От Матфея 27:28-29

За последние четыре дня Герман возненавидел факт того, что именно ему доверили вести Макса Отто фон Штирлица. За последние четыре дня этот человек, показав чудеса ловкости, попытался убить себя дважды. В первый раз, еще в общей камере, пока все спали, он почти повесился на жгуте из разорванной штанины тюремной формы. В второй раз, в другой камере, где за ним уже следили неотрывно, почти размозжил себе висок об угол койки — одним ударом. Понадобились швы, была кровопотеря и осталось сотрясение мозга второй степени, но ублюдок выжил, и пребывания в больнице ему не потребовалось. На пятую ночь Германа разбудил звонок. — Господин оберштурмбаннфюрер, прошу прощения за беспокойство... — Короче. — Сто пятнадцатый пытается вскрыть себе вены. Ногтями. — И как у него успехи? Недолгое молчание. Видимо, сверяются с трехклятыми успехами. — Кажется, кровь идет. Герман, прикрыв трубку телефона рукой, длинно ругается. Хорошее выражение — нужно будет потом записать. — Замотайте чем-нибудь и наденьте на него наручники. — Так они же... — С жесткой фиксацией. На складе должны быть. Это все? — Так точно, господин оберштурмбаннфюрер. — Отбой. Снова ему звонят через три часа — Герман успевает уснуть и даже увидеть первую половину нового кошмара о том, как Штирлиц преуспевает в своем деле. Он поднимает трубку, уже представляя, что услышит. — Господин оберштурмбаннфюрер... — Что он сделал? — Порвал себе вену. Зубами. Герман прикрывает глаза и несколько секунд молчит. На той стороне слышно только тяжелое дыхание. Герман вздыхает. Будь три раза проклята эта работа и это конкретное предложение, за которое ему пообещали продвижение по службе. — Передайте сто пятнадцатому, что он охуел. И отправьте в медпункт. Как наложат швы, руки сковывайте за спиной. — Так точно... Герман вешает трубку, не затрудняя себя тем, чтобы дослушать звание — он и так помнит, что он еще не штандартенфюрер — и снова падает на кровать. Ему нужно поспать хотя бы пару часов. — Из-за вас я спал этой ночью полтора часа, просто к сведению. Человек напротив него неузнаваем: за эти четыре дня он не ел вовсе и, кажется, не спал. Бледный, как смерть, он сидит на стуле в кабинете Германа и чуть покачивается, кажется, пытаясь не упасть, глядя перед собой в пустоту невидящим взглядом. Вероятно, сотрясение тоже сказалось. Хотя Герман отключил основную лампу, оставив только настольную, и не говорит слишком громко — еще не хватало, чтобы Штирлица вырвало на его бумаги — вторая степень сотрясения никуда не исчезла. Но взгляд фокусируется на Германе, и это уже достаточный повод для празднования. Мозг не отбит. Хотя Штирлиц молчит. Остается только глубоко вздохнуть, отпивая из третьей за утро чашечки кофе. Нужно будет принести для него банку, в каких маринуют патиссоны, и пить из нее. Хорошо хотя бы, что вместе с этим человеком сверху передали распоряжение снабжать Германа едой получше и кофе. Видимо, папаша Мюллер знал, кого отдает Герману. Как пить дать, хочет, чтобы провалил задание. Не любит никого, кроме своих костоломов... Герман массирует переносицу. — Давайте сразу пройдемся по оставшимся возможными для вас способами самоубийства и причинами, по которым они тоже не сработают. В первую очередь, будь я на вашем месте, я бы попробовал сделать что-то с шеей. Опрометчивое решение, позвоночник — штука прочная, вас только частично парализует. Были претенденты, поверьте, это не то, чем вам хочется быть в руках этих бравых парней. И вы можете, конечно, продолжать голодовку. Но мне приходилось видеть принудительное кормление посредством воронки во рту, трубки во рту, трубки в горло через нос и, господи прости, через задницу. Я не думаю, что кому-то из нас доставит удовольствие ваше кормление через задницу. Штирлиц медленно моргает. — Вы часто для вашей должности поминаете господа. — Речь медленная, пересиленная. Герман пожимает плечами, пряча свою радость. — Издержки работы. Вы верующий? Этот вопрос Штирлиц игнорирует. Герман снова вздыхает. Вздохи — тоже издержки работы, если бы у него спросили. И продолжает перечислять, стараясь припомнить все, что может. Потому что завтра он хочет поспать честно заработанные семь часов, и остается только уповать на чужую разумность. И на то, что Штирлиц не попробует впечататься куда-нибудь головой снова: вряд ли он умрет, но некоторые от этого немели. Если этот человек онемеет, Герману будет пора глотать цианид. И это — после победы. Дикие времена. Этот Штирлиц приходит в себя спустя неделю после этих пяти проклятых дней. Неделю вздрагивания от каждого звонка, ночных кошмаров и трясущихся на нервов рук, неделю бытия единственным человеком в окружении Штирлица, способным отговорить его от самоубийства. Очень трудно бывает отговорить человека от подобного, когда он потерял все, что когда-либо имел, и точно знает, что не станет лучше. Здесь важно не использовать формулировку "при неудавшейся попытке" или "неудачной попытке", потому что тогда человек может сделать вывод о том, что попытка просто должна быть удачной. Герману нужно заставить Штирлица поверить, что не существует такого понятия, как удачная попытка: есть просто попытка причинить себе вред, и она влечет за собой последствия. Он очень рад, что не приказал парням активно наказывать за эти попытки, ему кажется, что в данном случае это бы просто заставило бы Штирлица работать скрытно. А самое ужасное, о чем Герман может сейчас подумать — так это о том, что этот Штирлиц молча что-то решит и так же молча это претворит в жизнь. К сожалению, рассказ о последствиях голодовки действия не имеет, и Штирлица приходится кормить принудительно. Но трубки в носу два дня подряд, судя по докладам, достаточно для того, чтобы на третий Штирлиц начал есть самостоятельно. Герман глубоко вздыхает после очередного разговора с одним из других, менее важных арестантов. Что он имеет прямо сейчас? На данный момент абсолютно пассивная позиция, отсутствие любой деятельности, вялое и равнодушное поведение на допросах и отсутствие реакции при побоях. Судя по докладам, Штирлиц даже не группируется — видимо, надеясь на то, что ему отобьют почки или печень. Зря: с ним работают далеко не любители, и ссать кровью он будет недельку-другую, но не более того. Герман не может подавить разочарования: он ждал другого. Он ждал борьбы, он жаждал схватки — одной из тех, которыми тебя дразнят, когда зовут в тайную полицию. Потому что к нему попал наконец-то стоящий человек, попал кто-то интересный. А Герман о ш и б с я с теми газетами, в пух и прах разбив любой потенциал в этом человеке. Ну. Не любой. Строго говоря, существует один единственный способ встряхнуть человека, если тот уже не борется. Нужно показать, что условия, в которых он сейчас находится — это то, за что можно бороться. Герман снова вздыхает, даже глубже обычного, и снимает трубку телефона. Он очень надеется на то, что новый план не будет провальным. Штирлиц понимает, что этот парень, Герман, был прав в одном: ему не позволят покончить с собой. И ему пришлось удостовериться в этом в тот момент, когда кормление через трубку возобновилось после того, как один раз он случайно сблевал во время очередного допроса от слишком громкого крика. Голова раскалывалась, и думать было трудно, но после полутора часов трубки, раздирающей нос, и едва ли возможности дышать с наполовину перекрытой ею трахеей Штирлиц снова чувствует себя так, словно его окатили ведром ледяной воды. К Штирлицу впервые с того момента, как ему показали те чертовы газеты, возвращается способность думать. Он ходит по камере — этого ему не запретили — и пытается понять, что успело произойти за все то время, пока он был не в себе, пока находился в этом странном полузабытьи. Он до сих пор нужен, несмотря на вывод войск и отказ от территории до Урала. Он нужен, несмотря на то, что страна, ради которой он боролся, проиграла. Страна?.. Родина. А Родина — это идея. И, пока жива идея, будет цела его родина. Этого они хотят от него: подполья. У него остались связи с подпольем, у него все еще есть так и не раскрытая никем попытка Гиммлера вести сепаратные переговоры, у него есть информация о тех, кто при нём позволял себе говорить Не Так и думать Не Так, у него есть огромное количество компрометирующей информации на человека из любого управления в нескольких странах... Да, он понимает, почему его продолжают допрашивать. Потому что Штирлиц, как человек, не мертв. А, пока он жив, в его разуме будет вся та информация, которую гестапо хочет заполучить. Им плевать на СССР и плевать на Россию. На что им не плевать, так это на то, кто первым раскроет новую красную капеллу и новый заговор генералов. И в этой гонке Штирлиц стал оружием гестапо.