Чуждый мир

Она открыла глаза, и из густого белого тумана парящими колоннами и покатыми крышами вырос город. Она легко узнает эти очертания. Неважно, в непроглядной темноте или при ослепляющем свете, под хладом звёзд или жаром лучей. В конце-концов, это её дом. Она вытянула руку и протянула пальцы. Ладонь увязла в облаке по самую кисть. Такой плотный туман… Должно быть, сейчас вечер. Или раннее утро. Странно, что птицы всё ещё молчат… Так или иначе, ей пора возвращаться. На десятом шагу она остановилась. Похоже, пропустила главный охранный пост. Город она знает отлично, даже без горящих фонарей легко ориентируется. Он должен быть где-то здесь. Но вернувшись назад, она никого не увидела. Пустовала даже деревянная стоянка с оружием. Наверное, стражницы ушли на экспедицию. Или их перевели в авангард. Но разве гвардия имеет право оставлять город без защиты? Они ведь не могли оставить их дом, не убедившись, что ему ничто не угрожает? Развернувшись, она поспешила дальше. Туман словно двинулся ей навстречу, и теперь кажется, что если она опустит голову, то не увидит даже собственной ноги. Разве была когда-нибудь в их городе такая мгла? Да, туманы здесь нередки, но они никогда не ложились такими тяжёлыми клубами. На лестнице пришло осознание. Туманы появлялись, когда слабел ветер. Но здесь он никогда не прекращался — поэтому и туманы были полупрозрачные. Теперь же здесь полное безветрие… Почему? Добравшись до площади, она обошла её полностью, держась ограждения и считая несмелые шаги в туманную пустоту. Пятьдесят — ровно столько нужно шагов для того, чтобы обойти по кругу всю площадь. Когда она сосчитала до сорок девятого, она растерянно сделала ещё один, а затем развернулась и обошла улицу уже в обратном направлении. Потом оттолкнулась от балюстрады и пересекла широкую площадь через центр, пока не наткнулась на ту же ограду. Ни торговых палаток, ни поющих инструментов, ни танцующих фэнов. Ничего, что делало сердце их города сердцем. Когда она резко свернула к мосту, внезапный порыв ветра рассеял туман. Распахнутое чёрное небо видимости не добавило: луна прячется за дымом облаков, звёзды гаснут в его черноте. Но впереди она отчётливо увидела, как там, где должны быть заселённые улицы, теперь стояло лишь три одиноких дома. В сердце пророс сорняк тревоги. Добежав до одного из домов, она встала перед входной дверью и дёрнула колокольчик за верёвку. Странно... Не звенит. Замявшись, она осторожно постучала по двери. Никто не открыл. Она наклонила голову и попыталась прислушаться. Так нельзя делать, она ведь нарушает чужую приватность, но ей нужно убедиться, что там кто-то есть. …Тишина. Неуверенно взявшись за дверную ручку, она повернула её и потянула дверь на себя. Внутри никого нет. И нет ни единого следа, что когда-то там кто-то был. В прихожей не стоит обувь, на обеденном столе пусто, на туалетном нет ни кистей, ни флаконов. Оборачиваясь, она хотела увидеть кого-то позади. Пусть она бы испугалась. Быть одной всё равно страшнее… Но за спиной никого не оказалось. Она выбегает из дома. Подбегает к следующему и дёргает взвизгнувшую дверь на себя. Оказавшись в спальне, рывком распахивает дверцы высокого шкафа. Ни платьев, ни накидок, ни платков. Пусто. Пусто! В последнем доме не оказалось даже мебели. Выходя из дома, она держится за дверной косяк, словно вот-вот рухнет на землю, и смотрит вглубь города — на опустошённую площадь, на голые мосты, на остановившиеся фонтаны. Взгляд падает на священное древо. Может… может, там ещё кто-то есть? Спотыкаясь, она добирается до входа на алтарь Тысячи молитв. Запоздало вспоминает про синий цветок. Но прежде, чем она развернётся, она поднимает голову — и сорняк тревоги, распустившись ужасом, встаёт бутоном прямо в горле. Она уже внутри. Её впустили без цветка. Потому что верховной жрицы тоже нет. Чувствуя, как она теряет равновесие, она выставляет руки перед собой. Ладони больно упираются в обод алтаря. Широко распахнув глаза, она смотрит в его воду, и в отражении не видит своего лица.

…

Виен раскрыла глаза. Метающееся сердце будто не знает, куда бить, и потому стучит, куда придётся: в шею, пальцы, запястья, виски. Спрыгнув с кровати, Со Виен выбежала в прихожую. Дрожащей рукой толкнула дверь, выбежала за порог босыми ногами. Яркое солнце ударило по слезящимся глазам. Но даже так, сквозь застлавшую их пелену, она увидела, как прогуливаются фэны, услышала, как заливаются певчие птицы и почувствовала, как заплетает её волосы неспокойный ветер.

***

Сегодня в госпитале стоял другой аромат. Последний раз здесь пахло почти так же, как у них на кухне — острыми специями, которые любит Со Чжию. Но сейчас в воздухе ощущается только терпкая горечь и странный запах железа. — Цвета тебе, — от неожиданности Виен вытянулась струной и замерла. — Плохо себя чувствуешь? Еще несколько секунд Со Виен стояла, не пошевелив и пальцем, и лишь после того, как она услышала вопрос, она заметила, как за длинной полупрозрачной занавеской двинулась чья-то фигура. Вцепившись в неё глазами, Виен тяжело выдохнула — в испуге она даже не замечает, как задерживает дыхание — и нахмурилась почти до боли, сдерживая крепкие слова, подслушанные у одной увлечённой швеи, за сжатыми губами. «Цвета тебе»... Да, пожелание очень к месту: Виен только что чуть всю свою палитру не потеряла, не то, что цвет. Прикрыв глаза, Виен сделала глубокий вдох. Затем открыла их, расслабила лоб и всмотрелась в силуэт за шторой, ожидая увидеть ехидные глаза или смеющуюся улыбку. К своему удивлению, она не обнаружила ни того, ни другого: хлопотавшая над больничной кроватью фэн, похоже, даже не поняла, что напугала, потому как стояла к дверям спиной. — И тебе не выцветать, — пристыжённо отозвалась она, потупив взгляд. …А за кем она, интересно, ухаживает? Подняв глаза, Виен пригляделась к теням за сине-зелёной занавеской. В тёплом свете настольной лампы, растопившей больничный сумрак, на простынях лежал почти неподвижный силуэт. Стоящий у постели стул топорщился углами наплечника, а на деревянной спинке повис черный берет. Здесь лежит стражница. И судя по тому, как она рвано втягивает воздух, чувствует она себя даже хуже, чем невыспавшаяся Виен. Чувствует… Вспомнив про заданный ей вопрос, — а заодно и цель своего визита — Виен прочистила горло и сказала: — Со мной всё хорошо. Я лишь хотела спросить… не нарушу ли я покой, если проведу здесь досуг? По тому, как фэн замерла, склонившись над прикроватным столиком, можно догадаться, что вопрос здорово сбил её с толку. Что, впрочем, довольно странно: разве интерес, с которым Виен обратилась к ней, настолько незауряден? Если так, то, наверное, стоит спасовать. — …Не думаю, — она медленно опустила что-то стеклянное на деревянную тумбу и махнула рукой в конец коридора. — Но решать главной целительнице. А может, и не стоит... Со Виен кивнула, хотя фэн так и не повернула в ее сторону головы, и направилась вдоль знакомого коридора. Проходя между рядами больничных лож, она, поддавшись жгучему любопытству, тайком оглянулась на пациенток. Увиденное заставило её отвернуться и даже зажмурить глаза: занятая треть кроватей налилась кровью, сделавшей тёмно-зелёные одеяла такими чёрными, будто их держали в печи; а заговорившая с ней фэн, держа в руках клешню, как у морского обитателя, со скрежетом вытаскивала из чужого плеча что-то, похожее на окровавленный коготь. Острый, загнутый, длинный настолько, что мог пробить плечо насквозь и торчать над лопаткой, словно кость неоперившегося крыла… Проклиная своё любопытство, Виен ускорилась, — и уже добравшись до занавесей, отделяющих кабинет от общей палаты, рывком перешла за порог. В кабинете было так светло, что Виен пришлось ненадолго остановиться, подслеповато щуря глаза. В зале, куда кладут пострадавших, солнца столько же, сколько и ночью — свет исходит лишь от лампад и торшеров. А здесь окна пропускали солнечные лучи столь легко и свободно, что Со Виен казалось, будто она перепутала главный вход с кабинетом и теперь стоит на улице. — Цвета вам, — неуверенно поздоровалась Виен, так до сих пор не проморгавшись. — И света — нашему древу, — церемонно ответила целительница, не поднимая головы от каких-то бумаг. — Как самочувствие? — Уже лучше… Из цветных пятен выплыл деревянный шкаф, приставленный к стене. Всё ещё пытаясь попривыкнуть к здешнему освещению, Со Виен открыла рот, чтобы завести другую тему, но целительница внезапно возразила: — А звучишь уставшей. Ты точно следовала моим указаниям? — Не смогла уснуть до заката, — быстро нашлась Виен. — Вы ведь знаете, я ночная фэн. — Сейчас уже за полдень. Даже если ты уснула к утру, в этот час ты должна быть полна сил. Со Виен опустила глаза, замешкавшись. Говорить реальную причину усталости, наверное, не стоит: она не единственная фэн, которой снятся кошмары, но если Виен проговорится… целительница поймёт, что ее что-то тревожит. А зная её многолетний опыт, она, возможно, даже догадается, что именно. Конечно, это может быть простая паранойя — скорее всего, так и есть, — но на всякий случай… — Да… Мне плохо спалось, — коротко задумавшись, Виен вспомнила влажную на утро подушку и скинутое на пол одеяло: там оно оказывается лишь в знойную погоду. — Сегодня утром было особенно жарко, и я постоянно просыпалась, чтобы утолить жажду. Целительница протяжно хмыкнула: то ли не верила, то ли обдумывала диагноз, то ли заметила в бумагах ошибку и напрочь забыла, о чём они разговаривали. Судя по тому, как она что-то быстро черкнула на пергаменте, последнее — правильный ответ. — Жарко… Да, пожалуй. Воздух был очень влажным. К счастью, сейчас уже прохладнее. Если бы Виен могла, она бы облегчённо выдохнула. Вместо этого она подавила нервную улыбку и, кивнув, подошла к книжным стеллажам. — У вас много книг. Я ещё вчера это заметила… Могу прочитать какую-нибудь из них? — Виен посмотрела на целительницу. — Обещаю молчать и не мешаться. В отличие от своего подмастерья, целительница отреагировала невозмутимо: — Что именно тебя интересует? Исследования чахотки, открытие малярии? — видимо, пошутила она, продолжая что-то писать. — Можешь занять кресло у окна. Книги бери из последнего отдела, те, что на нижней полке. Не вспомню даже, когда они в последний раз пригождались. — Спасибо. Повернувшись обратно, Виен присела, открыла ажурную дверцу и вытянула из самой низкой полки одну из книг. Перелистнула несколько страниц. Взгляд не особенно задерживался на их содержании, но даже так поверх схематического разреза воображение наносило кровоточащую рану, одевало изображённое на развороте тело в берет и наплечник и дорисовывала между лезвиями медицинских ножниц вырванные когти. — В городе в последнее время много раненых, — Со Виен захлопнула книгу и поставила её обратно, надеясь избавиться от жутких видений. — К сожалению. Гаруды становятся всё агрессивнее. Конечно. Вот, почему из раны вынимали коготь… И как такие жестокие твари могут жить под защитой их древа? — Да пребудет с нами благословение жрицы... — И да защитит она нас от горя и боли, — продолжила целительница, не отвлекаясь от начертаемого ею текста. Виен тихо вздохнула. Наверное, стоит последовать примеру целительницы и не принимать всё так близко к сердцу. В любом случае, раненые должны прийти в себя: в лечебнице Города западных небес любого на ноги поставят… По крайней мере, хотелось так думать. Вернувшись взглядом к полкам, Виен ещё раз прошлась рукой по корешкам. Да уж, книг здесь и правда много — даже тех, что, как сказала целительница, им уже не пригождаются. В основном исторические справки и прочая образовательная литература. Что-ж, тем же лучше. Не придется искать другой правдоподобный — и при этом безболезненный — повод задержаться в госпитале на подольше. Под руку попалась, похоже, самая толстая книга. На ней Виен и остановилась. Потом прошла к мягкому креслу — единственному здесь сидению помимо целительского стула и оттоманки, куда усаживали пациентку, — и, устраиваясь спиной к сочащемуся светом окну, стала медленно листать. То воспоминание не может быть случайным. Предшественница наверняка хотела ей что-то сказать. Показать, что бывает по-другому. Что было по-другому. И теперь, когда Виен увидела всё своими глазами, у неё словно не остаётся иного выбора: она должна найти ответы. Почему фэны сейчас такие подавленные? Правда ли чужеземцы настолько ужасны? И была ли её предшественница впрямь безумна — или её изгнали за здравомыслие? Самым банальным решением было бы сбежать прямо из города, но несколько лет назад стражу сильно ужесточили. По слухам — как раз из-за попытки побега. Теперь гвардейских беретов на улице больше, чем непокрытых голов, а ровные, выверенные маршруты стали почти непредсказуемыми и подозрительно дотошными: стражницы постоянно сворачивают в неожиданные места и проверяют всё, вплоть до скалистых вершин над городом и морских берегов — под ним. Кроме того, теперь они сменяют друг друга не раз в сутки, а на рассвете и на закате, очевидно — с целью исключить фактор усталости. Сбежать в таких условиях можно, конечно. Но зачем усложнять себе задачу, когда есть способ получше? Хотя границы города закрыты, некоторым фэнам, если не считать гвардейцев, всё же разрешено при необходимости его покидать — например, исследовательницам или фэнам, которые работают с природными ресурсами. Целительница — одна из тех, у кого есть разрешение на временный выход из города, и хотя она выходит нечасто, Виен сама видела, как она проходила через главную стражу с поясной сумкой. Так что Со Виен просто будет какое-то время околачиваться возле неё, чтобы подгадать момент, когда ей понадобится выйти из города, а потом ненавязчиво предложит свою помощь. Виен никогда не ставила под сомнение идеалы верховной жрицы, и то, что сёстры называют её «природным» любопытством, легко сыграет ей на руку: в конце-концов, ей же просто интересно. Несколько вылазок, чтобы заслужить её полное доверие — и Виен уже разрешат выходить в Лес фантазии без сопровождения. А там разберётся, что делать. Если за пределами города действительно так страшно, как им внушают, и на каждом шагу будут поджидать демоны, Со Виен вернётся обратно в город и честно примет возможное наказание за то, что она ослушалась верховной жрицы. А если нет… найдёт какое-нибудь поселение, где живут те самые чужаки, и понаблюдает за ними. Впрочем, когда Виен обнаружила себя читающей сто пятую страницу и заметила, что белую плитку уже залило закатным солнцем, она поняла, что «подгадать момент» будет достаточно тяжело. Широко зевнув, Со Виен зажала палец на нужном развороте и прикрыла книгу. Окинула взглядом кабинет. Догорали благовония, окутавшие кабинет сладким ароматом мирра. Понемногу пустели травяные свёртки и флаконы с отварами. Яркий свет сменился мягким огнём зажигаемых свеч. Лишь одно осталось прежним: целительница, пусть время от времени и пропадающая из кабинета, сейчас работала за своим столом, перебирая инструменты в деревянном ларце. Подумывая уже вернуться домой, Виен глянула в коридор и вдруг замерла: оттуда послышалась твёрдая поступь, приближающаяся ко входу в кабинет. Не сбавляя хода, гостья в униформе караульной стражи бесцеремонно отдёрнула штору и всего в пару звенящих шагов настигла середину просторной комнаты — да с такой целеустремлённостью, что Виен даже побоялась за стоящее впереди неё кресло. — Омела заразила Бука, — прогремела она. — Этим утром из его правой руки пробился куст. Разомлевшая от благовоний и чтения Виен осоловело посмотрела на целительницу. — Большой? — только и спросила она, прижимая к столу взметнувшийся лист бумаги. — Маленький. Но в цвету, — обрисовала караульная и выдвинула по-фэнски уклончивое, но тем не менее ощутимое — в том числе и за счёт своего низкого голоса, который придавал её словам особый вес — требование. — Мы не можем его потерять. — Плохо, — последовала её спокойная оценка. — Я скоро разберусь. Взгляд Виен, прыгающий с одной фэн на другую, как напуганный кузнечик, вернулся к стражнице. Та кивнула, затем круто развернулась и в два удара каблуком по полу — «шагом» это уже не назвать — покинула кабинет. — …Что за омела? — спросила Виен, глядя вслед ушедшей стражнице. В воцарившейся тишине что-то звонко застучало. Виен повернула голову. Из того же деревянного ларца на стол ложились инструменты: маленькие и большие, режущие и колющие… — Растение-паразит. Иногда она заражает яндарумов, — целительница положила пучок железок обратно в ларец; затем повернула голову и открыла рот, чтобы что-то сказать, но потом словно опомнилась и посмотрела в зал. — …Люд. Забавно: раньше она не обращала внимание на это ругательство, но теперь оно будто раздражало слух. Как фальшивая нота. Мотнув головой, Виен проследила за взглядом целительницы. Её единственная помощница всё ещё была занята ухаживанием за ранеными фэнами. — …Это очень срочно? — с лёгкой неуверенностью спросила Виен, старательно пряча блеск в глазах: вот он, тот самый «момент»! — Да. Омела легко может его убить. К тому же, раз на нём уже прорастают кусты… — она не договорила и, кладя в сумку разноцветные флаконы, отрывисто, но всё так же ровно сказала: — Мне нужна помощница. Со Виен поджала губы, заскребла ногтём по обложке книги. Затем медленно, как будто с трудом пожала плечами: — Я могу, наверное… Если это не сложно. Целительница хмыкнула, будто прикидывая в голове её полезность, но так и не ответила, продолжая наполнять карманы сумки. Со Виен оставалось только молча следить за ней и гадать. Не возьмёт? Нет, ей ведь нужна помощница. Или всё-таки… — Передашь ему ци, — вдруг сказала целительница, затягивая сумку на поясе. — Разговаривай с ним, пока я буду удалять омелу. До конца операции он должен оставаться в сознании. Виен не сдержала победной улыбки — благо, целительница стояла к ней полубоком. Приткнув книгу куда-то рядом с подушкой, Со Виен сбросила свои ноги с подлокотника и, на ходу натягивая скинутые балетки, поспешила за уходящей целительницей.

***

Бук обнаружился в одной из деревянных юрт, лежащим на уже порядком продавленной охапке соломы. Лежащим, по-видимому, против своей воли: по словам верховного жреца он рвался в новую драку и настойчиво не понимал, что и без гаруд находится в опасности. От него же они узнали, что Бук очень самоотвержен и не станет отсиживаться в селении, если знает, что где-то там бьются его собратья, поэтому просил их с целительницей набраться терпения: он ещё юн и неизбежно будет ерепениться. Что-ж, Виен тоже не шибко-то взрослая. Может, на этой почве найдут общий язык. Так и не сбавив шаг, целительница села возле него и одним движением разложила сумку у своих ног. Со Виен, немного подумав, села с другой стороны. Затем с осторожным интересом осмотрела Бука. Именно такими яндарумов и изображали на страницах учебника: кора вместо кожи, синие огоньки там, где должны быть глаза, вместо волос — ветвистая корона... Не хватает только зелёных кущ на «челюсти» — и будет образцовый портрет яндарума. — Цвета тебе? — неуверенно улыбнулась Виен. Бук ничего не ответил, словно её здесь и вовсе не существовало. С лица Виен тут же пропала улыбка. Отклонившись назад со скрещёнными на груди руками, Со Виен молча и безучастно наблюдала за тем, как Бук безуспешно пытался вырвать поражённую руку из хватки целительницы. Или Бук — слабак похуже Виен, или целительница в прошлом имела обратную сегодняшней профессию; иначе неясно, как она удерживает яндарума ладонью вдвое меньше его собственной. — Да что за суету вы устроили? Из-за какого-то деревца… Какая разница, если я тоже дерево?! — с досадой выпалил он, всё же выдернув руку, и приподнялся на целом локте. — Как сговорились! Целительница схватила его за красный платок и потянула назад. От неожиданности Бук упал обратно на спину. Солома под ним хрустнула так громко, что Со Виен вскинулась, подумав, будто это хрустнул сам Бук. — Если сейчас не успокоишься, это «деревце» окончательно пожрёт сначала твою руку, а потом и тебя целиком, — свободной рукой она открыла сумку и вытащила оттуда пару инструментов, пока другая крепко удерживала Бука за ворот. — Ты уже двигаешь ей кое-как. — Это всё из-за их вождя!.. — …Тогда где раны? — попытавшись вернуть себе равнодушный вид, Виен оглядела Бука и подняла бровь. Бук впервые посмотрел на нее. Повертел головой, будто ответ лежал где-то в этой комнате, нервно выдохнул, застучал деревянными зубьями, словно пытался вспомнить слово. Открыл рот — и вдруг зашёлся пронзительным криком. Отпрянув, Виен прижала ладони к заболевшим ушам и с тревогой посмотрела на целительницу. По её напрягшемуся лицу и срезанной веточке омелы, лежащей в её руке вместе с ланцетом, стало ясно: так быть не должно. — Она дошла до сердцевины, — нахмурилась она. — Иначе бы не было такой реакции. Со Виен непонимающе глянула на Бука. То ли напуганный, то ли разъярённый, он свистел воздухом и глухо рычал. — Ещё можно что-то сделать? — Виен перевела потерянный взгляд на целительницу. Она ответила неопределённо: — Просто делай то, о чём я просила. — Оставьте меня в покое! Бук вскинулся и как-то странно дёрнул плечом здоровой руки. Не думая, Виен схватила её и рывком прижала к земле. Только потом она увидела его сжатый кулак. Неужели собирался ударить? Ощущая под пальцами сопротивление, Виен придавила его руку коленом и всем весом навалилась на неё. Нет, так она долго не продержится. Лихорадочно ища слова — и то, чем можно облегчить ему боль — Виен замерла, после чего убрала одну руку с плеча Бука и дотянулась ею до его лба. — Прошу, — сказала Виен, прижимая к центру указательный и средний палец, от которых уже исходило слабое тепло энергии ци, — не мешай ей тебя спасать. — Я не прошу спасения, — яростно упёрся он и снова задёргался, когда целительница поднесла лезвие к заражённой коре. — Хватит! Прекратите! Виен напрягла пальцы до треска суставов: Бук упирался, как мог, и сам по себе он был намного сильнее юной фэн — а уж в исступлении, когда его буквально резали наживую, и подавно. Но, похоже, боль и яростное сопротивление лишили его сил. Всего на секунду, правда, но этого было достаточно, чтобы развернуть его лицом к себе. — Мы знаем, что ты отпираешься не из-за страха боли, — медленно начала она, разговаривая громче обычного, так, чтобы он точно разобрал её слова. — Такие воины, как ты, уже к ней привыкли… Неизвестно, от её слов или от её ци, но Бук вдруг затихает — пусть и не насовсем, продолжая рычать что-то невнятное. Он пытается слушать?.. Хорошо. Значит, она удачно подгадала тему для беседы. Виен коротко набрала в грудь побольше воздуха, как перед куплетом, и продолжила: — Моей старшей сестре это знакомо. Она тоже воительница, как и ты. Она говорила, что ей легче заметить, когда боли нет. Для неё это странно. А для меня — наоборот... Любая царапина была трагедией. И не только царапина, — сглотнув, Виен быстро глянула на прижатую ей руку: кулак медленно разжимался, и теперь кряжистые пальцы только подрагивали, когда Бук делал болезненный вдох. — Как-то раз я уронила любимую книгу в море и так сильно плакала, что даже говорить не могла. Ничего не могло меня успокоить. Но моя старшая просто передала мне ци. Точно так же, как я — тебе: ото лба. И мне стало лучше. Она говорила, что с него сходят все тревоги… Бук резко взвыл и вновь попытался высвободить руку. Виен сжала её ещё крепче, пытаясь игнорировать впивающиеся в пальцы отростки дерева, сильнее надавила коленом и посмотрела на целительницу. В её руке мелькнули обрезки самых длинных стеблей и исчезли где-то на полу, куда взгляд Виен уже не дотягивался. — Не трогай! — рявкнул Бук. Виен с силой надавила ему на лоб всей пятернёй, поворачивая его голову с натужным скрипом. — Ты не боишься боли! Ты боишься, что твои собратья продолжают биться с гарудами. Пока ты лежишь здесь. И тратишь чужие силы, как паразит. Верно? Так ты думаешь, Бук? — Виен говорила с трудом, силясь удержать его метающуюся руку и вообще придумать, о чём говорить дальше. — Их ранят, изводят, пленят, а ты лежишь здесь, веришь, что тебя уже не спасти… Когда Бук странно заскулил, хрустя сжатой в кулаке соломой, Виен перевела взгляд на целительницу и в ужасе раскрыла глаза, видя, как она разрезает заросшие промежутки между древесных «чешуек» на его груди. Видимо, чтобы добраться до сердцевины. — Не спасти, — болезненно поморщившись, повторила Виен и крепче вдавила пальцы над его горящими глазами, глупо надеясь, что эффективность ци будет зависеть от силы нажатия. — А даже если и спасти — кем ты станешь? Сможешь ли драться, как прежде? Или ты больше никогда не сможешь подняться на ноги? Боковым зрением она заметила, как целительница погрузила в разрез что-то острое, похожее на то, что сегодня вытаскивало коготь из раны. Теперь Бук только хрипел. — Ци, — скомандовала целительница. — Сейчас. Виен послушалась. От кончиков пальцев запульсировало ещё сильнее, и ей даже почудилось, будто от неё пружинит вся остальная рука. Биение энергии отдало в виски, зазвенело в ушах. Виен зажмурилась, приводя себя в чувство. Затем ещё раз, со всей силы, до борозд между бровей и светлячков на обратной стороне век. — Я тебя, наверное, понимаю… Но, знаешь, — она открыла глаза и продолжила, чувствуя, как собственное сердце то пугающе частит, то вдруг запаздывает, — есть один способ помочь твоему народу. Не сопротивляться. Ты — сильный воин. Нам так жрец рассказал. Но даже если бы ты был слабым воином… и твои собратья, и мои сёстры всё равно приложили бы все силы на твоё спасение. Так что дай нам это сделать, и… Что-то, по звуку — туго натянутое, резко обрывается внутри Бука. Виен замирает. Замирает вскоре и сам Бук. Гаснут синие глаза; расслабляются сжатые руки; смолкают его хрипы. В юрте повисает такая напряжённая тишина, что даже воздух звенит. Её сердце сбивается. В груди жжет так, будто она залпом выпила чайник кипятка. Это всё? Он погиб? Виен сделала что-то не так — и он погиб? Она с трудом отрывает взгляд от потухших глаз Бука. Представляет, как целительница с обречённым вздохом качает головой. Как они, глядя в пол, сообщают об этом жрецу. Как молча возвращаются в город. Но вместо этого она видит, как целительница — совершенно расслабленная — вытаскивает из груди Бука плети омелы. — Не тревожься, — говорит она невозмутимо, промывая водой из склянки гладкий срез на его руке, и улыбается какой-то натянутой, уставшей улыбкой — так фэны улыбаются после важных выступлений. — Жить будет.

***

На улице стремительно смеркалось, и дорогу освещал только трепетный свет синего огня в светильнях-столбах. Однако Со Виен продолжала видеть всё чётко. Так чётко, что от этого кружилась голова. Тени, вымываемые вечерним полумраком, были очерчены слишком резко. А когда она смотрела на верховного жреца, разговаривающего с целительницей, вместо цельного образа видела только детали. Узор на кинжале; повязка, из которой торчит нитка; бугристая текстура привязанного к поясу кошеля… Виен медленно отвернулась. Лёгкий поворот головы — и всё пролетает перед глазами, по-странному гладко, с опозданием в доли секунд. Зачем-то подняла руку на уровень глаз. Длинные пальцы нервно подрагивали. — Пошли, — закончив свой разговор, целительница положила ладонь ей на спину и повела вниз. — Если что, держись за меня. Держаться за неё Со Виен не стала — не маленькая девочка уже, в конце-концов, — но всё равно шла как можно ближе: если начнёт падать — успеет схватиться за её рукав. Спускаясь по деревянным мостам, Виен, под присмотром целительницы споткнувшись всего два или три раза, смогла добраться до небольшого «лагеря». Там целительница усадила её возле чугунной жаровни, села напротив и, развернув её руку кверху, приложила два пальца к центру ладони. От них кругами разошлось голубое свечение, и гулкое сердце Виен, будто вторя волнам ци, стало понемногу замедляться. — Вы говорили что-то про сердцевину, — рассеянным голосом начала Со Виен. — И про реакцию. Что вы имели ввиду? Целительница отреагировала не сразу, будто не расслышав. А может, она и правда не расслышала. В ушах до сих пор немного шумит, но чуть поодаль можно различить несколько низких, вибрирующих голосов. Такими яндарумы говорят. — Омела, когда заражает яндарума, поражает не только внешнюю его оболочку, но и внутреннюю, — заговорила целительница, когда растаяло восьмое по счёту кольцо энергии. — Когда она добирается до сердцевины, яндарум начинает воспринимать паразита, как часть себя. Поэтому он и закричал, когда я срезала ветку омелы. Настоящей боли он не чувствовал, но омела «заставила» его думать, что ему больно. Механизм выживания: так она мотивирует своего «хозяина» защищать её. Звучит… немного страшно. Тот факт, что нечто может не только вытягивать из тебя жизнь, но и играть с твоей головой… А сможет ли Бук после такого восстановиться? Немного подумав, Виен задала ещё один вопрос: — Вы перерезали корни омелы? Перед тем, как он… — Потерял сознание? Да. — А разве это не смертельно? Сердцевина ведь. — Смертельно, — кивнула целительница. — Точнее, может быть смертельно. С высокой вероятностью. Со Виен удивлённо подняла взгляд, но тут же его опустила: яркий огонь, отражающийся в круглых очках целительницы, так и норовил ослепить чувствительные глаза. Будничный тон очень странно сочетался с такими жуткими словами. И тот факт, что целительница сохраняла своё обычное спокойствие, зная обо всех рисках… С другой стороны, было бы странно ожидать от мастера своего дела чего-то другого. — Если бы на его месте оказался яндарум постарше, он мог бы и не справиться. Уже созрел, — объясняла она дальше. — А у Бука, ещё не до конца сформировавшегося, есть шанс восстановиться: тело яндарума в таком возрасте ещё не теряет способность к адаптации. К тому же омела только-только начала пускать корни в его сердцевину. Целительница остановила поток энергии и выпустила её ладонь из рук. Со Виен шевельнула онемевшими пальцами и на пробу покрутила головой. Стало, кажется, получше: листья в кронах видно не так, чтобы их можно было пересчитать, да и потёртости на стенке жаровни уже не вгоняли в ступор своей странной чёткостью. — Позволь тоже поинтересоваться, — вдруг заговорила целительница. — Почему ты сказала, что понимаешь его? Сердце дрогнуло. Растерянно приоткрыв рот, Со Виен опустила голову. Сжала губы, словно крепко задумалась. — Не помнишь? — Виен готова поклясться, что целительница подняла бровь. — …Нет, — медленно мотнула головой она. — А что я ещё говорила? — Что другие яндарумы сражаются, пока он лежит в селении. Что он, возможно, уже не вернётся в строй… Разве хоть что-нибудь из этого у тебя откликается? Со Виен слегка нахмурилась, глядя себе под ноги. — Я… не знала, как его отвлечь. Поэтому говорила первое, что приходило в голову. Не думая, — подняв глаза на целительницу, она пожала плечами. — Наверное, просто вырвалось? — Складная импровизация, — хмыкнула целительница. Словно не до конца понимая, о чём идёт речь, Виен неуверенно улыбнулась и перевела сонный взгляд глубже в лес: — Спасибо. Целительница продолжала на неё смотреть — Виен знала, потому что её взгляд прямо-таки отпечатывался на коже. Но, видимо, не получив ожидаемой реакции, она отвернулась и, судя по тихому звону стекла, принялась осматривать содержимое своей сумки. Повернувшись так, чтобы целительница не увидела ее лица, Виен неслышно вздохнула. И как её угораздило так проболтаться?.. Не зря она промолчала о своём кошмаре: целительница будто в голову ей проникает. Оглядев лагерь и даже заметив на верхних ярусах пару плетёных клеток, в которых что-то беспокойно крутилось, Виен подняла взгляд. Тёмное небо окрасилось в цвет зачарованного синего пламени, окончательно погружая селение яндарумов в атмосферу чего-то потустороннего. Но даже несмотря на плохую видимость, — а, возможно, даже благодаря ей: Виен всегда виделось лучше в лёгкой полутьме — она быстро нашла среди высоких крон деревянный барак, в стенах которого сейчас отдыхал Бук. — Так… выходит, мы успели вылечить его в последний момент? Краем глаза она заметила, как целительница, глядя на ополовиненный флакон, бесстрастно пожала плечами. — Да не сказать, чтобы последний. Можно было ещё пару дней подождать. В тщетной попытке понять, шутка это или нет, Со Виен перевела на неё взгляд, но даже этот красноречивый жест не побудил целительницу объяснить свои слова. И, может, после Бука её слух до сих пор немного шалит, но сверчки словно запели громче, пытаясь разбавить неловкую тишину. Неловкую только для Виен, само собой: целительница живёт со своим специфическим чувством юмора больше полусотни лет, и он уже давно не причиняет ей неудобств. Если вообще когда-то причинял, конечно.

***

По возвращении в город целительница, неожиданно удостоив свою временную помощницу похвалы, ушла в лечебницу, и Со Виен осталась наедине с собой. Подняв голову к ночному небу, Виен обвела взглядом парящие в воздухе башни, истекавшие водой. Скосила глаза на марширующих стражниц. Прищурилась, видя бирюзовый свет уличного фонаря. Всё это было настолько само собой разумеющимся, что представить иное казалось невозможным. Теперь не нужно даже представлять: сколько ни смотри на оживлённые улицы, застывший во времени Город западных небес всё равно стоит перед глазами. Странная, жуткая мысль пустила по коже рябь мурашек: а что из этого — сон? То, что она видела, вскинувшись ни свет ни заря на подгибающихся ногах? Или всё то, что она видит сейчас? Вдруг, когда она проснется, город снова опустеет — и останется от него лишь туманная дымка? Медленно шагая вдоль округлых улиц и обходя гвардейцев, Виен вышла на прогалину перед гротом. Если войти внутрь и помолиться, среди корней появится красный или синий цветок — символ воли жрицы. Распустится синий — сможешь увидеться с ней лично. Красный — покинешь город навсегда. Виен села на землю у небольшого озера, ниспадающего с обрыва в океан, и склонилась над водой. Глади коснулась тёмная прядь. Со дна смотрело её тронутое рябью отражение. Значит, она не спит. Но что, если приснившееся ночью — одновременно и сон, и реальность? Сейчас это просто сон, но что будет через десять лет? Пятьдесят лет? Тысячу лет? Как фэны, с их тягой к свободе, могут жить столько лет взаперти, не видя ничего, кроме одних и тех же улиц своего города? Со Виен прожила совсем немного. Но пусть она и не осознала этого сразу, рутинное однообразие её угнетало — и угнетало достаточно, чтобы желание заниматься искусством ради самовыражения, а не ради учительского кивка, у неё исчезло. А что творится в головах у старших фэнов? У тех, у которых все руки сбиты о глину и камень, которые день за днём отстукивают ногами одинаковый мотив, которые не выходят из своих галерей и мастерских месяцами? Виен поднялась и медленно побрела по каменному мосту. Очевидно, что город пытается сбежать от реальности, и неизвестно, уже сейчас или уже давно. Известно лишь одно: нужно что-то делать. Нужно узнать, что происходит в Сораке. Хотя бы потому, что как бы ни хотелось верить, что она просто накручивает себя, после воспоминания Юн Ви и приснившегося кошмара она не сможет жить, как прежде. И все дальнейшие годы она будет думать о том, что что-то упустила, и что от неё что-то скрывают. И Виен, как и многие другие, уже не сможет отвлекаться от происходящего, срывая голос за пением от зари до заката и напитывая холсты краской, пока полотно не начнёт рваться. Ведь даже если она уйдёт с головой в актёрское дело, в каждой постановке она будет думать о своём воспоминании и кошмаре. И каждый день будет с содроганием ждать, что её город потухнет, словно огонь под фарфоровой чашей, а фэны — точно как предсказывал её сон — окончательно потеряют себя в бегах от действительности. Со Виен тяжело вздохнула, водя рукой по парапету. По дороге, сама того не заметив, она свернула на крайнюю улицу, опоясывающую сердце города, и посмотрела вниз, на кривое зеркало моря, отражающее тёмное небо. Звёзды в нём путаются со светящимися водорослями, и гонимый западным ветром прибой старательно смывает с себя лунный силуэт. Здесь она и уронила в воду свою любимую книгу. Ей было шесть, когда слабые руки не удержали тонкую рукопись дастана и уступили капризному ветру. Тогда несколько гвардейцев оставили свои посты, чтобы спуститься на берег и достать книгу прежде, чем море пенистыми ладонями приберёт его себе. Но когда они её нашли, чернила уже смылись, папирусные страницы разбухли, а кожаный переплёт скоробился — и книга пришла в негодность. Вскоре об этом узнала Со Чжию, и весь свой короткий отпуск она провела в библиотеке, переписывая книгу вместе с архивариусом. В тот момент Виен уже не плакала, но чувство вины и грусть от того, что она не проведёт время с сестрой, не покидали её до самого вечера. Сон Мён, узнав о случившемся от своей старшей сестры, тоже не стала её покидать. Тогда Со Виен ещё не знала её, но именно её рассказы — о том, как она разбила любимую вазочку своей старшей сестры, и о том, как она, упав с кровати, растянула тонкое одеяло до треснувших на нём швов, и о том, как она пролила фруктовый нектар на учебное писание — не только обнадёжили её, но ещё и рассмешили. Со Виен слегка улыбнулась. Если худшие опасения Виен могут исполниться, она должна это предотвратить если не для себя и своего народа, то хотя бы ради Чжию и Мён. И пока в городе стоит хотя бы одна торговая палатка, пока играет хотя бы один инструмент и поёт хотя бы одна птица — нужно действовать. Как бы ни было страшно снаружи.