Открой мне сердце,Линч

Линч открыв глаза в шоке уставился на вполне себе живое тело товарища. Нет, Джон всё ещё был бледен как лунный свет, пробивавшийся сквозь окошко, а его вены проступали синевой на мраморной коже. Но грудь едва заметно вздымалась, а под пальцами, всё ещё прижатыми к шее, Линч почувствовал слабый, нитевидный, но неумолимо живой пульс. — Джон? — его голос сорвался на шепот, хриплый от сна и сдавленных эмоций. — Джон, ты... слышишь меня? Ресницы вампира дрогнули. Веки с трудом разлепились, открыв глаза, в которых привычная доброта утонула в звериной янтарной мути. Он смотрел сквозь дымку боли и чего-то нового, чужого. — Слышу... — голос Джона был похож на скрип старого дерева. — Всё... слышу. Даже то, как бьется... твое сердце. Так громко. Он попытался пошевелиться, и Линч инстинктивно ослабил хватку, но не отпустил, боясь, что это мираж, который рассыплется в прах. — Ты жив... — выдохнул Егор, и новая волна слез, на этот раз не от отчаяния, а от щемящей, болезненной надевы, подкатила к горлу. — Черт возьми, ты жив! — Жив? — Джон горько усмехнулся, и в этой усмешке было что-то не принадлежавшее ему. — Это смотря что считать жизнью, Егор. Я... я чувствую каждую клетку, которая умирает и перерождается. Чую запах твоей крови сквозь кожу... и он сводит меня с ума. Линч замер. Реальность, жестокая и необратимая, ударила его под дых. Джон не просто выжил. Он изменился. Навсегда. — Ничего, — залепетал он. — Мы справимся. Я найду способ. Мы найдем... — Перестань, — тихо, но твердо прервал его Джон. Его холодная рука дрогнула в руке Линча. — Перестань лгать. Хотя бы сейчас. Хотя бы мне. Он с трудом приподнялся, опираясь на локоть, его новый, сверхъестественный взгляд пронзил Егора насквозь. — Ты не знал, но игнорировал меня из за своего самолюбия, ты ставил себя на первое место продвигая свою мысль. А я кричал тебе, звал на помощь, пока ты... пока ты спорил с Винсом. Слова повисли в воздухе, острые, как лезвие. Та самая мысль, что царапала разум Линча, была озвучена. Всё было вытащено на свет, и от этого стало невыносимо больно. — Я... — голос Егора сломался. Отрицать? Оправдываться? Всё было бы бесполезно. Перед этими новыми глазами, видящими слишком много, любая ложь была тщетна. — Я не хотел верить. Я думал, ты преувеличиваешь... что мы успеем. — Успели бы? — Джон покачал головой, и в его движении была неестественная, хищная грация. — Мы оба знаем ответ. Ты не хотел видеть, потому что вина — тяжелая ноша. Легче обвинить Винса в черствости, чем признать свою собственную слепоту. Он прикоснулся пальцами к своей груди, там, где должно было быть сердце. — Теперь оно бьется иначе. Глуше. Медленнее. И требует того, чего я всегда боялся. А твое... твое стучит так громко, зовет так настойчиво... Я слышу в нем страх. И вину. Сплошную, удушающую вину. Джон посмотрел на Линча, и в его взгляде была не ненависть, а бесконечная усталость и жажда правды. — Винс закрыл тебя здесь не просто так. Он дал тебе шанс. Не спасти меня — с этим уже поздно. А сказать мне праву. Всю. До конца. Так что хватит прятаться за молчание и самобичевание. Его холодная рука дрожащей ладонью легла на грудь Линча, прямо над сердцем. Прикосновение было ледяным, но оно жгло кожу. — Открой мне сердце, Линч. Не как вампиру. Не как монстру. Как другу, которого ты подвел. Покажи мне ту боль, что ты прячешь. Скажи, почему ты не услышал меня тогда. Скажи, чего ты боишься сейчас. Больше я... я просто не смогу тебя услышать. Скоро голос инстинкта заглушит всё остальное. Линч замер, чувствуя ледяную тяжесть ладони Джона на своей груди. Стены, которые он годами выстраивал внутри себя, дали трещину. Слова, которые он боялся произнести даже самому себе, рвались наружу. И в мертвой тишине бюро, под колышущимся светом одинокой свечи, он наконец сделал глубокий вдох, готовый исповедоваться. Готовый открыть свое израненное сердце тому, кто стал одновременно и его самым большим провалом, и единственным, кто мог его теперь понять.