомо, спрашивая разрешения, Глеб касается губами запястья. — Я тобой каждый день восхищаюсь. — Ты просто слишком меня любишь, — с нежной обреченностью отвечает Лиза и поднимает глаза на мужа. — Мне стыдно за это… не знаю, как вы меня терпите… — Мы тебя не терпим. Если придется повторять это до самого твоего последнего дня, — Глеб понижает голос, гладит волосы, заправляет одну из её первых седых прядей за ухо, — то буду. По щеке девушки скатывается одна слеза. Их губы встречаются — в поцелуях больше нет той одержимой страсти, зависимой больной любви, что ощущалась раньше. И она не пропала, нет, просто выражается теперь не в громких словах, а действиях. В том, как они подхватывают друг друга по жизни, как ставят своё плечо опорой для другого, без вопросов и колебаний. «Хочу стать твоим кислородом» превратилось в то, как Глеб смотрит — мягко, трепетно, с бесконечным обожанием, гордо и со знанием того, что за свою жизнь и тихое счастье Лиза расплачивалась кровью. «Ты для меня, как героин», стало безмолвной поддержкой, беспредельной верой в то, что делает Голубин, и восхищением; как когда он вещает что-то своим подопечным, а люди внимают каждое его слово, Голубина наблюдает издалека с самым настоящим благоговением, потому что это — её мужчина, отец их ребёнка и человек, который вытягивал всех троих в одиночку, когда всё её существо сдалось. — Люблю тебя. Очень, — выдыхает Лиза и на губах появляется спокойная и искренняя улыбка, за каждую из которых Глеб бы убил. Зелёные глаза мужчины неотрывно смотрят на неё, пока он целует её ладонь, будто преклоняясь. — Знаю, маленькая. И я тебя. Мягко опускается на колени рядом со стулом, на котором сидит Лиза. Голова с выдохом ложится на колени жены, всё тело отпускает напряжение. Глеб прикрывает глаза, когда чужие пальцы мягко перебирают его волосы. Он дома, потому что она — его тихая гавань. Самая спокойная и любимая, единственная женщина, перед которой он «сложил оружие» и не пожалел ни секунды. Они делали друг другу больно, иногда в порыве эмоций, иногда намеренно, желая что-то доказать, но всегда оставались вместе. Иногда Лиза думала, что заплатила слишком высокую цену за то, чтобы дома был человек, который всегда будет ждать её и топить за неё до последнего, и маленький плод их любви с огромным сердцем, который своим существованием залатал дыры в её душе. И всё-таки Голубина знала, что, если бы вернулась назад и ей предложили пройти весь тот же путь ради того, чтобы оказаться здесь, с ними, она бы сделала это ещё не одну тысячу раз.

***

Эпилог.

Лиза ушла из жизни за месяц до того, как ей должно было исполниться пятьдесят — глубокой осенью, когда сердце, измученное годами тревоги, усталости, осложнениями после передозировки таблетками в тридцать, не выдержало. Женщина успела увидеть свою внучку, такую же крохотную и светлую, как сам Кирилл когда-то.

Глеб прожил без Лизы ещё около пятнадцати лет. Попытки друзей свести его с кем-то, найти жену вдовцу разбивались о твёрдое и нерушимое «нет» — мужчина знал, что такое настоящая любовь, был там и прекрасно знал, что второй такой не будет. К шестидесяти годам Голубин выглядел старше большинства ровесников: печень и сердце, которые помнили молодость и литры алкоголя, наркотики, передозировки, ничего ему не простили. Сын с невесткой, девочкой, которую ещё Лиза приняла, как родную дочь, водили его в лучшие клиники, Кирилл ругался с отцом и заставлял пить таблетки, хотя прекрасно понимал — тот живёт только для своей семьи, не ради себя.

Умер Глеб весной, тихо, во сне, как и когда-то Лиза. Перед смертью не жалел о прожитой жизни — он влюбился в девушку, о которой и не мог мечтать, прожил с ней жизнь, они вместе вырастили умного, доброго, замечательного сына и вложили в него всю свою сумасшедшую, больную, но бесконечную любовь.

Теперь он был счастлив встретиться с ней уже по ту сторону.