I'll be with you from dusk till dawn

      Все четверо – Калхвич, Нерей и наши менторы заняли круглый стол, на котором пока пусто, но уже начинают появляться первые тарелки. Пока что в центре стола стоит только хлеб. Учитывая, что уже клонится к вечеру – не знаю, сколько прошло с Жатвы, но небо уже розовеет, - в желудке у меня сосущая пустота, которая так и подстегивает залезть в корзинку и начать жевать хлебную мякоть. Как хорошо, что нас не заставляют мыться и переодеваться – сразу ужин.       Хлеб не наш, капитолийский – разноцветный, украшен разными зернышками и посыпками, каких я никогда не видела. Отчего-то его цвет кажется мне отталкивающим, словно яркое ядовитое растение, и за весь ужин к хлебу я не притрагиваюсь.       - Ну, как ваше настроение, наши храбрые воины? – интересуется Калхвич, когда выносят первые блюда и у нас наконец появляется занятие, вместо того, чтобы молча сидеть и смотреть в стол. – Наверняка вы крайне взволнованы!       Взволнованы.       Так вот что этот столичный попугай думает – что мысль об Играх вызывает в нас не ужас и неконтролируемое желание спрятаться от всего мира, а волнение. Возбуждение как перед приятным ответственным мероприятием.       Хотя, возможно, с Нереем все так и есть – не зря ведь он сам вышел навстречу погибели. Я вспоминаю, как нас назвал Коутс – «храбрые воины». Неужели он думает, что я разделяю боевой настрой своего земляка? Что рада сейчас быть в этом поезде, с каждой секундой приближающем меня к смерти?       Финник пинает меня под столом.       - О да, крайне, - отвечаю я, уткнувшись в свою тарелку с супом из белых грибов и лаванды.       - Я ждал этого дня много лет, - добавляет Нерей, и говорит правду. Он действительно посвятил Играм всю свою жизнь, хоть и никогда не ступал на Арену.       Я начинаю понимать, что Калхвич не просто уверен в моей безоговорочной радости от участия в Играх. Он привык, что трибуты им рады.       Пока хлебаю суп, вспоминаю, что сопроводитель совсем недавно в нашем дистрикте – вероятно, его перевели из дистрикта победнее за победу одного из участников, - и он застал лишь последние годы, когда на сцену выходили добровольцы обоего пола. Рон Стаффорд, например, принес Коутсу победу всего два года назад, и с тех пор, кажется, у сопроводителя вовсе пропала мысль, что трибут может не желать участия в Играх. Можно ли винить его за это?       Калхвич молчит до тех пор, пока не выносят второе – жирные, мясистые креветки на подложке из макарон, скрученных в самые невероятные фигуры и сдобренные белым соусом. Я ела креветки только раз в своей жизни – когда Финник Одэйр победил в Голодных Играх и на площади устроили раздачу огромных коробок с провизией для всех жителей Четвертого. Мне было двенадцать, и тогда я впервые увидела многие продукты – например, ананасы. Полученного ящика хватило нам на два месяца, и, хотя все скоропортящееся мы съели за неделю, а потом были и другие подачки, я много раз мысленно благодарила Финника Одэйра за то, скольких людей он убил, чтобы у нашей семьи появились эти вкусности.       И сейчас от его взгляда не ускользнуло то, как я налегла на пасту с креветками, и Одэйр ухмыльнулся – впервые с того момента, как наши взгляды встретились на Жатве.       - Вероятно, у вас есть множество вопросов, - изящно накручивая макароны на вилку, предположил Калхвич. Единственный мой вопрос сейчас - когда вынесут десерт. – Сегодня никакой подготовки! Вам нужно хорошо выспаться и адаптироваться.       Ну, хоть что-то хорошее. Хотя Нерею такое расписание пришлось не очень по душе. Вероятно, уже ждет момента, когда вместе с менторами будет обсуждать стратегии своих убийств.       - Завтра утром я расскажу все наши планы, - продолжил сопроводитель. – А они у нас совершенно грандиозные, друзья! Кстати, мы прибываем в Капитолий ночью, поэтому рекомендую вам идти спать сразу после ужина. Наши помощники разбудят вас. Несколько часов здорового сна не повредят, а?       Калхвич подмигивает мне – вероятно, глаза у меня до сих пор опухшие, - и я ловлю себя на мысли, что он совсем не так мне противен, как мог бы быть. Во всяком случае, он действительно искренен с нами.       Я не особо разговорчива, а вот Нерей задает сопроводителю несколько вопросов, совершенно не интересующих меня; намного больше я интересуюсь крем-брюле с кокосовой стружкой и ананасовым джемом. Наши менторы тоже молчат, но, подняв глаза, я вижу, что Финник посмеивается над моим аппетитом.       Четвертый совсем близко к Капитолию, поэтому ехать нам осталось едва ли часа три, и я хочу наконец удалиться в свой вагон. Благодарю за ужин, вытираю рот салфеткой и ухожу, будто очень устала. На самом деле я просто радуюсь наконец тому, что останусь одна.       Красиво обставленный и оборудованный вагон-купе меня почти не заботит – я иду прямиком в душ, чтобы включить воду и дать волю эмоциям. Однако когда я встаю под горячие капли, слез нет и они не идут. Где-то в середине груди сжат болезненный ком, но я не могу расплакаться. Слишком поздно себя жалеть.       Как же мне помочь тебе выжить, Энни Креста, если ты уже себя похоронила?       Я смываю весь пот и слезы, а сама кручу в голове слова моего ментора.       Там, в Доме правосудия, я словно и правда уже поверила в то, что умерла. Задолго до Арены и встречи со своими противниками. Я опустилась на морское дно, захлебнувшись и лишив себя возможности дышать. Сама.       Смерть утопленника не кажется мне такой уж ужасной – это лучше, чем погибнуть от чьего-то ножа или свернутой шеи, но сейчас это не важно. Важно то, что я еще жива и Финник Одэйр хочет помочь мне такой и остаться.       Я пытаюсь понять, связано ли это желание с нашим разговором на пляже Победителей, но чем дольше об этом думаю, тем больше вопросов у меня рождается. Ответить на них может только сам ментор.       Отдохнув на кровати после душа, я включаю телевизор с какой-то глупой музыкальной передачей, чтобы не чувствовать себя одиноко в купе, и шлепаю в гардеробную. Меня мало интересуют тряпки, особенно сшитые по капитолийской моде, но на вешалках удается найти то, на что я не против сменить свое любимое зеленое платье. Чулки, снятые с вспотевших ног, тут же отправляются в мусорку.       Вероятно, на выходе из поезда меня будут снимать, поэтому я тщательно расчесываю волосы и надеваю длинное струящееся платье из тонкого вельвета на пуговицах, перевязываю его тонким поясом. Даже длинная юбка не способна скрыть то, насколько костлявые у меня ноги, но высокой обуви в гардеробе не оказывается – поэтому я остаюсь верна маминым ботинкам.       Под шум телевизора я засыпаю на кровати прямо в одежде, и несмотря на то, что во сне я снова тону, кажется, что будят меня всего через секунду. На часах почти полночь – мы в Капитолии.       Продрав глаза, я надеваю обувь и иду в общий вагон. Там меня уже ждут, и я отмечаю, как много света снаружи, хотя в Четвертом в это время уже кромешная темнота. Нерей хмыкает, очевидно, выражая свое отношение к моему выбору платья – сам он одет в брюки и рубашку без рукавов, открывающую сильные руки. Ясно, готов играть на публику.       Калхвич, кажется, и вовсе не ложился, и выглядит все таким же бодрым, как за ужином. Он возглавляет процессию, которой мы движемся прочь из поезда. На платформе нас встречают вездесущие журналисты, я на миг слепну от вспышек, но затем замечаю, как Финник привычно улыбается и посылает воздушные поцелуи в камеры. Стараясь повторять за ним, машу в объективы, словно вижу своих давних друзей.       Поодаль за репортерами нас встречает пестрая, в пух и прах разодетая толпа, которая приходит в восторг, как только мы шагаем к машине, готовой увезти нас со станции. Не уверена, возбуждены ли они нашим появлением или прибытием Одэйра, любимца столицы, но на всякий случай натянуто улыбаюсь и им тоже.       В машине мы едем молча, и Мэгз начинает дремать, положив голову Финнику на плечо. Капитолий сияет огнями всех цветов, разгоняя ночную мглу.       Едва мы прибываем в Тренировочный центр, сопроводитель тут же отправляет нас по комнатам – время позднее, а завтра нас ждет мучительное преображение с раннего утра. Да и менторы уже клюют носом. Пройдя через общий зал, мы разбредаемся по своим номерам, и я отмечаю, что мы все живем совсем рядом.       Номер роскошный, как и все в этом центре; я решаю оставить его исследование на завтра и просто стягиваю с себя платье и ботинки, нахожу первые попавшиеся мягкие домашние брюки и им в цвет ночную рубашку. Забираюсь с ногами под одеяло, но сон не идет, я ворочаюсь и наконец встаю, решив поискать в общем зале теплого чая или что-то в этом роде. Все равно снотворных таблеток мне не дадут.       Свет везде погашен, и мой путь освещает лишь пара ламп с белым светом, закрепленных в полу. Бесшумно передвигаясь, нахожу на высокой стойке, вмонтированной в стену, что-то вроде термопода: проводишь рукой над индикатором – и из носика льется вода. Выставив температуру на маленьком экранчике, я наполняю чашку и обнаруживаю в кармашке термопода несколько чайных пакетиков. По запаху нахожу ромашку и бреду в свою комнату.       Судя по струящемуся в щель из-под двери свету, не спят только в одной комнате. Я знаю, что подслушивать нехорошо, и корю себя за это, но тихонько прислоняюсь ухом к скважине возле ручки.       - Я знаю, Мэгз, но что мне было делать? – Голос я узнаю. И его обладатель явно раздосадован.       - Не давать обещаний, которые не сдержишь. И особенно не лезть туда, куда не просят! – За весь день старушка не обронила ни слова, но я знаю, что говорит она. Голос тихий, скрипящий. – Это было глупо.       - Никаких обещаний я не давал. Я должен был что-то сделать! Сказать им…       - Я сделаю вид, что ты просто выполнял свои обязанности как ментора. Но впредь… мы вместе работаем с этими детьми.       Секунда молчания, и я понимаю, что речь идет о нас. Смешно называть нас детьми, когда Финник старше Нерея на год.       - Этой девочки не должно здесь быть, Мэгз. Это не ее судьба.       Меня бросает в жар, вызванный отнюдь не горячим чаем.       - Тогда лучше бы ей умереть без страданий, - коротко отвечает Мэгз.       Я ухожу в комнату, чтобы не слышать ответа Одэйра.