Eruri Friday Picfics

      Бечевку — снять с томов, которые должны были отправиться в Митру на согласование.       Последняя экспедиция. Всего три тома, но этого хватает, чтобы затянуть запястья до легкого покраснения в месте соприкосновения с жесткими узами.       Не впервой. Эрвин Смит знает, что делает, когда аккуратно связывает Леви на столе в его собственной комнате. Никто не рискнет зайти в комнату Капитана, даже если из нее будут доноситься взрывы.       — Тебе не больно? — тихий шепот на ухо — как гром, но передергивает так, словно по телу прошла молния. Он мотает головой, неуверенно чувствуя свои собственные пальцы в каком-то довольно странном положении. Эрвин любит всякую хуйню, в этом ему не отказать, но когда он это делает — Леви считает необходимым согласиться. Потому что вряд ли когда-то поймет, насколько мало он знает о мире.       О своем.       О своем внутреннем.       О мире Эрвина.       Об их совместном маленьком мире.       На столе кроме сидящего на столешнице — бутылка джина, едва открытая ради приличия. Эрвин почти не пьет. Леви почти не пьянеет. Нужен только повод, чтобы предложить. Нужен только повод, чтобы согласиться? Спина начнет затекать довольно скоро, а руки уже кажутся ватными. Все же может и перетянул, но сейчас уже поздно думать об этом.       — Как тебе? — тяжелая рука опускается на плотную вотчину веревки где-то за спиной. Чувствуется только вес. И секундой позже — командирская рубашка. Эрвину нравится властвовать, но знает, что это «дихотомия», как называет это Ханджи. Его власть здесь и его же подчинение. Капитан только чуть поворачивает голову в нетерпении.       И его слышат.       Жесткие узлы мышц скрещенных за спиной рук кажутся чем-то очень монолитным, как скала, но едва Эрвин кончиками пальцев пролетает по ним, как признает для себя новый сорт вещества охмеляющего, опьяняющего. Леви редко приходит к нему голым, и сегодня, возмущаясь, только прошипел, что «голой жопой на столе сидеть не буду», однако в те редкие минуты, редкие часы, когда он перед ним без рубашки — это уже повод признаться.       Признаться, что тело Леви его манит, как кобеля манит течная сука. Хотя черт бы его побрал, если бы он себе позволил такие формулировки. Но другого варианта описать это он не может предположить.              Слишком красив. Слишком приятен. Слишком… эстетичен.       Эрвин видел такие в Королевском дворце в Митре. Высеченные из плотного белого камня ли, или же мрамора — точеные фигуры, но в большинстве — голых девушек и женщин. Король тоже не без греха, что таить.       Скользит рука по шее и это сигнал — игра началась. Началась беспокойно, суетливо.       Ощупать каждый хрящ на его гортани, ожидая, когда он запрокинет голову сам. У них веселые игры, но они пугают порой даже Эрвина самого.       Зацепить пальцами крутые узлы на его руках. Притянуть еще ближе, на самый край стола. Он медленно расцепит скрещенные лодыжки и с покорным тихим звуком проскользит. Упрется едва чувствующими пальцами в ремень своего Командующего. И под тихий вздох — влажные губы на шее. Добился своего. Хватая за шею целой ладонью, словно бы крича всем вокруг «мое! Только мое!», но здесь никого нет, кроме тихого зимнего ветра за окном.       Эрвин не будет нежничать. Эрвин не будет ждать.       Не будет жалостливым.       «Я уже взрослый мальчик,» — его объяснения были лаконичны — «Я знаю, зачем ты ко мне приходишь.»       Это не акт насилия, это очередная игра, в которой Эрвин Смит и игрок, и ведущий.       Чуть выше, касаться губами уха, словно бы урвать кусочек, но только очередной шепот в самую голову:       — Ты не против перебраться на кровать?       Как вежливо. Как трепетно. Совсем не схоже с тем, что Леви увидит завтра в зеркале — огромные красные пятна, которые приобретут синий цвет за пару часов до обеда…       — Я против. — Выдыхает в неподвижный воздух. Он ждет ответа. И вряд ли он его удовлетворил, но только Леви сейчас вправе распоряжаться ситуацией. И причина почему — в его руках, опустившихся с ремня ниже. У Эрвина большой член, это ему известно. Известно все до мелочей, до каждой мельчайшей венки, но всегда кажется чем-то… новым. Как и новым кажется каждый выдох, которым его одаривает — в кожу. Как сейчас. Как потом. Как еще через тысячу лет после.       Эрвину достаточно едва отстраниться, отлипнуть от его спины, чтобы холод завоевал кожу. Эта перемена — от мягкой рубашки и до ее отсутствия — заставляет Леви на секунду даже расстроиться, когда через мгновение руки Эрвина опускаются на его руки. А потом — чуть ниже, расстегивая ширинку и вытаскивая из белья еще не совсем окрепший, но уже раззадоренный видом Леви член. А ему только это и представляется важным.       Необычно. Когда руки за спиной, сложно что-то делать двумя. А даже если одной — выворот рук несколько неудобный, чтобы ему дрочить, но сжав губы, Леви не остановится.       Не остановится, пока сопровождаемая легким полушагом вперед горячая головка не упрется в кожу, чуть выше низа спины. Упрется, принося за собой новую горячую волну жаждущих рук. От шеи и ниже, проходя волной кипятка из Штабного душа. Это уже не ветер — это совсем другая стихия. Словно у Эрвина внутри какой-то поток, как горячая река. Становится теплее и Леви выдыхает, успокаиваясь, когда к спине снова прикладывается ткань. Эрвин не даст ему ни упасть, ни задохнуться от холода.       Аккуратные тонкие фрикции, словно бы неумелые, но Леви слишком осторожен, играя только со своими собственными ощущениями, боясь, что будет ими обманут и доставит боль своему…       Кому?       Пальцы царапают ребра, заставляя едва разомкнуть губы, чтобы выдохнуть в каком-то словно бы недовольстве.       — Щекотно! — бурчит Леви, чуть елозя на столе.       — Я понял… — Пальцы отмыкаются от кожи и разочарование заставляет снова сжать губы.       — Верни руки…       — Хорошо… — Столь же покорно и несколько равнодушно говорит Эрвин. Леви неведомо, что Эрвин старается не быть столь очевидным. Слабым ли, жалким, но тем, кто будет если не стонать, то хотя бы слишком уж глупо и глубоко выдыхать. С придыханием. С тремором. Поэтому Эрвин только и может отводить голову в сторону, чтобы хоть на секунду отвлекаться от происходящего.       Он зажимает сначала один сосок — коричневый, небольшой. На накаченной сухой груди он смотрится особенно маняще. Потом, удостоверившись в реакции, второй. Леви напрягает мышцы живота, стараясь очевиднейше стонать, но хотя бы тихо, не размыкая губ, зажимая челюсти.       Настолько, что завтра они будут болеть как от наиболее активного отсоса, который он когда-либо делал Эрвину.       От каждого стона — идет дрожь по телу. Не от холода, а вот от этого самого, звенящего на самом кончике языка.       — Я… повторюсь. Повторю свой вопрос. — В голове путаются мысли, когда под рукой от неосторожного движения — короткими ногтями впиваться в белую кожу. Оставлять красные потеки, словно бы царапины настоящей кровью.       — Да, давай… — И Леви перестает стараться. Перестает стараться скрываться. Пытается развернуться, чтобы соскочить со стола. Но только снова упирается пальцами во влажный от смазки член Эрвина. Тот просто перехватывает его за пояс как куклу. Ему совсем не хочется, чтобы Леви видел его в таком состоянии. В таком, совсем не командирском.              Совсем не официальном. Жалком? Вероятно. Но эта игра происходит каждый раз. И каждый раз Эрвин Смит проигрывает. Кому? Самому себе.       Картинка меняется максимально быстро, но вместо того, чтобы плюхнуть его просто лицом в подушку, Эрвин аккуратно опускает его чуть на бок и столь же заботливо — переворачивает на спину. Садится на кровать как какая-то сиделка и у Леви в голове язвительное «доктор, что со мной?».       Мысли перестают быть, когда Эрвин опускается лицом к его лицу.       Словно бы изучает, но здесь уже не достает свет масляного светильника, он словно рассеялся там. Или просто в глазах потемнело? Каждый день видит это лицо и каждый раз удивляется тому, что оно постоянно разное и одновременно одно и то же.       Леви смотрит на него внимательно, чуть с тревогой — волнуется кожа на руках.       — Кажется, сильно все же затянул. — Чуть виновато шепчет он почти в губы Эрвина. И Эрвин чуть отстраняется, собираясь исправлять ситуацию, но чуть приподняться на локтях:       — Нет, я… Я потерплю.       Когда Эрвин обрушивается на него лавиной поцелуев, он осознает, что тот снова проиграл себе самому. Собственное признание оказалось точнее ножа, острее клинка.       — Точно потерпишь? — в каком-то горячем безумии — строчкой поцелуев, рядом укусов, лавиной этой неописуемой… Чего? Леви только быстро кивает, ощущая эти метки, эти символы. Росписи на каждом миллиметре его тела. — Я буду… Быстро.       И действительно, едва с него сходит сумасшествие, так руки тянутся к ремню брюк, к ремням УПМ, столь бережно носимым Леви даже во внеурочное время. Принадлежность. Знак. В нетерпении Эрвин встает на колени на кровать перед ним. Открывающаяся картинка поражает воображение каждый раз. Каждый чертов раз тонкая блядская дорожка, черной ниткой сползающая по самому низу живота туда, ниже — заставляет требовать контролировать себя сильнее. Этот самый миг, когда он едва только стаскивает со своего… любовника?.. штаны — предвкушение. Вожделение. И откинутая гордость.       Леви поднимает на него взгляд, когда чувствует только влажной кожей там, внизу, холод воздуха в своей комнате. Эрвин поднимает на него взгляд, словно ощущая осуждение. Но только в этом нет крайности. Есть только один очередной миг, очередная победа тела над разумом. Леви холодный, спокойный, как воды самой мертвой реки, но даже в этом взгляде исподлобья есть какое-то решение этой проблемы. Это разрешение.       Эрвин знает цену себе и своему времени. Не позволил бы кому-то другому столь бесцеремонно себя тратить. И взгляд — властный, все тот же, но с тонкой поволокой, потому что то, что предстало перед его глазами секунду назад — ему высшая награда. Пальцы как-то беспокойно, абсолютно неосознанно треплют кожаные ремни.       Но в одно мгновение буря внутри унимается.       Желание становится чистым, честным. Прямым и обоюдочитаемым.       Плотным как снег за окном.