Квартира Спесивцевых.

27 августа. Москва. 2007. Лязг камеры обрушился громким шумом, твою мать шесть утра. - Свобода, на выход! Вещи собирать и на выход! Тебя уже ждут на сборы пятнадцать минут!- отрапортовала Маргарита низким прокуренным голосом. - Свобода, идет на свободу,- ржет Юшкина и смотрит на меня своим тупым взглядом. - Тут всего лишь бабушку свою убила, и на десятку загребли, а этой шлюхе, которая в тринадцать трахалась за убийство всего четыре года,- бормочет Танька и смотрит на меня не менее тупым взглядом из под тонких бровей-нитка. Я была единственная, кто на протяжении четырех лет рисовала у своей кровати черточки и зачеркивала, таким образом мне было легче, а еще в камере не было календаря, с помощью которого было трудно ориентироваться во времени. Засечки заметили, на меня настучала активистка и главная по камере Шавга, из-за чего бросили в карцер, это был второй раз, но потом выперли из него, я каждый симулировала суицид, а жмур на малолетке не кому не нужен, поэтому я там долго не задерживалась. У меня с собой ничего нет, только одежда, в которой меня взяли тогда из дома. За четыре года мать писала только письма, но не приезжала, была слишком занята тем, чтобы восстановиться в правах. Сука тупая. Волосы за четыре года отросли до плеч и теперь у меня уже не было моего каре, фиолетовый цвет почти смылся и теперь они были русого цвета. Из вещей у меня были джинсы и футболка и каблы. Все. Сумки с вещами не было, только документы. Я щурюсь от солнца, понимая, что вижу его в последний раз из-за решотчетого потолка. Теперь мне надо привыкать, к тому, что весь мир не идет в полоски камер. В сумки у меня только телефон с нулевом балансом, сумка с доками и телефон, это единственное, что я смогла схватить. Я ведь знаю и знала, что греть на зоне меня было бы не кому, я даже не знаю, в курсе ли бабушка, что я свое отмотала. Она телик смотрит, но не все сплетни и желтую прессу. Интересно она вообще знает, что четыре года назад мне завидовали все школьницы и мечтали оказаться на моем месте? А теперь все знают меня, как детоубийцу. Я смотрю на автозак, у которого вместо окон снова решетка. Ну да, почему меня должны привезти на станцию в обычной машине? Если у нас роды возили на автозаке, и пристегивали наручниками к кровати. Интересно, куда Алиса с тяжелейшими схватками могла сбежать? Единственное наверно, к кому она могла сбежать это к костлявой и просто сдохнуть. А еще по слухам она рожала прямо вместе с конвоем и мужики пялились, как она пыталась родить сына. Она единственная была у нас залетевшей малолеткой, а еще у нее питание лучше нашего, прогулки там вся фигня. Многие, тоже мечтали залететь и приставала к операм, но пару получив по почкам и посидев в карцере перестали к мужикам клеиться. Кивком головы мне указывают на машину и я забираюсь, присев на холодный и твердый пол. Мимо нас проносятся торговые центры, клубы и остановки. Я забыла, как это все. Я забыла, какая бываем Москва, кажется вообще ничего не изменилось, разве что, эмо стало много. Мы узнали о них из письма Катьки, многие сразу запросились к парикмахеру, чтобы им сделали косую челку и покрасили в черный, но им отказали, нам нельзя радикально менять свой внешний вид, иначе, если мы сбежим, то у оперов не будет на нас наводки и хрен они нас найдут. Мы наконец подъезжаем к станции, от солнца я сильно щурюсь. Ну все, сейчас главное не пролошарить. Меня выпускают и крепко держат под руки. Пора! Срываюсь и бегу от них, на ходу скидываю шпильки, хватаю их и расталкивая людей бегу дальше, они несутся за мной. - Стоять! Куда?! Сейчас еще раз тебя загребем! Будет срок за побег! На взрослой зоне будешь отбывать! Еще на шестерку посадим!- орут они. Бегу на красный. На меня летит какая-то тачка, резко замираю и она останавливается, слышу громкий мат и бегу дальше. Впереди остановка, вижу троллейбус, вбегаю в него, твою мать у меня даже денег нет. Быстро протискиваюсь в конец транспорта и прячусь за мужчиной в пальто, надеясь, что он не раздавит всей своей тушей. Дыхание сбито к чертовой матери, ели дышу и хватаю воздух, как выброшенная на берег рыба. Под ребрами противно болит, а левый бок колит. Черт, я ведь без понятия, куда он даже едет, я эту остановку-то не знаю. Остается надеяться, что она едет к Моске-Сити. Меня кто-то бьет по плечу. Кондуктор. - За меня передали,- бормочу я, пряча глаза. Спустя час я вижу небоскребы. Они! Они! Приехала! Приехала! Расталкивая всех локтями пробираюсь к выходу и снова бегу, так держа свои туфли в руках. Наконец. Натягиваю туфли. Чак обитал в Москве-Сити. Стучу в его дверь. Нервно дышу и поправляю свои волосы. Наконец мне открыли. Я ошарашено смотрю на девушку. Какая-то блондинка высокая, худая с явно сделанными сиськами в ее серо-зеленых глазах недоумение и шок, как и у меня. На ней черный пеньюар, через который просвечивали соски. - Джу, кто там пришел?- на пороге появляется сам Чак. Надо же, никак не изменился. Темные волосы, на лице появилось новых тату и кажется немного брал. Он смотрит на меня. - Ты?- в его голосе и глазах презрение. - Чак, мы можем?- я пытаюсь прорваться в квартиру, но он резко останавливает меня и преграждает дорогу. - Чак, кто это?- судя по всему задает вопрос какая-то нахрен Джулия! - Джу, не лезь!- раздражается он. – Иди пожалуйста к себе, и выпей наконец те чертовы таблетки для беременных! - Хорошо,- она опускает глаза и говорит намного тише. - Беременных?! Юлечка, а ты не хочешь послушать, что я тоже от него залетела и что он меня бросил и теперь оказывается променял, на какую-то силиконовую шлюху в виде тебя! Не хочешь узнать, как именно он тебя бросит?!- взрываясь я, пытаясь зайти в квартиру. - Замолчи, потаскуха!- чувствую резкую пощечину, да такую, что буквально отлетаю в стену, на каблуках не могу удержаться и больно ударяюсь локтями и самой макушкой, ай, как же больно. Не понимаю, что сразу начинаются литься слезы и начинаю всхлипывать. - Пошла к черту! И чтобы я больше тебя здесь не видел, шлюха! Своего ребенка убила, теперь хочешь нашего убить?! Не позволю! Джулия беременна, ей нельзя волноваться! - Тогда нехрен меня бить и волновать ее!- всхлипываю я от обиды, потирая локти. Дверь захлопывается окончательно и бесповоротно. В кулаке крепко сжимаю бумажки, а если по другому деньги. Двадцатка. Этого хватит на оплату телефона и покраску. И на розы. На розы для Элиски. И где тут ближайший магазин, чтобы мне разменяли денюшку? В цветочном покупаю опаку белых роз. В салоне связи смотрю на автомат и понимаю, что не понимаю, куда тыкать, чтобы у меня были деньги. - Простите, вы можете помочь мне деньги на телефон положить?- спрашиваю я, на меня смотрят, на полную дуру, черт да не помню я, как оплачивать телефон. Не помню. Мне оплачивают. И дальше мне надо в салон. На все оставшиеся деньги стригусь и крашусь. Теперь у меня снова и фиолетовый цвет. Теперь можно и на кладбище и даже можно вызвать такси до него, а потом придется все-таки ехать домой. Я встречалась с Чаком, если говорить конкретнее, то с виджеем Чаком, тот самый, что на MTV и A-One. Мне было двенадцать, и я не хотела жить дома, с пьющей матерью и все дни пропадала на улице, позже сколотила себя поддельный паспорт, а после смогла проникать в клубы, где познакомилась с Катей Самбукой и Боб Джеком, а они свели меня с Чаком. Так мы начали вместе тусить, пить, нюхать и спать. А потом я залетела и он выкинул меня. А потом я убила нашу дочь. И все эти года в тюрьме я наивно полагала, что он будет меня ждать, черт возьми то было так глупо. Но я правда любила его и наверно все еще люблю. Потому что я полная дура, а он был первым мужчиной, который уделил мне внимание. И даже, когда я узнала, что у меня залет, я искренне думала, что мы будем вместе, что у меня появится семья. Что мы заберем к себе Элиску. Но в тот день меня, как уличную собаку выгнали и я получила чемоданом по башке и была вынуждена вернуться к матери. И честно, я очень ждала нашей встречи, потому что я правда скучала по нему. И в моей голове все было очень просто, что он меня простит и мы будем жить вместе, как раньше. Поэтому я и сбежала. В заключении я надеялась, что он мне хотя бы напишет, но писем не было. Тогда я даже смогла придумать себе вроде бы логичное оправдание, что опера получают письма, но специально прячут их от меня, чтобы типа я не истерила лишний раз. Но и тут прогадала, он не писал мне их просто, потому что он мудак и ему было просто плевать на меня, что тогда, что сейчас. Я хорошо исполняла тогда свои функции девушки, мы вместе тусили, пили, нюхали, я попадала в топы, как самая привлекательная девушка знаменитости, у меня иногда брали интервью, нас вечно хотели и фоткать. А потом я залетела и он выгнал меня. Потому что он никогда не хотел детей, семьи и не видел меня в шестнадцать в виде жены, и да про мой возраст все знали. Мы затмили Шнура и Акиньшину, которые тогда встречались. Мы с Самбукой и Джеком и Чаком правили тогда балом тусовок алкоголя, наркотиков и жесткого секса под кайфом. И кажется я была единственной, кт думал, что все серьезно. Но Кате повезло больше она забеременела, когда я залетела и Боб Джек не отказался от нее, они жили и живут вместе, а меня спустили с лестницы, как некачественный товар, потому что и моя дочь не кому не были нужны. Честно говоря моя дочь и мне была нужна, как и я всем. О смерти Элиски я узнала из новостей, также там сказали, где ее похоронили. И теперь мне надо как-то найти могилу своей младшей сестры. Фамилия на букву «С», если верить карте, то это девятнадцатый сектор. Спустя час нахожу. Да, чего я еще ожидала от своей матери. Деревянный крест и фото. Хотя, спасибо, что вообще его поставила, видимо тогда она просохла с очередной пьянки и смогла найти деньги на похороны. Хоронить нужно было двоих Элиску и мою дочь Самару. Элиска пропала наверно за месяц до того, как я убила Самиру. Элиска тогда загремела в больницу из-за гастрита, мать понятное дело к ней не являлась и поэтому приходила я, с дочерью на перевес приносила фрукты и всякие такие штуки. Тогда я обещала ей плеер, но принесла слишком поздно. Когда я пришла в палату, больница стояла на ушах, она вместе с Владой и Соней пропали. Потом выяснится, что они во время прогулки тихонько ускользнули в магазин и хотели купить плеер, и потом вернуться в больницу. Но они не вернулись. Они навсегда остались там. Они встретили Людмилу Спесивцеву. Мы не могли найти ее месяц, мать вроде как, начала не пить, но было поздно. Элиска пропала, и кажется никто особо не искал, тогда все были обеспокоены другими вещами. Тогда все были обеспокоены терактом у гостиницы «Националь» и искали боевиков, не кого не интересовали пропавшие школьницы. Я узнала, что она умерла уже в суде скончалась в больнице от множество травм и сепсиса. Потом оказалась, что на счету этого ублюдка двадцать четыре жизни. Их убил Александр Спесивцев. Меня не пустили на похороны, но я очень просилась, умоляла, что могут дать сидеть больше, но только бы проститься с сестрой. Активисткам можно было ездить в театры и кино, так почему мне не позволили проститься с моей младшей сестрой? Самое страшное, что весь тот месяц я не думала о себе, сколько мне дадут, тогда все начали следить за тем выживет она или нет, нет не выжила. Она единственная, кто смогла дать показания, на это долбоноса, его шлюху мамашу и мразоту сестру на всех мразей дала. Посадили только двоих. Лучше бы Надежда сдохла, как в той фразе, а ее даже не посадили, Надежда это сестра Спесивцева шаболда ебучая. Теперь я наконец стою на ее могиле и единственное, чего мне хочется, это просто отмотать время назад и оказаться с ней в больнице в тот жуткий миг, умирать одной безумно страшно, как мне кажется. Я бы просто хотела быть с ней тогда рядом, мне было бы все равно, как она выглядит, что без слез на нее было бы взглянуть невозможно, и что единственное, что по факту осталась от Элиски это хрупкая оболочка с тихим голоском, плевать, как выглядит, говорит. Просто мне хотелось бы проводить ее в тот путь. Если мы с матерью не смогли ее сберечь при жизни, то единственное, чего бы я отела быть с ней рядом в момент смерти. Я видела эти кадры. Вся страна видела эти жуткие кадры. Бледная с потухшим взглядом со множеством кровоподтеков на лице дает показания и рассказывает. Элиска была очень сильной находясь на смертном одре она смогла сделать так, чтобы эту мразь посадили, это спасло жизнь многих, но никто не смог спасти ее жизнь. Рядом с сестрой лежит дочь. Ставлю ей две розы. - Прости,- только говорю я, на могиле Элиски лежит огромный букет у Самары только две розы, я ее не люблю, виню, но не люблю. Никогда ее не любила. Я родила ее в тринадцать, а убила в четырнадцать. Дали три года, повезло так сказать. Сейчас мне семнадцать и я вышла. Мне надо бежать, если я хочу успеть на поезд и быть дома. На такси добираюсь до станции, сразу же получаю пару пощечин. - Приедешь домой поставим тебя на учет снова!- орут они. – Будем постоянно тебя проверять! В поезде надо было ехать два дня и у меня верхняя полка. Но кажется меня узнали. - Я с детоубийцей сидеть не буду! Не буду!- вопит мужик сорока лет. По итогу мне дали полку, которая складывается в стол у туалета. По прибытию меня садят на теплоход и еще раз грозят поставить на учет, если что-нибудь сотворю. После теплохода на автобус. Добралась блять, поселок Харп. Или северное сияние, но сияет тут только ИК-18 «Полярная Сова», в которой сидит Спесивцев. Я стою на остановке и понимаю, что сильно мерзну. Я не была здесь двенадцать лет, в пять лет мать забрала меня от бабушки и перевезла в Москву. Я кручу головой, на меня косится только бабки и я вижу проезжающие мимо рабочие автобусы. Я закатываю глаза и набираю матери. - Алло, ну я приехала. Фигли ты меня встречаешь? Думаешь, я помню, где я жила? Ты издеваешься? Адрес-то хоть продиктуй дура блин. Мне было понятно, почему мать меня не встречает. Население всего шесть тысяч человек, ей просто стыдно от того, что к ней приехала ее дочь детоубийца, ей стыдно за меня, поэтому она не хочет светиться рядом со мной. Я для нее нынче главная проблема. Я останавливаюсь перед своим домом детства, который не помню от слова совсем. Это обычная пятиэтажка с не симпатичным граффити на серых кирпичах. Я не видела бабушку двенадцать лет. Безумно холодно, по ощущениям все пять градусов, я приехала уже вечером и сильно замерзла в своей футболке. Я плохо помню поселок. Помню холод, вечные шарфы и шубы, и колготки, с сапогами, и как меня вечно кутаюсь в шарф по самые глаза и капюшон, чтобы не продуло уши. Поселок серый и как будто застыл во времени ничего не менялось кажется с годов девяностых. Небо такое же серое. Я обошла мне кажется весь поселок за то время, пока шла домой. За двадцать минут. Я стою у домофона и смотрю на железную коробку с кнопками, дверь резко открывается с пищанием, женщина увидев меня шугается, а потом чуть щурится и смотрит в лицо. - Приехала, все-таки шаболда, с тринадцати лет по мужикам скакать, и убить ребенка. Саму тебя там убить надо, мразь. Я захожу в подъезд, пряча глаза. Пятый этаж, квартира сорок. Мне открывает мать, на всю квартиру пахнет ненавистной мне теперь капустой. Она не изменилась пару морщин, обожженные волосы из-за неудачной покраски в блонд, серые уставшие глаза, немного полная закутанная в халат. - Привет, Эвка,- выдыхает она, мы не обнимаемся, я только захлопываю за собой дверь. Я плохо помню бабушкину квартиру, помню только то, что она была светлой и с картинами. Теперь же я вижу бежевые обои и коричневую мебель на стенах и правда висят картину из янтаря. Из гостиной доносится звуки телевизора. - Бабушка дома?- я игнорирую мать. - Телевизор смотрит,- в ее голосе и словах слышу пренебрежение и обиду, видимо она ожидала, что я заплачу на ее плече, тупая сука. Бабушка сидит в темноте на диване. Белые волосы, совсем худая, но с малиновой помадой на губах и белом махровом халате, в ушах ее сережки жемчуг, на ногах шаркающие тапочки. - Привет, бабуль,- я сажусь на корточки и сжимая ее ладони. - Привет, привет, Элиска,- она улыбается и треплет меня по щеке. - Я Эвка, бабуль, Эвка, а Элиски больше с нами нет. Но есть я. - А ты давно уехала? - Давно бабуль, давно. - Ну так, если давно, дай хоть обниму. А как давно, Эвка? - Двенадцать лет назад, бабуль. Мать меня забрала. - Я позволила, этой дурехе забрать тебя? - Позволила, позволила. - Вот ведь старая дура, теперь понятно в кого дочь у меня. У бабушки Альцгеймер, до этого мы общались исключительно по телефону. И теперь я вижу все изменение, она путает меня, думает, что Элиска жива, не знает, про ребенка и тюрьму. Хотя, последние ей не надо знать, я не хочу, чтобы она думала, что она ошиблась в моем воспитании. - Эвка, иди поешь. - Я ненавижу тушенную капусту. И мне нельзя, забыла? - Эвка, я… - Я спать, мам, освободи мою комнату от своих пожиток. А то привыкла за три года в своей комнате жить, переселяемся. Моя комната выглядит отвратно. Мать уставила ее пылесборниками в виде дешевых пластиковых статуэток и мягких игрушек. И не одного фота Элиски с черной лентой, вот так она своих детей любит. На стене нет плакатов и только одни бежевые обои. Включен компьютер с «Одноклассниками», судя по переписке мать снов искала нового мужика. Ей была мало нашего отца, с которым она начала спиваться. Постельное белье противного светло-розового цвета с розами. В шкафу нахожу черно-розовую пижаму состоящую из черных штанов с розовыми черепушками футболкой на которой изображен истекающей кровью плюшевый мишка. Я хочу в горячий душ и не идти завтра на первое сентября. Я просто в принципе не хочу жить. Просто хочется исчезнуть на веки вечные, или умереть, как Самара. Будильник звонит в семь. За окном адская темень. Я тихо поднимаюсь. Меня кое-как запихнули в одиннадцатый, лишь в тюрьме я начала учиться, а по итогу выпустилась с отличным аттестатом. Хотя в тюрьме меня хотели записать в колледж, чтобы я получила специальность маляра, здесь кое-как взяли в одиннадцатый. На кухне тихо, бабушка и мама спят, а школа поставила линейку в восемь часов, твари. На полках ищу крупу. Наконец в самом дальнем шкафчике, я нахожу чечевицу. Твою мать, как ее готовить-то. Я же не помню даже, как плиту включать. Епт твою мать. Сука. Ладно, тогда воды попью, черт, я же бытовый инвалид, в тюрьме ты вообще отвыкаешь, как либо себя обслуживать, за меня все делали. А в центр реабилитации мне было не положено, слишком тяжелая статья. Так, тогда краситься и собираться. Фиолетовая помада, черный смоки айс, черная майка, короткая розовая юбка, черные розовые гетры на руки, такие же гольфы и каблы. Все, готово. Теперь можно и в школу, которая находится напротив моего дома и кажется там началась какая-то торжественная линейка для первых классов. Беру черный кожаный рюкзак с шипами и выхожу там пусто, нет ничего кроме пуантов и пачки с боди. На меня косятся и я стараюсь, насколько это незаметно пройти к двери. Слышу шепот родителей: - Вот видишь эту девочку, ты с ней не гуляй слышишь, если она позовет куда-то не иди, она уже одну девочку убила, тебя еще убьет. Я только тяжело вздыхаю. В школе прохожу к расписанию и осознаю, что не вижу толкучки и кучи учеников, в московской школе было хрен протолкнуться, а здесь же я на виду у всех и чувствую себя отвратно. Выясняю, что мой кабинет двадцатый. У класса толпятся, стоп, их всего один, два, три четыре… Десять человек? И их родители? Кажется они тоже должны были прийти, моя мать, как всегда отличилась, я стараюсь не смотреть не на кого и по тихой пройти поближе к двери, но резко врезаюсь и с криком отшатываюсь. - Простите, прости, я не хотела,- все еще не поднимаю глаз. - Эй, все хорошо. Ты новенькая? Не встречал раньше тут таких красивых учениц. Поднимаю глаза. Мужчина лет тридцати. Блондин, голубые глаза, высокий, подкаченный в белом костюме. Чем-то похож на Дэвида Боуи. - Эвка,- тихо говорю я. – Новенькая. - Какое необычное имя. Андрей. - Как в той песни? - О неет, опять,- смеётся. - Андрей, еще с детоубийцей решил познакомиться? Тебя хватит, что она одноклассница нашего сына,- вопит женщина лет тридцати, высокая худая шатенка в длинном черном платье. Мужчина смотрит на меня полным недоверия и непонимания взглядом. Снова опускаю глаза. - Уважаемые родители, дети заходим!- дверь распахивается так, что прилетает мне по лбу. В классе все садятся на первый и второй ряд, я остаюсь одна на третьем, на меня смотрят с пренебрежением и омерзением, я все понимаю. Я виновата. За окном темно, а от сильных ламп противно режет глаза. Классная оказалась почти пенсионеркой, лет шестидесяти в шали и каком-то цветастом платье. Маргарита Станиславовна. Со звонком садимся. - Итак, я вас надолго не задержу. Учебники вчера все получили. Сегодня поговорим о выпускном и ЕГЭ. - А скажите, как позволили, вот этой,- на меня тычет пальцем жена Андрея. – Учиться вместе с моим сыном Филлом в одном классе? - Решение принимала не я, а директор. - А вы не могли повлиять на него? Она сидела на малолетке за убийство своей дочери, трахалась с мужиками с тринадцати лет пошла по рукам, я извиняясь она откинулась позавчера. Как нашим детям с ней сосуществовать в одном коллективе? - Ее мать не хочет переводить Эвку на домашнее обучение, школа сделать этого не может без каких либо причин со стороны семьи. - Но, а если она убьет нашего ребенка? Кто за этого будет отвечать? Я другого не напечатаю, он у нас один такой. - Послушайте, если Эвка будет уличена в распитии спиртных напитков, употрелении запрещенных веществ или приставанию ко взрослым учителям, то она будет исключена, она понимает на каких условиях мы ее взяли. - Какой смысл вообще брать?! Она наверняка еще и болеет каким-нибудь туберкулезом. Эвка,- она резко поворачивается ко мне. – Вот ты можешь ответить мне на вопрос, ты вообще хоть каплю сожалеешь о том, что произошло?! Сожалеешь, у тебя совесть вообще есть?! - Мне жаль, что так произошло,- тихо говорю я, и выбегаю к чертовой матери из кабинета. Был вечер, хотя по небу скорее ночь. Я стояла рядом с колючей проволкой. Где-то там в одной из камер сидел Спесивцев. Где-то там сидел убийца моей сестры и серийный маньяк. И жрал, жрал за наши налоги и он был жив, в отличии от Элиски. Только сейчас я чувствую чье-то присутствие и взгляд на себе. Я нервно кручу головой. Но ведь он не может увидеть меня. Это не он! - Эй! Я не нюхаю уже три года! Это точно не галлюцинации!- срываясь на крик я. - Я не хотел тебя напугать,- Андрей?! - А, что вы…,- я замираю. - Я художник. На данный момент рисую колонию. - Я вас могу знать? Я не сильно увлекаюсь живописью, но… - Я автор картины «Подойди, милая»,- я инстинктивно отшатываюсь. - Ай! Этой жути?! Я знала эту картину. Пенсионерка со спутанными серыми волосами, трупного цвета на кресле в окружении советского ковра и мягких игрушек жутким взглядом и зубами. - Типа того,- он усмехается. – Я хотел извиниться, извиниться за Милу сегодня. - Перестаньте, она не в чем виновата. Я не осуждаю. - Почему такое необычное имя? - Мои предки иммигранты из Чехии, бабушка очень хотела сохранить наши корни русских имен нет. - Что ты здесь забыла так поздно? - Мою сестру Элиску убил Спесивцев, а он здесь сидит. - Подождите, кадры с той девочкой? Ох черт,- он делает резкий шаг ко мне, от чего я инстинктивно отшатываясь и выставляю перед ними руку. - Не надо, ничего не надо,- шепчу я. – Не надо меня жалеть. - Я не хотел,- он выглядит обескуражено. – Давай хоть до дома подкину. - Я сама дойду,- опасливо смотрю на него. – Не надо. Я не хочу подпускать к себе никого так близко, особенно мужчину это ни чем хорошим не закончится. Потому что я знаю, как все может быть и уже не в восторге от будущего. Мне как будто вообще теперь им не хочется доверять. Я ведь знаю, какие они в своей сути. В них нет ничего хорошего. И если вы считаете, что между нами типа промелькнула искра, то вы смешные, мы просто говорили. Но я не отрицаю того факта, что он красавчик и мне нравится его картины, хоть они и стремные. Очень стремные. А еще у него жена. И сын. И ему тридцать. А еще поняла, что возраст мужчины кажется вообще не играет значения. Чак в свои тридцать полный гандон, я не хочу ничего. Ничего не хочу. Совершенно ничего.