Выстрел в ожидание

      Вика медленно открыла глаза. Комната утопала в темноте, лишь лунный свет тонкой нитью пробивался сквозь неплотно задернутую штору, ложась серебряной полоской на пол, кровать, одеяло.       Ее взгляд упал вниз — рядом сидела Аня. Опущенная голова на край матраса, одна рука все еще сжимала ее ладонь. Вика смотрела на это молча, долго. В груди будто что-то вздрогнуло — тепло и больно.       Она перевела взгляд к потолку. Линии плит, бледный свет, звуки прибора за стеной… но все это мгновенно растворилось — в сознание ворвались образы. Машина. Пули. Кровь. Его глаза — слегка приоткрытые, полны боли. Его голос — едва слышный, шепот ее имени. А потом — тишина. Закрытые веки.       Боль резанула. Вика вздрогнула, в груди защемило, будто не воздух — нож вошел. Она судорожно вдохнула, закрыла глаза, надеясь, что если не смотреть, все исчезнет. Но мысли не хотели оставлять ее, цеплялись, как занозы под кожей — не вырвешь.       Сжав руку крепче, она попыталась напомнить себе, что он жив. Жив. Просто без сознания. Он сильный. Он сможет выкрабкаться.       Но в уголке сознания звучало и другое:       А если нет?       А если он не откроет глаза?       А если пройдет неделя, месяц… год?       А если он так и не увидит, как его ребенок делает первые шаги? Не услышит первое «папа»? Не вернется?..       Паника всплыла резкой волной — дышать стало трудно. Вика с осторожностью вытащила свою руку из пальцев Ани. Та едва заметно пошевелилась, но не проснулась.       Она села на край кровати, ноги коснулись холодного пола. Отыскала тапочки и, почти бесшумно, покинула палату.       Коридор больницы был залит ярким, выжигающим светом. Вика зажмурилась, а потом, когда глаза привыкли, пошла вперед — не зная куда, просто двигаясь. Хотелось уйти от мыслей, от стен, от всего.       Она наткнулась на тяжелую дверь. Из нее вышел мужчина, разговаривая по телефону. Бросил беглый взгляд — и прошел мимо. За его спиной виднелся темный балкон.       Вика толкнула дверь и вышла.       Морозный воздух обрушился на нее, как ледяное ведро. Лицо тут же заломило от холода, но в голове вдруг стало пусто. Приятно пусто. Она сделала глубокий вдох, чувствуя, как легкие сжимаются от свежести.       Подойдя к перилам, она облокотилась на них локтями. С неба медленно опускались снежинки. Они казались особенно белыми в ночном свете.       Но сердце не откликалось.       Она опустила взгляд. Красиво? Да. Но не для нее. Ее не радовало ничто. Ни луна. Ни снег. Ни пустота. Ни звезды.       Потому что Игоря рядом не было.       Он должен быть здесь. С ней. С ними.       Они должны были вернуться домой — вместе. Смеяться над этим безумием. Поужинать, шутить за столом, спорить о последнем кусочке пирожонного.       Он должен был держать ее за талию, целовать в шею и засыпать рядом, дыша ей в затылок.       А теперь…       Теперь она снова одна.       Снова пустая подушка рядом.       Снова ночь, которая кажется вечностью.       Вика тяжело вздохнула, чувствуя, как тело начинает мелко дрожать от пронизывающего холода. Она не взяла куртку — просто вышла, как была, в домашней кофте, на которой еще виднелись темные, застывшие пятна крови. Тонкая ткань уже не согревала, но возвращаться не хотелось.       Она обняла себя руками, сжав локти, будто пытаясь склеить изнутри собственную растерзанную тревогой душу. Слова врачей звучали в голове обрывками — как эхо, глухое, лишенное смысла. Она стояла, не шевелясь, пока не услышала, как за спиной открылась дверь.       Не обернулась. Не имела сил. Да и зачем?       Но через несколько секунд тяжелое пальто с чужим, теплым запахом опустилось ей на плечи. И тогда она повернула голову вбок.       Пряников встал рядом, оперешись обеими руками на холодные металлические перила. Его лицо было усталым, морщинки на лбу стали глубже, чем обычно, но голос прозвучал спокойно:       — Не стоит тебе выходить без пальто в такой мороз, — тихо сказал он. — Замерзнешь.       — Простите, — коротко ответила Вика, опуская взгляд.       Андрей Васильевич вздохнул, не осуждающе — скорее с пониманием. Посмотрел на нее долго, с каким-то теплым отцовским вниманием.       — Почему не сказала, что выходишь? — мягко спросил он. — Заставляешь нас волноваться. Особенно сестру.       — Не хотела будить, — ответила она, кутаясь в пальто сильнее. — Хотелось проветрить голову…       Он кивнул, медленно, сдержанно.       — Слушай… я скажу это один раз, хорошо? — Она подняла на него глаза. — Не паникуй раньше времени. Он справится. Игорь крепкий, сильный парень. Если уж под градом пуль выжил… ничто его не возьмет, — он криво усмехнулся, — Просто нужно дать ему время. И он вернется.       Вика сжала пальцы в кулаки, опустив взгляд.       — А если нет?.. — шепнула она, едва слышно. Но Пряников услышал.       Он посмотрел на нее — прямо, ясно, твердо.       — Вик, поверь в него, — спокойно, но с сердцем проговорил он. — В конце концов, у вас с ним ребенок. Это значит больше, чем любые диагнозы. Забудь, что сказал врач про сознание. Ты знаешь его. Он не сдастся. Он держится. За тебя, за малыша. Просто подожди… и сама все увидишь.       Она молчала. Только чуть глубже вдохнула, словно пытаясь впустить в себя его уверенность.       — А пока, — продолжил он, — тебе нужно беречь себя. И ребенка. Ни обмороков, ни нервов. Только покой. Ты ему сейчас нужна как никогда. Поняла?       — Да, товарищ подполковник, — выдохнула она слабо, с легкой, почти благодарной улыбкой.       — Вот и хорошо, — он чуть наклонился и обнял ее за плечи, аккуратно, без давления. — Пошли обратно. А то еще заболеешь — потом Соколовский в себя придет и будет нам нервы трепать почему мы тебя не уберегли.       Она хмыкнула слабо, но на душе действительно стало чуть теплее. Внутри — еще шел шторм, но в центре этого шторма появилось тихое «пока что».       Она подождет. Потому что верит. Верит в него — так же, как он всегда верил в нее.

***

      Дни шли. Медленно. Тягуче. Для Вики — невыносимо медленно.       Каждое утро казалось одинаковым, как будто время застряло, не желая двигаться вперед без него.       Она осталась в больнице на день — и то лишь потому, что Пряников и Аня надавили с двух сторон. Сама бы ушла сразу, сбежала от белых стен, запаха лекарств и звука кардиомониторов.       Но потом все равно вернулась домой.       Обмороков больше не было. Но тошнило. Иногда от токсикоза, иногда — просто от накатывающей тревоги, от страха, от бессилия. Аппетит исчез.       Аня хлопотала вокруг нее с такой заботой, что Вика временами чувствовала себя ребенком. Они будто поменялись местами. Сестра готовила еду, носилась по магазинам, укладывала ее на диван, втихаря добавляла лекарства в чай и включала дурацкие детективы, чтобы хоть немного отвлечь. Они вместе гадали, кто убийца, спорили, Вика ехидничала над предсказуемыми сюжетами и насколько реальность далека от кино — и иногда на несколько минут казалось, что все в порядке.       Будто ничего страшного не произошло.       Будто он просто задержался на работе.       Но наступала ночь.       И вся эта хрупкая иллюзия рассыпалась в пыль.       Кровать была слишком большой.       Одеяло — слишком тяжелым.       Воздух — слишком пустым без его дыхания.       Все его вещи оставались в доме. Они ждали. Так же как и она.       Заснуть не получалось. Что-то мешало — шум улицы, свет из окна, но больше всего — отсутствие теплого тела рядом.       В какой-то момент она начала спать в его рубашках. Старых, чуть помятых, с мускатным запахом его одеколоа и мятной жвачки.       Сначала это казалось глупым. А потом — единственным, что хоть как-то спасало.       Она куталась в ткань, зарывалась носом в воротник и делала вид, что он здесь. Что все как раньше.       Что она не одна.       Но днем… все начинало давить.       Скука, ожидание, бесконечность.       Она все делала на автомате. Пила воду с лекарством. Готовила. Смотрела новости. Ночью в потолок, считая блики лунного света.       И каждый день ехала в больницу, когда Игоря перевели в палату.       Он лежал, весь в бинтах, под капельницей, с мониторами, что раз за разом выдавали одно и то же — стабильность.       Но не жизнь. Не та, что она помнила.       Он был слишком бледным.       Слишком тихим.       Слишком холодным.       Вика продержалась почти неделю. Почти.       Она больше не могла сидеть дома. Не могла смотреть в одну точку. Не могла просто ждать.       Она зашла в кабинет Пряникова с тем особенным выражением на лице, которое он сразу узнал — как у человека, который больше не выдерживает молчания.       — Вик, может ты отдохнешь еще немного? — мягко сказал он, поднимаясь со стула и подходя ближе. — Может, съездить в пансионат… горячие источники, процедуры, м? Природа, тишина…       Он говорил ласково, почти по-отцовски, стараясь нащупать ту грань, где ее сила не превратится в хрупкость.       — Нет, товарищ подполковник, я хочу вернуться, — ровно ответила она, стоя прямо, как по струнке.       Он нахмурился, не спеша налил воду в стакан. Его движения были тягучими, словно он тянул время.       — Стаса мы ищем, если ты из-за этого. Он залег на дно, но патрули работают круглосуточно. Из города ему не выбраться. Скоро найдем, не волнуйся. — Он протянул ей стакан, но она даже не дернулась взять. — Королев и Аверьянов с пеной у рта работают, кстати. Полны решимости. Прямо как ты. Только тебе отдых нужен. Это важнее.       Он посмотрел на нее внимательно. В ее глазах было напряжение, будто внутри нее тянулась тугая струна, готовая лопнуть.       — Ты многое перенесла за эти несколько дней. Давай еще чуть-чуть передохни. Работа — она никуда не денется. А отпуск не каждый день дают. Пользуйся. Съезди к родителям, там родные, еда домашняя, забота…       Вика сжала кулак. Он это заметил. Белые костяшки пальцев выдали больше, чем слова.       — Товарищ подполковник, мне нужно работать, — твердо сказала она, но голос дрогнул, и дрожь сразу слилась с упрямой тишиной. — Неважно что. Мне просто… нужно работать. Пожалуйста, — прошептала она, сжав губы в тонкую линию.       На секунду Пряников ничего не сказал.       Он смотрел на нее долго, пристально. Будто впервые по-настоящему увидел.       Увидел не капитана, не подчиненную. Девушку, женщину, человека. Слишком много боли в ее взгляде, чтобы прятать ее за отдыхом.       Он знал это чувство — когда работа становится якорем. Когда только дело может не дать утонуть в себе. Он вздохнул и поставил графин обратно на стол. Легкий стук стекла об дерево прозвучал особенно громко.       — Хорошо, — тихо сказал он. — Иди. Работай. Можешь пока взять старые дела, новых еще не поступало.       Она кивнула. Не поблагодарила сразу, будто боялась, что голос предаст. Но потом, уже у двери, все же остановилась, глядя вниз:       — Спасибо, товарищ подполковник, — едва слышно.       И вышла, медленно, не оборачиваясь.       Он еще долго смотрел ей вслед.       И мысленно пожелал, чтобы работа действительно спасла. Хотя бы ненадолго.