𝐓𝐎𝐗𝐈𝐂 𝐓𝐈𝐋𝐋 𝐓𝐇𝐄 𝐄𝐍𝐃

мертвые нарциссы

      Шаги Нам Гю замедлились, когда он миновал последний поворот лабиринта. Его нож стал скользким от крови, а глаза искали Мен Ги — напарника, которого он сам выбрал, человека, которому он доверял прикрывать спину.       — Мен Ги, — позвал он низким, хриплым голосом. — Пошли уже. Я увидел еще одного…       Он остановился.       Все внутри него замерло.       Там, на холодном полу, купаясь в тусклом мерцающем свете аварийных ламп, лежал Мен Ги. И баюкал кого-то на коленях…       Кого-то в майке с номером 109.       У Нам Гю перехватило дыхание. Сначала он не узнавал ее. Он не хотел узнавать ее. Его разум сопротивлялся тому, что уже знало его сердце.       Ее лицо было залито кровью. Футболка пропиталась красным. Ее глаза были полуприкрыты, губы бледны и дрожали.       — Нет, — прошептал Нам Гю.       Он, шатаясь, шагнул вперед.       — Нет.       Его колени коснулись земли. Он выронил нож.       Мен Ги посмотрела на него с отсутствующим выражением лица, как на призрака. Как на человека, который уже умер.       — Она поменялась футболками. Я не знал…       Нам Гю не слышал его.       Он видел только ее.       Сон Юль.       Его Сон Юль.       Она не должна была быть здесь. Только не на пути красных. Только не вот так истекая кровью.       Его руки дрожали, когда он перекладывал ее с колен Мен Ги на свои, крепко прижимая к себе, прикладывая ладони к ране у нее на животе, отчаянно пытаясь остановить кровотечение — как будто, если он достаточно крепко держал бы ее, то не дал бы ее жизни утечь сквозь пальцы.       — Нет, Юль, нет, пожалуйста, нет…       Ее ресницы слабо затрепетали. Она подняла на него глаза, в каждом слабом вздохе читалась боль.       — Нам Гю… — Ее голос был едва громче шепота. — Ты здесь.       — Я здесь, — он издал прерывистый всхлип. — Я с тобой. С тобой все будет хорошо. Только не засыпай… Останься со мной…       — Я не знала, что это случится… — сказала она, с трудом выговаривая слова, каждое из которых было резким и влажным. — Она сказала… ей была мала футболка… я просто… хотела помочь…       — Не извиняйся, — лицо Нам Гю исказилось. — Пожалуйста, не извиняйся. Это… это моя вина. Я велел ему убить тебя. Это я сказал ему сделать это. Я велел, — его голос надломился. — Это я тебя убил.       — Нет, — прошептала она, широко раскрыв глаза, ошеломленная, но все еще такая нежная. — Ты не знал…       Он прижался лбом к ее лбу, и их слезы смешались.       — Но должен был. Должен был защитить тебя. Я обещал, что буду защищать. Обещал…       А затем…       Ее рука нежно скользнула к его груди.       — Я беременна, — прошептала она, и воздух покинул ее легкие. — У меня твой ребенок…       Нам Гю замер.       Эта новость ударила его, как грузовик.       Вся кровь. Вся боль. Вся смерть. Ничто из этого не шло ни в какое сравнение с этими словами.       Он открыл рот, но не издал ни звука. Его руки бесполезно скользили по ее ранам, по ее лицу, пытаясь удержать ее, согреть, сохранить ей жизнь.       Его ребенок.       Его жена.       Его будущее.       Все это — исткало кровью у него на руках.       — Нет, — повторил он в тысячный раз. — Нет, нет, не, нет… пожалуйста, не забирай ее… не забирай моего ребенка… не забирай их, я все отдам… забери меня, только не ее… только не их…              А затем, пронзая напряжение —       Детский плач.       Далекий, отдающийся слабым эхом в лабиринте.       Чжун Хи.       У нее получилось.       Она родила.       Выражение лица Сон Юль смягчилось. На ее губах появилась едва заметная улыбка.       — У них получилось… — прошептала она, и ее тело слегка обмякло от облегчения.       Нам Гю едва мог дышать.       Сон Юль медленно, с трудом повернула голову к Мен Ги. Ее рука дрожала, когда она полезла в карман и достала три ключа — те, что дал ей охранник в черном костюме.       Трясущимися пальцами она вложила их в окровавленные ладони Мен Ги.       — Это для Чжун Хи. Гым Джа. и Хен Джу, — сказала она. — Они должны выбраться. Обещай мне…       Мен Ги все еще стоял, застыв на месте, но его голова склонилась в кивке, безмолвном и ошеломленном.       — И ребенок, — прошептала она. — Позаботься… о своем ребенке… идиот.       Нам Гю притянул ее к себе, снова прижался лбом к ее лбу, теперь уже открыто всхлипывая.       — Просто останься со мной. Пожалуйста, останься, не оставляй меня… не уходи…       Ее глаза медленно закрылись, ресницы коснулись щеки.       Ее дыхание замедлилось.       А затем…       Остановилось.       Нам Гю задрожал всем телом.       — Нет… нет, нет, нет… Сон Юль!       Он крепко держал ее, так крепко, словно мог вернуть силой своего горя.       Но она уже ушла.       И в этот момент то, что осталось от Нам Гю, рассыпалось в прах.       Голос эхом прокатился по тихим коридорам лабиринта.       — Игрок 333… прошел. Игрок 067… выбыл.       Механические слова казались нереальными. Ничто не казалось реальным.       Нам Гю не двигался.       Он не мог.       Он стоял на коленях посреди залитой кровью дорожки, обхватив руками безжизненное тело Сон Юль. Ее голова лежала у него на плече, глаза были закрыты, как будто она просто спала. Но это было не так.       Его руки — те, которые сегодня убивали, которые разрывали жизнь, как бумагу, — теперь дрожали, беспомощные, прижимаясь к ее холодеющей коже.       Она была холодной.       Такой холодной.       И ее кровь стекала по его пальцам, сначала теплая, но теперь высыхающая и темная. Конец.       Грудь Нам Гю вздымалась от беззвучных рыданий. Он не мог даже кричать. Звук застрял у него в горле, полузадушенный горем, которое было слишком велико, чтобы выразить словами.       — Моя малышка… — Прерывисто прошептал он, крепче прижимая ее к себе. — Моя жена. Моя любовь… Мой ребенок…       Слезы снова наполнили его глаза, горячие и горькие, стекая по лицу реками. Он прижался лбом к ее щеке, все еще надеясь, все еще молясь о чуде, которое, как он знал, не произойдет.       — Я должен был защищать тебя, — всхлипывал он. — Я обещал. Блять, я обещал…       Слова слетали с его губ, как осколки стекла.       — Я сказал тебе бежать. Сказал, что мы поженимся. Сказал, что мы уйдем после этого… Я сказал, что сделаю тебя счастливой… — Он издал прерывистый крик, в горле у него пересохло. — Я так хотел сделать тебя счастливой, — его голос дрогнул. — Я даже не трогал твой животик. Я даже не знал…        Его руки скользили по его животу, где когда-то в безопасности находился их ребенок. Ребенок, которому они не успели дать имени. Жизнь, которую они никогда не увидят. Будущее, у которого не было даже шанса.       — Я не успел с ним поговори… — Прошептал он. — Не успел поздороваться… и даже попрощаться… — Он крепче прижал ее к себе, всхлипывая у нее на плече. — Почему же ты поменялась этой футболкой? — Плакал он. — Почему ты была такой доброй? Почему не могла быть эгоисткой хотя бы раз?       Ее губы были слегка приоткрыты, на них все еще играла та нежная улыбка, которую она всегда приберегала для него.       Нам Гю замотал головой, как безумный.       — Ты этого не заслужила. Ничего из этого. Ты была единственным хорошим человеком в этом месте.       Он издал мучительный рев, звук эхом отразился от стен лабиринта. Его горе было животным. Неподвластным.       Но по-прежнему Сон Юль не шевелилась.       По-прежнему их ребенок не толкался.       По-прежнему не было никакого ответа.       По коридору уже бежал Мен Ги. Его ноги были перепачканы кровью и грязью, чувство вины усиливалось с каждым шагом. Три ключа, которые дала ему Сон Юль, он крепко сжимал в руках, дрожа так, словно они обжигали ему кожу. Он должен был сдержать свое обещание. Должен был отдать их Чжун Хи, Гым Джа и Хен Джу. Он должен был помочь им сбежать, иначе все это было напрасно.       Но Нам Гю остался позади.       Ему было все равно, кто пройдет мимо.       Все равно, кто это увидит.       Все равно, если придут охранники и пустят ему пулю в лоб. Скорее, он будет даже рад этому.       Потому что он больше не был игроком.       Он был просто мужчиной — с мертвой возлюбленной на руках… и ребенком, которого он так и не увидел.       И вся пролитая им кровь ничего не значила.       Он поцеловал ее в лоб. Раз. Два. Потом еще и еще.       — Я люблю тебя, — прошептал он сквозь слезы хриплым и надломленным голосом. — Я буду любить тебя вечно.       А потом он просто обнял ее.       Игра продолжала. Мир менялся. А жизнь ускользала с каждым вздохом, который он не мог вернуть.       Слова пронзили воздух, словно лезвие, пронзающее стекло.       — Игрок 067… выбыл.       Наступила тишина.              Дыхание Чжун Хи прервалось на середине неглубоко вздоха, ее грудь сжалась. Ее руки, дрожащие от усталости, инстинктивно сжались вокруг новорожденного, завернутого в окровавленную кофту. Малышка тихонько захныкала — едва ли это был плач, но этот звук полностью потонул в крике, клокотавшем в горле Чжун Хи.       Гым Джа уронила ткань, которую прижимала к Чжун Хи, чтобы остановить кровотечение. Ее голова дернулась к потолку, как будто голос мог сказать что-то неправильное — должен был сказать что-то неправильное. Ее глаза расширились от отрицания.       Руки Хен Джу, все еще испачканные кровью после родов, замерли на плече Чжун Хи. Она приоткрыла рот, но не произнесла ни слова.       Чжун Хи замерла.       Как будто каждая клеточка ее тела внезапно превратилась в стекло — пустое, острое, хрупкое.       А потом, внутри нее что-то сломалось:       — Нет… нет, нет…       Крик вырвался из ее горла, словно всю свою жизнь ждал возможности вырваться наружу.       Она прижала ребенка к груди, безудержно рыдая и подавшись вперед всем телом. Боль в животе вспыхнула с новой силой, ее тело еще не оправилось после родов, но это не имело значения. Ничто больше не имело значения.       — Унни… нет, нет, она ведь была с нами… Она сказала, что вернутся… — Голос Чжун Хи дрогнул, а затем и вовсе оборвался. — Она обещала… Она обещала!       Ее слезы капали на голову ребенка. Крошечная жизнь, которую она только что принесла в этот жестокий мир, теперь лежала у нее на груди, но это была не радость, а горе. Жестокое, разрывающее душу горе, от которого ей хотелось свернуться калачиком и никогда больше не вставать.       Гым Джа прислонилась спиной к стене, прикрыв рот рукой. Она медленно покачала головой, плотно сжав губы, пытаясь подавить крик, рвущийся из ее горла. Она держала Сон Юль за руку. Она помогала ей идти. Она говорила, что все будет хорошо.       Хен Джу отвернулась, стиснув зубы и усиленно моргая, чтобы остановить слезы, но они все равно наворачивались. Она ударила кулаком по холодной стене, это был ее собственный способ выразить скорбь. Солдатский траур. Тихий и яростный одновременно.       А затем…              Шаги.       Появился Мен Ги, его лицо было бледным и измученным, он был весь в крови — крови Сон Юль.       Чжун Хи вскинула голову. Ее взгляд остановился на трех ключах в его руке.       Никто не произнес ни слова.       Он стоял неподвижно, тяжело дыша. Парень выглядел как человек, только что вышедший их ада. Ключи в его ладони дрожали. Его взгляд упал на ребенка. Когда он, наконец, заговорил, его голос был хриплым шепотом.       — Она отдала мне это… перед тем, как…       Чжун Хи издала еще один прерывистый всхлип, крепче прижимая к себе ребенка, когда ее тело сжалось в комок.       — Она хотела, чтобы они были у вас, — выдавил Мен Ги. — Она… она хотела, чтобы у вас все получилось.       Гым Джа оцепенело протянула руку и взяла ключи. Ее губы дрожали, но она ничего не сказала. Она не могла.       Хен Джу опустилась на колени рядом с Чжун Хи, положив руку ей на спину. Она тоже ничего не сказала, но это прикосновение придало ей сил. Напомнило ей, что они все еще живы. Что ребенок на руках все еще дышит. Что Сон Юль умерла ради этого.       Чжун Хи укачивала свою дочь, не переставая плакать.       — Она должна была увидеть тебя, — прошептала она малышке дрожащим голосом. — Она хотела обнять тебя. Она сказала, что…             Малышка зашевелилась, моргая, глядя на нее, не обращая внимания на потерю, кровь, жертвы. Хрупкая надежда посреди руин.       И Чжун Хи заплакала еще сильнее.       Потому что та, кто стал ей сестрой, подругой, всем, ушла.       А она даже не успела попрощаться.              Когда холодный механический голос эхом разнесся по комнате —       — Игрок 067… выбыл.       Сердце Ки Хуна резко сжалось, как будто прошлое снова обрушилось на него. Эти слова пронзили глубже, чем любая пуля или клинок. Это был не просто номер, выбывший из игры — это была Сон Юль. Его Сон Юль. Та, кто сражался так яростно, кто принес столько надежды и боли одновременно.       На мгновение мир перевернулся, и в его голове вспыхнули воспоминания о Сэ Бек — ее смехе, ее решимости, ее внезапном уходе из его жизни три года назад. Боль от потери, которая так и не зажила по-настоящему. Как будто он потерял дочь, которую не смог защитить.       Колени Ки Хуна слегка подогнулись, а дыхание сбилось от горя и ярости. Его руки сжались в кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев. В помещение стало душно, и на мгновение он не увидел ничего, кроме темноты.       — Она должна была выжить, — хрипко прошептал он, и голос его дрогнул под тяжестью горя. — Должна была выжить…       Лица других игроков вокруг него расплывались, превращаясь в дымку, их крики казались далеким эхом по сравнению с бушевавшей внутри него бурей. Ему хотелось закричать, все разрушить, сразиться с миром, который в очередной раз украл ее.       Ки Хун, который и так уже так много потерял, снова почувствовал жестокий укол беспомощности — словно потерял еще одну ночь, еще одну невинную жизнь, отнятую слишком рано.       Игра была далека от завершения, но для Ки Хуна какая-то часть его уже пала, сломленная и безмолвная.              Мир Нам Гю разлетелся на тысячи осколков, пока он держал Сон Юль в своих дрожащих рук. У него перехватило дыхание, грудь сдавило так сильно, что казалось, ребра вот-вот прогнутся внутрь. Он вцепился в нее так, словно одной лишь силой мог оттащить ее от края пропасти, но ее кожа была ледяной, как неумолимая зимняя ночь.       — Она такая холодная… Такая чертовски холодная… — Его голос надломился, превратившись в прерывистый шепот, а слезы тихими ручейками потекли по его щекам. Руки парня неудержимо дрожали, он отчаянно пытался вернуть тепло в тело, которое ускользало от него, как песок сквозь пальцы. Он обернул ее хрупкую фигурку своей кофтой, как будто ткань могла спасти ее от ледяной хватки смерти, но холод, казалось, только усиливался.       Охранники приблизились, их руки потянулись к Сон Юль, но сердце Нам Гю взорвалось яростью и отчаянием. Издав гортанный крик, он начал сопротивляться.       — Не забирайте ее! Она моя! — Его слова разбили холодную тишину, как звон бьющегося стекла. — Она носит моего ребенка… нашего ребенка! Как вы смеете забирать ее у меня?!       Он вырывался из их хватки, и каждое его движение было наполнено невыносимым горем.       — Я поклялся, что буду защищать ее… Я обещал, что никогда не причиню ей вреда. Я бы скорее оторвал себе руку, чем позволил кому-либо тронуть ее хоть пальцем! — Боль от нарушенного обещания раздавила его изнутри, чувство вины стало удушающим и острым. — Но посмотри, что я наделал… Это я попросил убить ее. Я…       Его голос полностью оборвался, утонув в рыданиях. Горькая реальность была невыносима. Ребенок, их нерожденный ребенок, тоже исчез — угас вместе с ее хрупким сердцебиением. Жестокая неизбежность обрушилась на него, как приливная волна.              — Прости меня, — прошептал он дрожащими губами, голос его дрожал от невыносимого горя. — Я подвел вас обоих… Я подвел нас.       Нам Гю прижался лбом к ее холодной щеке, не желая отпускать, как будто удержание могло каким-то образом исправить непоправимое. Его крики наполнили комнату — грубый, гортанный звук, говорящий о любви, потере и беспомощности — звук человека, разбитого вдребезги, оплакивающего невозможное.