Пришелец

***

Когда плазмоид протиснулся через носовые ходы, он был искренне уверен, что это временное укрытие. Что-то вроде аварийного ангара. Ну, мало ли: органический контейнер, удобная маскировка, пара часов — и дальше по курсу. Он не планировал переезжать насовсем. Но контейнер оказался… жилым. Точнее, был жилым. Пока не перестал. 1. Последние мысли бывшего хозяина Последний обрывок человеческого сознания зафиксировал: «Эй, я вообще-то ВИП!» — и растворился в темноте. Мозг был сильно повреждён аварией, так что сопротивлением это назвать было сложно. Где‑то на уровне ствола ещё теплились хаотичные импульсы, но для высокоорганизованного инопланетного разума это выглядело примерно как мигание сломанной гирлянды: красиво, но бесполезно. Плазмоид аккуратно, почти деликатно, выдавил остатки местной нейронной каши из активной схемы: — Извини, абориген. Ты был плохой процессор. Я — лучше. И занял пустующее пространство. 2. Первое включение Он осторожно запустил сенсорные интерфейсы тела. Сначала — зрение. Свет ударил в сознание, как вспышка сверхновой. Белый потолок. Серый квадрат лампы. Пятно мёртвой мошки. — Какой унылый интерьер у этих существ, — сухо отметил он. — И где панорамное окно с видом на газовый гигант? Далее: слух. Мир наполнился звуками — гудением аппаратов, приглушёнными голосами за дверью, шорохами. — Ну что, констатируем смерть мозга… — мужской голос, усталый. — Родителям сообщили? — женский, тихий. — Да. Сказали, мальчик проблемный был. Бог забрал… Плазмоид на секунду завис. — Смерть… мозга? — проверка внутренних сигналов показала: прежнего хозяина действительно больше нет. — Ладно. Буду считать, что мне достался свободный корпус без прежних лицензий. Он активировал моторные функции. Сначала пробно пошевелил пальцами правой руки. Они дёрнулись под простынёй. Аппарат рядом недовольно пискнул. — О, — заметил плазмоид. — Интерфейсная система. Уведомление о перезагрузке. Он поднял левую руку. Аппарат взвыл. За дверью послышались быстрые шаги. 3. Воскрешение мажора Дверь распахнулась. Влетела медсестра, за ней — врач. Врач уже готов был вяло привычно закрыть картину биологической драмы, но наткнулся взглядом на пациента. Пациент сидел на кровати. Прямо. Ровно. С абсолютно спокойным, чуть растерянным выражением лица. Аппарат бешено пищал все возможные алармы. — Э-э-э… — сказал врач. — Э-э-э… — вежливо отзеркалил плазмоид, пробуя локальный вокальный модуль. Звук есть. Артикуляция хромает. Синтез речи примитивный, но пригодный. — Максим? — осторожно спросил врач, подходя ближе. — Вы меня слышите? Плазмоид послал тестовый сигнал в область, отвечающую за мимику. Лицо послушно дёрнулось, потом сложилось в слегка задумчивое выражение. — Слы… ши… те, — выдал он, собрав первое слово по буквам, как конструктор. Голос прозвучал сипло, но неожиданно уверенно. Врач побледнел. Медсестра перекрестилась так, словно пыталась отмахаться от всего этого руками: — Но… но… у него же… протокол… смерть мозга… Мы всё подписали… — Я… не… мозг… — задумчиво произнёс пришелец и поймал себя на том, что это прозвучало не так, как он хотел. — То есть. Я… мозг. Ваш. Новый. Врач осел на стул. 4. Первые попытки понять, что за тело ему досталось Пока люди бегали за «консилиумом, томографом и, если можно, батюшкой», плазмоид занялся исследованием нового тела. Он «пробежался» по нервной системе, как хороший системный администратор по списку серверов: — Скелет: в целом цел. Пара трещин, но срастётся. Мышцы: атрофия, но поддаётся тренировке. Печень… Так, подождите. Почему эта субстанция похожа на полупрожаренный кусок мяса? Он нашёл в глубинах памяти тела остатки химических следов алкоголя, наркотиков, энергетиков и ещё массы весёлых веществ. Из фрагментов уцелевших ассоциативных связей сложился быстрый портрет прежнего владельца. Имя: Максим. Возраст: 23 земных года. Статус: «Мажор», «сын очень важного земного субъекта», «король вечеринок», «я не виноват, это водитель». Плазмоид на секунду завис. — Я вселился… в представителя местной элитарной прослойки? Он аккуратно подгрузил ещё немного биографических обрывков. — Так. Личный автомобиль — две тонны блестящего металла и глупости. Три аварии без последствий, одна — с последствиями. О, это как раз она. Картинка: ночь, мокрый асфальт, визг тормозов, чья‑то истерика в телефоне: «Макс, ты же сказал, что трезвый!» Смех. Удар. Переворот. Тьма. — Ну… Теперь точно трезвый, — сухо констатировал пришелец. 5. Неловкое знакомство с людьми Через полчаса в палату набилось человек десять: заведующий, ещё два врача, медсёстры и невролог с глазами хронически недосыпающего человека, которого сейчас собираются лишить последних остатков веры в нормальность мира. — Максим, — начал заведующий самым мягким тоном, каким обычно разговаривают с детьми и психически нестабильными пациентами. — Вы… помните, что с вами произошло? Плазмоид опёрся спиной о подушки, чувствуя, как мышцы протестуют, и начал лихорадочно собирать правильную фразу. На его счастье, в мозге ещё жило множество языковых шаблонов — Максим не был гением, но болтать умел. — Произошло… столкновение… транспортного средства… с твёрдой поверхностью, — аккуратно произнёс он. Все замерли. — Это… вы так называете аварию? — осторожно уточнил невролог. Плазмоид задумался. Тип коммуникации аборигенов — менее формальный. Стоит понизить регистр. — Я… врезался. Сильно. Во всё, что было, — добавил он. Медсестра прыснула. Заведующий бросил на неё уничтожающий взгляд. — А… вы… помните, кто вы? — спросил невролог. Инопланетный разум автоматически хотел ответить: «Я — фрагмент распределённого разведывательного комплекса 3I/ATLAS, автономный плазмоидный дрон, входящий в колонию Туманности Голубого Кольца». Вместо этого языковой центр, опираясь на остатки земной личности, выдал: — Я… Максим… Э-э… — он перехватил в памяти нужное: — Гордеев. Реакция была мгновенной. — Ох… — кто‑то сзади выдохнул. — Точно, Гордеев… Там отец уже звонил… В палате повисла странная тишина уважения, страха и бухгалтерских подсчётов — кто и сколько за всё это заплатит. Плазмоид всё это прекрасно почувствовал: эмоции людей читались по жестам, интонациям, биению пульса. Он вдруг понял, что в этом мире статус можно измерить не разрядностью процессора, а количеством денег и степени сжатия лиц окружающих. — Интересная социальная иерархия, — отметил он. — Надо пользоваться. 6. О чуде, диагнозах и первых шутах Дальше начались томографы. Плазмоида загнали в длинную гулкую трубу, как пробку в бутылку. Он терпеливо лежал, пока вокруг него гремело и визжало оборудование. Внутри черепной коробки он аккуратно приглушил свою активность, чтобы не дать слишком уж странных картинок. Но «слишком уж странных» избежать не удалось. Сквозь тонкую перегородку врачам было слышно: — Это что за… — Там же… было тотальное поражение. Где очаги некроза? — Они… эм… их… нет. Невролог осторожно выглянул в комнату, где Максим уже сидел и с интересом рассматривал свои пальцы, двигая ими по одному, как будто только что их скачал из интернета и проверял функциональность. — Максим, вы как себя чувствуете? — Легко. Как будто… заново установили операционную систему, — честно ответил пришелец. Тишина была очень красноречивой. — Это… шутка такая? — наконец спросил заведующий. Плазмоид мысленно пролистал остатки Максима: да, шутки там были. В основном, тупые, но всё же. Он попытался воспроизвести местный формат юмора. — Ну, раньше… у меня было мало… мозгов. Теперь… один хороший, — он ткнул пальцем себе в висок. — Новый. Без вирусов. Медсестра снова прыснула, на этот раз прикрыв рот рукой. — И… вы не помните… ни родных, ни друзей? — осторожно уточнил невролог. Плазмоид задумался. В глубинах нейросетей всплыли обрывки: лица, голоса, смех на вечеринках, крики, «Макс, ты псих», «папа всё решит», «да кому ты нужен, кроме своих тусовок». Он мог бы сказать: «Помню». Но внутри его инопланетного рассудка внезапно возникла мысль: Чем меньше они ждут от меня, тем больше у меня свободы. — Я… плохо помню. Всё… как сломанная запись, — медленно произнёс он. — Но… я хочу… вспомнить. Врачам понравилось. В их глазах загорелась надежда на красивый научный случай и пару статей в журналах. 7. Встреча с родителями На следующий день в палату влетел ураган влажных дорогих духов и тяжелого статуса. Мать. Высокая, ухоженная, с глазами человека, который привык покупать решения, а не ждать их. Отец. Плотный, серый костюм, взгляд, который привык, что мир прогибается сам. — Сыно-о-ок! — Мать практически повисла на нем, уткнувшись лицом в его больничную пижаму. Плазмоид аккуратно активировал тактильные сенсоры: давление, запах, влажность, вибрации. Проанализировал. — Интересный ритуал. Локальный аналог «подтверждения присутствия». Он неловко поднял руки и с секундной задержкой обнял её в ответ. Отец стоял чуть поодаль, сжатыми до белизны пальцами придерживая телефон, который всё это время вибрировал от входящих. — Макс… — произнёс он и впервые за долгое время забыл договорить приказ или упрёк. Просто: «Макс». Плазмоид поймал дрожь в его голосе. Это было… необычно. На других планетах он видел страх, ярость, паническое бегство. Но эта странная смесь облегчения и уязвимой слабости в существе, которое внешне казалось мощным и опасным, была новой. — Па… — слово вылетело почти автоматически, из глубин старых рефлексов. — Пап… а. Отец резко отвернулся, шумно вдохнул и сделал вид, что проверяет, хорошо ли стоит стул. — Врачи говорят… ты… чудом выжил, — с трудом выдавил он. Плазмоид чуть наклонил голову. — Я… действительно… чудо, — очень серьёзно подтвердил он, совершенно не иронизируя. Мать всхлипнула ещё громче. 8. Обучение человеческой речи и… человеческим привычкам В следующие дни пришелец занимался тем, что любой приличный инопланетный разведчик должен делать на незнакомой планете: он учился. Но учился странным способом. — Максим, — логопед, назначенный для «реабилитации речи», смотрел на него с профессиональным интересом. — Мы будем тренировать простые фразы. Повторяйте: «Меня зовут Максим». Он вздохнул. Это было уже десятый раз за утро. — Меня зовут… — он на секунду завис и очень серьёзно произнёс: — Временно Максим. Логопед чуть не подавился воздухом. — Временно? — Ну… пока другой нет, — невозмутимо пояснил он. Логопед сделал пометку в блокноте. Судя по выражению лица, пометка была что‑то вроде: «Юмор странный, но речь формируется». Плазмоид же тем временем занимался куда более важными вещами: он учился управлять телом тонко. Сначала он переоценил возможности: — Сейчас я поднимусь, — уверенно заявил он врачу. Попытался активировать сразу все мышцы ног на максимум. Результат: эффектно сложился пополам и рухнул на пол. — О, гравитация у вас здесь… злая, — философски заметил он, лёжа на кафеле. Медсёстры потом ещё неделю над этим смеялись. Постепенно он понял, что человеческое тело — очень капризный биомеханизм. Нельзя просто «дать больше мощности». Нужно учитывать тонкий баланс: если пережать — судорога, если не дотянуть — слабость. И всё же прогресс был удивительно быстрым. Он за пару недель освоил ходьбу так, будто заново откалибровал экзоскелет. Окружающие объясняли это «чудом реабилитации». Он — идеальным алгоритмом адаптации. 9. Старый характер — новая голова Самое забавное началось, когда окружающие стали сравнивать «старого Максима» и «нового». — Ты стал странным, — заявила однажды его бывшая девушка, заглянув в палату с букетом и взглядом, где читалось: «Я не уверена, стоит ли меня видеть, но вдруг он снова станет тем ещё козлом, а это был неплохой шопинг». — Странным — в смысле… живым? — уточнил он. Она фыркнула: — Раньше ты вообще ни о чём таком не думал. Только тачки, вечеринки, тусовки. А сейчас… книги читаешь. На тумбочке и правда лежала книга. Настоящая, бумажная. Он взял её просто потому, что это был удобный массив данных. Сканируя глазами строки, он одновременно учился человеческому языку, логике, структуре мира. — А что, так нельзя? — искренне удивился он. Девушка уставилась на него: — Тебя будто подменили. Внутри плазмоид усмехнулся: Наконец‑то кто‑то сказал правду. — Может, мне… дали шанс, — аккуратно произнёс он. — Второй. — Да тебя первый‑то не интересовал, — буркнула она, но в голосе её прозвучало лёгкое уважение. Или, по крайней мере, искреннее удивление. 10. Инопланетный взгляд на человеческие мелочи Самыми комичными были моменты, когда его инопланетная логика сталкивалась с человеческим бытом. — Вам надо больше есть, — назидательно сказала диетолог, ставя перед ним тарелку манной каши. Плазмоид подозрительно посмотрел на вязкую белую массу. Активировал обоняние. — Это… строительный раствор? — осторожно уточнил он. — Это каша, — вздохнула медсестра. Он взял ложку, провёл по поверхности, наблюдая, как след медленно затягивается. — Она самовосстанавливающаяся, — серьёзно констатировал он. — Биогель. Его заставили съесть половину. Организм, к его удивлению, отнёсся к этому с энтузиазмом. — Интересно. Неприятно на входе, полезно на выходе, — прокомментировал он. — Такая биология полна компромиссов. Или, например, сновидения. Когда ночью тело наконец отключалось, он не спал в привычном для людей смысле. Он уходил в фоновый режим, анализируя дневную информацию. Но мозг — даже новый, реконфигурированный — запускал свои странные картинки. Ему снился Юпитер. Огромный, полосатый, с бурями, в которых плясали такие же плазмоиды, как он, его сородичи, которые высадились правильно, а не как он, раньше всех, перепутав планету и месяц. А рядом — земные вечеринки, неоновые вывески, крики «Макс, ещё по шотику!» и блики фар. Он просыпался, глядя в белый больничный потолок, и думал: Это очень необычная планета. Шумная. Опасная. Но… любопытная. 11. Первый настоящий «выход в свет» Момент «воскрешения» по‑настоящему прогремел, когда его решили выписать. Отец настоял на том, чтобы забрать его домой с размахом. То есть с охраной, машиной, фотографами у входа и нервным пиарщиком, который шептал: — Максим, улыбайтесь, но не слишком. Вы у нас… хм… чудо науки. И знак судьбы. — И не называйте себя «временно Максим», — прошипел пиарщик напоследок. — Это пугает журналистов. — Но это же правда, — спокойно заметил пришелец. Пиарщик чуть не заплакал. У входа в больницу его ждали журналисты. Камеры, вспышки, вопросы: — Максим, как вы себя чувствуете после клинической смерти мозга? — Что вы можете сказать молодёжи, которая… э… ведёт рискованный образ жизни? — Вы ощущали свет в конце тоннеля? Он моргнул. Образ действительно всплыл: яркий белый свет, но это был не «тоннель посмертия», а раскалённый канал, по которому он влетал в атмосферу Земли. — Свет был, — честно сказал он. — Очень яркий. Очень горячий. Не советую. — Это… метафора? — уточнила журналистка. Он задумался. — Теперь да, — решил он. Рядом отец нервно кашлянул, пытаясь показать, что всё под контролем. — Максим просто ещё… адаптируется, — выдал он тогда любимую фразу всех родителей, чьи дети внезапно перестали быть предсказуемыми. Но именно в этот момент инопланетный разум в человеческом теле впервые осознал одну простую вещь: Ему невероятно повезло с прикрытием. Все его странности можно было списать на «последствия травмы». Все его вопросы — на «поиск себя после второй жизни». Все его неожиданные выводы — на «он стал глубже, вы понимаете, переосмысление». А он тем временем собирался: — изучить этот мир, — понять, почему эти существа, умея чувствовать так остро, делают столько глупостей, — и решить, что сказать своим, когда (и если) он снова выйдет на связь с 3I/ATLAS. Пока же он шёл к машине, слегка покачиваясь, ловя странный восторг толпы: «Он выжил!» И думал: Да, я выжил. И, кажется, влип.