graveyard of ships

Всё начинается в среду. Среды Джисон ненавидит по старой-доброй традиции: в универе первой парой в семь утра шла физра, а после неё ещё четыре пары. Дождь, просыпаясь, рассеянно думает Джисон. В Сеуле дождливая погода уже третий день — не выбраться, не выдрать себя из тоскливой серости многоэтажек, — и в такие дни хочется валяться дни напролет. Чем ближе июнь, тем дождливее становится. Все огни размываются. Словно теперь нужны очки для астигматиков, чтоб увидеть мир чётко. У Джисона нет никаких интервью в ближайшие две недели, и это сплошная благодать небесная. Он подбирает телефон с пола — слепо, наощупь рукой, — и устраивается в кровати, собираясь следующие полчаса понемножку просыпаться, читать новости и лениво отписываться друзьям о том, что проснулся. На часах девять сорок одна. В девять сорок шесть всё катится под откос. мяукет твитнул(а): ПИЗДЕЦ НЕ МОГУ ПОВЕРИТЬ ЧТО ОН ИЗМЕНИЛ ЕМУ лайков: 1045 ретвитов: 276 поджигай @mewmew почему не можешь поверить лол всё ж было очевидно ещё в начале апреля когда ханни стал гораздо меньше с ним контактировать думаю уже тогда что-то было не так вот доюн и пошёл в отрыв лайков: 632 ретвитов: 98 на моей могиле танцуй твитнул(а): надеюсь джисон сейчас в порядке………. узнать что твой парень изменил тебе всегда тяжело лайков: 1,872 ретвитов: 486 домик криса твитнул(а): он ещё даже не выпустил заявления лол а вы утверждаете что измена была и это подтверждено мб это джисон изменил и щас следы заметает пытаясь вину с себя скинуть ой не могу лайков: 1,852 ретвитов: 228 here we go again @krisshouse ты ок??? фотки буквально СЛИЛИ В СЕТЬ там прекрасно всё видно какие тебе блять заявления нужны? думаешь ваш любимый доюн так и скажет Я ИЗМЕНИЛ СВОЕМУ ПАРНЮ пиздец вы идиоты лайков: 1023 ретвитов: 108 домик криса @ohshhwga я ок спасибо за беспокойство! фотки можно подделать и за доюном никогда не наблюдалось стремления изменить своему партнёру это ваш любимка меняет людей вокруг себя как перчатки так что гуляй лайков: 972 ретвитов: 176 светлячки твитнул(а): я не знаю чему верить джисон молчит доюн молчит фотки канешн не подтверждение но они ж ЕСТЬ…….. не знаю тяжело лайков: 861 ретвитов: 77 потерянная алиса твитнул(а): мы щас реально выгораживаем изменщика и пытаемся накинуться на жертву? понятно общество потеряно лайков: 771 ретвитов: 87 паноптикум твитнул(а): да сто процентов доюн просто заебался с вашим ханом он ж ветреный как мельница лмаооо уверена что они расстались ещё месяц назад за закрытыми дверями но щас хан начнёт ломать комедию лайков: 1522 ретвитов: 209 паноптикум твитнул(а): #hanjisungdramaqueen лайков: 2023 ретвитов: 808 стреляй на поражение твитнул(а): когда хан едва расставшись с хенджином побежал к доюну все вы радовались и говорили что это норм а щас накидываетесь на доюна говоря что это измена ничего не жмёт))) лайков: 1049 ретвитов: 102 красивая сказка @fgskms ЕДВА РАССТАВШИСЬ??? хан был один три месяца а с хенджином они едва ли встречались и до сих пор общаются. доюн с ханом не расставались ЭТО И НАЗЫВАЕТСЯ ИЗМЕНОЙ??? лайков: 293 ретвитов: 77 дорога домой твитнул(а): хану мало драмы и мало упоминаний в сми щас будет говорить о том как любил как ценил и блаблабла уверен что это всё подстроено лайков: 881 ретвитов: 127 У Джисона кружится голова. В груди расползается страшное чернильное пятно — ножиком обида и неверие царапают рёбра, — и он тихо смеётся. Вот как. Вот так. Через минуту ему звонит Сынмин. — Ты видел новости? — без предисловий спрашивает Ким. Джисон слышит на заднем фоне крики и ругань. Кажется, Чонин грозится кому-то оторвать голову. Этот шум словно возвращает в реальность. — Я видел только твиты, — ровным голосом отвечает Джисон. Ему холодно. Он комкает в пальцах одеяло и, зачарованный, считает складки. — Что ж, — Сынмин делает паузу, — никуда не выходи, ничего не делай. — А завтрак можно? — интересуется Джисон. Его разбирает смех — хриплые помехи истерики, надвигающейся и страшной, — и он хихикает в трубку. — Джисон, — мягко произносит Сынмин. Хан смотрит на свои пальцы. Позавчера Доюн целовал их и рассказывал, как они поедут на море — резвые игривые волны яркого голубого цвета, пена и бесконечное небо над головой, — и было хорошо, — завтрак сделай. Тебе что-нибудь заехать купить? — Яду. — Исключено. Они молчат ещё немного. Джисон успокаивается понемногу от того, как ровно и медленно дышит Сынмин. Подстраивается — единение незримое. Вдох. Выдох. — Купи мороженое, — слабым голосом просит он, — с… — Шоколадной крошкой и мятой, — заканчивает Сынмин, — привезу. Скоро буду. И отключается. Джисон роняет руку на кровать и тупо смотрит в стену. Сквозь — тёмно-зеленые обои с созвездиями, вырезки из журналов, — и куда-то вдаль. Внутри всё стягивает электрическими проводами и бьёт, бьёт бьёт. Словно все внутренности прокрутили через мясорубку и небрежно всунули обратно. Май за окном — в разводах грязи и серости. Смешанная — смешная — палитра неожиданных дождей и историй в жанре личной трагедии. Осколочное и неправильное. Джисону кажется: его вот так и вымазали в чёрном и мерзком. Изваляли. И выкинули. Сынмин приезжает через сорок пять минут. В руках пакеты — ведёрко мороженого, крекеры и два баскета с картошкой фри из того, что выцепляет взгляд. — Сейчас ещё пиццу закажу, — говорит он. Его голос — спокойствие и уверенность, — по венам утешающе, — единственное, во что вцепляется Джисон. Как за соломинку — вытащи меня из этой боли, скажи, что всё ложь, скажи, скажи. На кухне пахнет корицей и яблоками. Душно. Сынмин в своем любимом синем костюме с черным галстуком и небрежной укладкой выглядит сейчас чужеродно. На Джисоне домашние серые штаны и зелёная футболка — "слизерин вперёд!", — а на голове беспорядок. Он даже не стал расчесываться — а зачем. — Скажи мне, — говорит Хан, возвращаясь к сковороде, на которой медленно поджариваются яблоки в кленовом сиропе и корице. Ещё полминуты и можно выключать газ. — Что ты хочешь узнать? — Сынмин шуршит пакетами за его спиной. — Это правда? — Джисон помешивает лопаткой яблоки. По цвету они похожи на сусальное золото. Пора выключать. Духовка уже прогрелась. Джисон добавляет яблоки в тесто и перемешивает всё. Добавляет ещё корицы — и две дольки измельчённого шоколада. Приторно сладко. Всё как и надо. — Да, — говорит Сынмин негромко. На мгновение всё замирает. Джисон смотрит на подоконник — сосредоточенный, мёртвый взгляд, — так звёзды, тоскуя, умирают, — и его сотрясает дрожь. — Как, — горло схватывает судорогой, и Хан жмурится, — как ты узнал? Как они, — он кивает в сторону телефон, — узнали? (как он мог? как он мог?) Сынмин подходит к нему и касается плеча. Становится ещё жарче. Лихорадка — кошмарным и удушающим. — Мне жаль, — говорит он и гладит Джисона по спине, — его увидел Феликс. Он и Хенджин решили отдохнуть. А потом увидели Доюна. В носу не то щиплет, не то просто щекотно. В тесто падает соленая вода. Кап. Кап. — Этого не может быть, — шепчет Джисон. Его распахнутые глаза устремлены всё туда же, на подоконник — в прошлое — лживое, лощеное, ломкое, — и Сынмин продолжает гладить его по спине. — И? Ким вздыхает. — Мы до сих пор не выяснили, с кем… с кем он целовался там, — говорит он медленно, — но Феликс уверен, что это актёр. Лицо было знакомое. — И? — Доюн послал официальное заявление мне о том, что хочет с тобой расстаться. Как медийная личность медийной. — Официальная причина? Немного соли тесту не помешает, думает Джисон. Совсем немного. — Не сошлись характерами. И несовместимые графики работы. Пока боль кольцом ядовитой змеи оборачивается вокруг сердца и лёгких — главное дышать, — Джисон думает лишь о том, как Доюн смеялся. Это нелепо и неправильно. Но ни о чём другом думать не выходит. Словно по телевизору крутят одну передачу по всем каналам — смех и солнце, и сладость, и сокровенное, — и так смешно с этого, так грустно. — Я любил его, — ошеломленно произносит Джисон, наконец поворачиваясь к Сынмину. Тот смотрит на него спокойно, с едва просвечивающим сочувствием, — я думал, что в этот раз всё будет иначе, — голос ломается — его мечта ломается — и Джисон закрывает глаза. Боль тяжела и неподъёмна — Хан прекрасно знает, что с ней можно жить, нужно лишь подождать. Но не сейчас. Не сейчас. — Хорошо, что не сложилось. До двух часов Сынмин находится с ним. Не то, чтобы улизнуть из офиса, где все на ушах стоят из-за личной драмы Джисона, не то, чтобы быть рядом, если Хан захочет поплакать. Он переодевается из костюма в шорты и кофту. Мёрзнет вечно и везде. Джисон тоже мёрзнет — но бешенство греет лучше одежды. — Я хочу написать ему, — говорит Хан, когда третья серия документалки про хищников Африки заканчивается. Сынмин отправляет в рот печеньку и смотрит на него. Как на идиота смотрит. — Ради чего? — Сказать, что он мудак? Я, — горло царапают дети брошенной любви, и Джисон делает глубокий вдох. Никаких слёз. — Ты любил его, — Сынмин кивает, — поэтому тебе лучше не связываться с ним, Джисон. Ты навредишь себе. Не ему. Себе. Хан рассеянно ковыряет пальцем плед. Боль ковыряет едва зажившие раны и создаёт новые. — Ладно, — нехотя кивает он, — понял. Ты в офис? Сынмин потягивается и откидывает голову на спинку дивана. Только сейчас Джисон замечает и бледность, и круги под глазами. Устал. Наверняка ночью не спал. — Да, — откликается Ким в конце концов, — мне нужно подготовить заявление о вашем… расставании. Позвонить на радио и отменить твоё появление там. Сам понимаешь, сейчас все будут говорить только об одном. Никого не интересует ни твоя подготовка к новому альбому, ни книжка, ни что-либо ещё. Новый альбом. Точно. Джисон уже начал работу — парочка текстов и выбранные биты для трёх песен, — и все они о. Наверное, придётся отложить начатое. Сынмин методично перечисляет дела. Смотрит в кремовый потолок. — Единственное мероприятие, где тебе нужно быть, это вечеринка по случаю двадцатипятилетнего юбилея Лисы. Джисон хмурится. — Без проблем. Но… — Да, он тоже там будет. Хан смотрит на заставку документалки. Иссиня-черная бесконечность и капли чьих-то слёз, что несут свет миллионы лет. — Без проблем, — он выдыхает. Ему просто нужно отвлечься. Когда Сынмин прощается, обещая заехать завтра, Джисон бодро достает из шкафа бутылку вина. Он ненавидит вино. Но больше вина он ненавидит вынужденное, некомфортное одиночество. Уроборос. Змея кусает себя за хвост — течение времени делает круг — всё заканчивается там, где началось почти полтора года назад. Пак Доюн твитнул: ребята, простите за недоразумение! фотографии являются подделкой и вызывают у меня лишь недоумение: кому так нужно мне насолить? это правда, что я больше не состою в отношениях, но я бы не стал так быстро искать себе кого-то нового. спасибо за вашу любовь! лайков: 287,899 ретвитов: 96,671 Джисон пялится на иероглифы так долго — горечь в огненное и яростное переплавляется за секунды, — что начинает болеть голова. Он отставляет бутылку вина в сторону. Если Доюн хочет драки, он её получит. Они ругаются в твиттере — резкие, рьяные, рваные раны от слов, — и не на приватных аккаунтах, а на официальных, открытых. Люди восхищённые и оголодавшие до чужих ссор и склок — кость своре собак небрежно кидать, — цитируют каждый твит, отвечают, горячо спорят. Приплетают всё: и прошлые отношения Джисона, и его танцы с каким-то юношей на афтерпати в феврале, и миллион таких же бессмысленных вещей. А они продолжают ругаться — тщательность в озлобленность, в обиженность, в ярость, — грызясь не из-за изначального твита, а из-за чего-то личного. Интимности вспарывают брюхо. Всё прогнило — пациент мёртв. Джисона окатывает ледяной болью. Филигранной, практически ювелирной — точная работа — таяние света, торжество тьмы, — и он откидывает телефон в сторону. За три часа скандала в твиттере ему написали все: от пиарщика до Сынмина, советовавшего вытащить голову из жопы и жопу из головы. За три часа они вынесли не сор из избы. Они вынесли оттуда целого, блять, слона. Должно было полегчать. Но почему-то легче не стало. Стало просто горько. Ким зверствует на следующее утро. Он ругается не громко, но слова впечатывает — ярость и разочарование на кончике ножа, что у шеи блестит, — и Джисону становится стыдно. Добавил он работы, конечно. — Ты головой думаешь? — терпеливо спрашивает Ким. Джисон открывает рот, — не думаешь, верно, — удовлетворённо кивает Сынмин, — чистый восторг, Джисон. Я просил ничего не делать, а ты? Ты у нас революционер, мятежник, полный идиот. Кретин, — он склоняется к лицу Хана и щурится, — ты чего добиваешься? Чтобы люди и правда решили, что он белая овечка? — Если… — Замолчи, — практически с нежностью перебивает Сынмин, — у меня нет времени. Я тебя прошу, не отсвечивай нигде. Не как твой менеджер прошу, а как твой друг, Джисон. Послушай моего совета. Хан закатывает глаза и кивает. Вот же Мартин сейчас с утра пораньше обоссался от радости — можно написать красивую статейку о несчастной любви, где Джисон держал бедного Доюна в подвале и кормил крысами. А можно десяток статей — благо разосрались они с ним красиво — восторг от брызг личного — кипяток и грязь, грязь и кипяток, — и можно таких анализов понаписать, что обалдеешь и восхитишься. Мартин давно уже в своём сознании преисполнился: Джисона он терпеть не мог, но обожал, когда начинался скандал. Это значило работу, а работа значила деньги. Так как Джисон нет-нет да фигурирует в каждом втором, Мартину всегда было о чём писать. Плюс: до Мартина Джисон доберётся лично и подаст в суд за клевету. Минус: скорее всего, Мартин уже что-то выпустил. По телеку сначала рассказывают о сошедшем с рельс поезде — дерьмо, думает Джисон, метафорично моя жизнь тоже с рельс сошла, — а потом упоминают его скандал с Доюном. Что тоже неудивительно, но неприятно. До тоскливого мерзко — копошиться в чужом, крошиться от небрежной точки — издевательская клякса на полстраницы, — и Хан выключает телевизор. Доюна он блочит везде и пялится в потолок, слушая песни из Гли. Время — мягкая материя. И, к сожалению, простирающаяся лишь по прямой вперед для людей. Покажи мне, как ты влюбился. Покажи мне, как решил, будто вот теперь всё навсегда. Покажи мне, как всё, что тебе остаётся в конце — цепкая боль, цельное горькое отчаяние, — не оставляет воздуха даже речи. Джисон сползает на пол и закрывает глаза. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. В Сеуле опять начинается дождь. Через неделю начнётся лето.

***

— Нет, — говорит Ким. Как обрубает. Резко, равнодушно. Даже не отвлекается от накладной на музыкальное оборудование. — Почему нет, — начинает ныть Джисон, — я вёл себя максимально прилично пятнадцать дней! — Достань голову из жопы и посмотри в лицо фактам, — отвечает Ким, вздохнув, — вздумаешь флиртовать с кем-то на вечеринке и тебя размажут тонким слоем по полу. Я тебя даже отскребать не стану. Врёт, конечно, но звучит угрожающе. Джисон закидывает ноги на подлокотник кресла и подкуривает. Пытается делать кольца — пара видосов на ютубе, две статьи в интернете, — но ничего не получается. — Я могу делать, что захочу. — М. Удачи тебе с этим. — Ну же, Сынмин. Я не говорю, что собираюсь начать с кем-то встречаться. Я просто хочу, чтобы ты не мешал мне, например, танцевать. — Дома потанцуешь, — равнодушно обрубает Ким, — Чонин! Иди сюда! У Чонина ещё более помятый вид, чем был у Джисона в Тот День. — Разорался, — бормочет Ян. Конец его галстука закинут на плечо. Сынмин мажет по нему внимательным взглядом и вздыхает. — Ты спал? — М, неа. Зато выпил американо. Четыре штуки, — бодро откликается Чонин и зевает. Джисон продолжает пытаться сделать кольца из дыма. Он плохо спит последние две недели. Отвратительно даже. — Выглядишь ужасно, — сообщает Ким, — поедешь сейчас насчёт гитар. Выясни, почему в накладной их пять, а по факту три. Тряси, кричи, хоть посуду бей, но узнай, какого хера нас пытаются обмануть. Чонин подходит к столу Сынмина и склоняется над бумагами. Щурится. От него пахнет сигаретами и духами. Хан пытается понять, шанель это или нет. — Окей, съезжу, — Чонин вздыхает. Когда за ним закрывается дверь, Джисон вновь говорит: — Мне нужно отвлечься. И если эта проклятая вечеринка единственный вариант, мне подходит. Сынмин смотрит на него — густая, плотная усталость — брезентовая обречённость покрывалом на остывающий труп нормальной жизни, — и вздыхает: — Если облажаешься, я за тебя отвечать не буду. Джисону не нужно, чтобы за него отвечали. Джисон хочет пожить для себя и забыть, что в груди что-то жжется — полынь и крапива, — чтобы жить дальше. Пока гримерши делают ему укладку и лёгкий макияж — Сынмин на фоне срется насчёт материала, из которого сделан костюм, — Джисон листает соцсети. За последние две недели всё поутихло. Иногда, правда, Мартин выпускает восхитительные статьи с заголовком "новые подробности разрыва звёздной пары", но это терпимо. Возможно, ещё месяц или два — и всё будет нормально. — Тебя отвезёт продюсер Бан, — говорит Сынмин. У него пот на висках. Челка дыбом стоит — не то от лака, не то из-за постоянного зачесывания пальцами назад. — Хорошо, — Джисон пожимает плечами. За две недели он не написал ни строчки. Невыносимо хотелось выложить свою злость чернильным узором на бумагу — и не получалось. Он думал, что напишет целый альбом о них. Даже черновики были — листы рукописные, — и всё он сжёг в кастрюле на плите. Выглядело красиво. Горело — красиво. Наверное, он тоже по-своему красиво сейчас сгорает. Переговорив с Сынмином насчёт выступлений осенью, Джисон благодарит всех и идёт к машине. — Я подъеду через час после начала, — говорит Ким, — постарайся не налажать. Джисон закатывает глаза и хлопает дверью. Бан хмыкает. — Заебало? — интересуется он участливо. Джисон устало улыбается ему. Не отвечает. — Поехали. После стандартного "покрасоваться на красной дорожке, пожать руки, поулыбаться, посмеяться, покивать" Джисон наконец-то оказывается в главном зале. Первое, что навязчиво бросается в глаза — золотая люстра, инкрустированная крошечными бриллиантами. Хан приподнимает брови и хватает бокал с шампанским. Интересно. В центре стоят длинные ряды столов с угощениями — устрицы, креветки в кисло-сладком соусе, повидавшие жизнь улитки, равиоли, — и Джисон морщится. Краем глаза он замечает Доюна и мрачнеет. Только его сейчас не хватает. Главное угощение вечера. Он ловит на себе несколько заинтересованных взглядов и очаровательно улыбается — трещит по швам изнутри как сломанный телевизор, — рычание застревает в горле. Джисон успевает переговорить с Чанбином насчёт его последнего сингла — тот довольный и чуть ли не хвост павлином топорщит, — и с Хенджином, который с несчастным видом смотрит на улиток. Хенджина он знает очень давно — даже дольше, чем Сынмина, — ещё со времён учебы в университете, где Хван зачем-то пытался в педагогику на заочном. Потом жизнь расставила их по местам на шахматной доске — Джисон ушел в музыку и писательство, а Хенджин со всем своим талантом к яду и добрым улыбкам пошёл в модельное. — Ты ненавидишь улиток, — замечает Хан, отпивая из пятого по счёту бокала. Он зорко следит за местонахождением Доюна. Мало ли что. — Я ненавижу такие мероприятия, — недовольно отзывается Хван, — как ты? Джисон в общих чертах и с присущим ему драматизмом рассказывает обо всём. Хенджин вздыхает и сетует, что даже во времена их разрыва не было столько грязи. Его пытливым взглядом из-под небрежно залаченной челки можно убивать. — А я говорил, что Доюн тебе не пара. Джисон практически булькает в свой бокал. — Ну да. Теперь я это вижу. Следующий момент он запоминает очень ясно — несмотря на не слишком ясное сознание, — потому что всё начинается именно в ту секунду. (тогда Джисон этого не знал — но позднее, когда лето обнимет в приветствии осень и начнёт увядать цветами, поймет: всё началось тогда) — Привет-привет, — произносит кто-то, и Хан оборачивается, — Хенджин, вот уж не ждал. Донателла говорила, что ты устроил бойкот и не собирался даже носу показывать из квартиры. Хван морщится и бормочет что-то крайне нецензурное — не то "отъебись", не то "пошёл нахер", — а Джисон с любопытством склоняет голову набок. У этого юноши какая-то необъяснимая красота есть — может, в его небрежной усмешке, может, в прищуре глаз, а может, в том, как он расслабленно стоит, закинув пиджак на плечо, — и Джисон пытается понять, что именно в таких людях всегда подкупает. Он не выглядит как модель — скорее, как твой друг из студенческой поры, — но стоит один раз посмотреть и глаза отводить больше не хочется. — Ли Минхо, — представляется он и протягивает руку. Усмехается, — можешь не представляться, Хан, я о тебе наслышан. Джисон морщится — внутренности в жидком огне от неприязни к таким фамильярным фразам, — и, пожав руку, тянется за новым бокалом. Наглый, харизматичный придурок, решает он. От таких надо подальше держаться. — Вот как, — ровно произносит Джисон. Покачивает в своих пальцах бокал. Хенджин вздыхает, — и что говорят? — Хан-ни, — предупреждающе зовёт Хенджин. Но Джисон поворачивает голову к Ли и слегка склоняет её. Он знает, как люди покупаются на это движение — плавное, мягкое, — как пряди волос чуть спадают на лоб. Как его улыбка — нож у горла не чувствуешь, настолько всё кажется растушеванным, — завораживает людей. Минхо щурится. В его взгляде Джисон замечает азарт. — Что ты напыщенный придурок, — лениво отвечает он, — ну, и про твоих бывших много говорят. Джисон улыбается шире. Попался. — О, у меня огромный список, — мягко произносит он, — но так ли это важно? Вспоминается Доюна с его улыбками и ярким смехом. Он был наполнен солнцем. Вот только солнце всегда сжигает людей, что подступают ближе, чем надо. Минхо неожиданно смеётся. — Ты прав, — говорит он весело, — бывшие всегда есть, без разницы в каком количестве. Джисон отпивает из бокала ещё — голова немножко кружится, — и неожиданно улыбается своей настоящей улыбкой. Минхо смотрит на него, не моргая, и это просто хорошо. (может быть, рассеянно думает Джисон, с ним не будет скучно) А потом тот внезапно спрашивает: — Хочешь сбежать? Хан оборачивается. Доюн с кем-то разговаривает неподалёку, но вряд ли видел его. Хенджин хмуро качает головой. Джисон может представить лицо Сынмина, когда он обо всём узнает. Плевать. — Хочу, — легко отвечает Джисон и ставит бокал на стол. Минхо ухмыляется — веселье приливом — летучее довольство в уголках губ, — и берет Джисона под локоть каким-то привычным движением. — Как славно, что у меня есть машина, — говорит он, — уедем и пусть все эти идиоты едят улиток. Джисон смеётся. Вот она правда: за последние полгода его имя вываляли в грязи и презрении так, словно знали Хан Джисона, а не человека на красной дорожке. Вот она правда: он хотел сбежать и забыть, кем является. (вот она правда: с самого начала Джисон знал, что они прокляты. ведь ничего хорошего не начинается в машине для побега) Джисон опускает стекло и высовывается из машины. Ветер тёплым целует лицо. Небо — высокая и тёмная чашка. Кто-то перемешивает в ней блёстки, что случайным складываются в созвездия. — Нет, — бормочет он, — ничего хорошего не начинается в машине для побега. — Что ты там бормочешь? — Минхо хлопает его по плечу, и Джисон прячет кривую улыбку в сгибе локтя. В груди поселяется тоска — камни, щебенку на голову в осуждении — в бесконечном обсуждении с честностью, а правильный ли поступок, — и Джисон откидывает голову. Чёрный галстук Минхо болтается на его шее. Хочется нестерпимо стянуть его. Это искра — разом яркостью по глазам, — и Джисон смотрит на него, повернув голову. Минхо красив. Тёплый, сладкий запах сливового варенья медленно наполняет салон машины, словно невидимая волна уюта, разливается по сиденьям, стёклам, вплетается в ткань обивки и волосы пассажиров. Джисон, устроившись на переднем сиденье, почти неосознанно наслаждается. Он расслаблен, плечи больше не напряжены, дыхание ровное. Здесь — комфортно, здесь поймут, примут любым, не осудят за слабость, за усталость, за любые проявления себя. Вдруг к этому сладкому облаку примешивается что-то свежее — чужой мятный запах, лёгкий, прохладный, едва заметный, но от этого только более манящий. Он приятно щекочет ноздри, пробуждая воспоминания о мятных леденцах и прохладе летнего ветра. Джисон улыбается шире, ощущая, как тело наполняется приятным теплом, как исчезают последние остатки тревоги. В салоне становится особенно тихо и уютно. За окнами проносится город, но здесь, в этом маленьком пространстве, он кажется далеким и неважным. Только они, только их запахи, только это чувство защищённости и покоя. Мята. Джисон проиграл, даже не вступив в бой. — Давай сыграем в двадцать вопросов, — произносит Минхо, заметив взгляд Хана. Подмигивает. Тот фыркает. Вот же позёр. — Это так банально, Минхо. — Разве? — Немножко. — И как часто ты играл в двадцать вопросов? Спорим, что ни разу? Дорога призрачно-черной лентой вьётся всё дальше и дальше — шёлк Сеула сменяется неровностью. В зеркале можно увидеть светлячки окон и машин вдалеке. Можно легко представить, что город существует вне времени — ничейный, пустой, — и Джисон приглушённо фыркает. И он такой же — ничейный, пустой, придуманный герой чужой сказки, — мчится в машине куда-то далеко. — Ни разу, — соглашается Джисон, — ладно, попробуем. Чем чёрт не шутит, а? Минхо смеётся. У него приятный, бархатный смех — индиго и чарующая мгла, — и Джисон прикрывает глаза. Куда они едут? Он представляет, как они проедут сквозь незримую границу между мирами, и мириады звёзд станут лишь цветами, что осыпятся на их головы. Они не вернутся ни на вечеринку, где всем на всех плевать — лишь склоки и голод до чужих трагедий, что бесплатными пьесами разворачиваются перед зрителями, — ни в Сеул , оседающий ртутью эмоциональных болезней на пальцах. Июнь похож на душный бесконечный день. Сплошной ярко-выжигающий сетчатку день. Минхо похож на июнь. — Окей, — произносит он, — тогда… любимый мультфильм? Джисон стягивает свою бабочку и откидывает её назад. Телефон тревожно подсвечивается и оставляет белое пятно на потолке машины. Сынмин. — Рапунцель, — немного подумав, отвечает Джисон, — красивая история. И Рапунцель классная. — Ого, — Минхо улыбается, и Джисон видит как очаровательно приподнимается его верхняя губа. Ужасно. — Не удивляйся, — он фыркает, — Рапунцель прекрасна. — Не удивляюсь, — Минхо улыбается чуть шире. Какая-то ноющая красота есть в этих улыбках. Хочется коснуться пальцами губ и спросить — эта искренность не болит? Не рикошетит пулей насквозь? — Окей. Твоё мнение насчёт титаника? — Красивая картинка, красивая музыка, смехотворный финал, — Минхо чуть поворачивает голову, — бедная дверь. Джисона разбирает смех — мечется в груди солнечными зайчиками щекоткой, — и он кивает. — Понимаю. Они разговаривают о ерунде. Говорят о важном. О бессмысленном. О серьёзном. Хохочут и перекрикивают проезжающие грузовики. — Что, по-твоему, способна сотворить любовь с человеком? — спрашивает Минхо. Они неизвестно где. Вокруг — лоскутные поля, сизо-черные, продолжатели неба на земле, дорога и тишина, чужеродная после говорящего на разных языках Сеула. Джисон забирается на капот машины и выуживает пачку сигарет из кармана брюк. Минхо приподнимает брови и нагло вытаскивает себе сигарету. Они закуривают, и дым летними облаками исчезает среди звёзд. — Всё, что угодно, — отвечает Хан, — убить. Раздавить. — Пессимистично, — замечает Минхо. Джисон, поколебавшись, прислоняется головой к его плечу. — Я не знаю, Минхо, — тихо говорит он, — каждый раз я думаю, что нашёл ответ. И каждый раз всё оказывается ложью. Тесея спасла любовь Ариадны. Объятая отчаянием и алыми кострами глубокого, не подчиняющегося разуму, она вручила ему часть себя. Из чего была та красная нить? Может быть, это и была её душа. Ариадну убила любовь к Тесею. Отдавая безвозмездно, нужно знать неутешительную правду: всё заканчивается. Все святые времена окрашиваются серым. Наступает мгла. Так любовь становится красной нитью, что ведёт всех и каждого к погибели. — Доюн поступил как мудак, — говорит Минхо и выдыхает дым. Джисон врёт себе, что именно от дыма у него слезятся глаза, — мне жаль. Ты хороший парень. Джисон поднимает голову и задушенно смеётся. Затягивается. Прядь волос падает ему на глаза, и Минхо мягко убирает её за ухо. — Можно тебя поцеловать? — спрашивает он. Всё внутри натягивается — струны скрипки рвутся со страшным беззвучием, — и бьётся чистым хрусталём. Джисон сглатывает. Сердце превращается в птицу — убийственная битва в попытке добиться свободы, — и становится совсем смешно. И грустно. — Можно, — отвечает Джисон негромко, и Минхо склоняется к нему. У него длинные ресницы, думает Джисон, и родинка на крыле носа крошечная. Как я её не заметил?.. А потом Минхо целует его, и мир всхлипывает, умирая. Нет, ничего хорошего не начинается в машине для побега. В пять утра они доезжают до какой-то сомнительной забегаловки. Джисон дремлет на своем сидении и ему снится медовая сладость поцелуев с кем-то, кого он ещё не знает по-настоящему, но в ком готов раствориться без остатка. Его чувственность - его погибель. Небо похоже на лепесток пиона. Стыдливо-розовое, слегка алое местами. Шея затекла. Джисон остаётся в машине, наблюдая за Минхо, который покупает сомнительные пирожки и отвратительный кофе в бумажных стаканчиках. Он выглядит небрежно-довольным. От Сынмина шестнадцать непринятых и двадцать семь смсок. В последней он грозится оторвать ему голову. Хан вылезает из машины, когда Минхо машет ему рукой, намеренный поесть за деревянными столами, поцарапанными и испещренными надписями — чьи-то номера, недописанные имена, прыгающие буквы английского. Не то цитата, не то неутешительная глупая попытка запечатать хоть в чем-то, хоть как-то свою память о тихом месте в никогде. Джисон присаживается на корточки и трогает траву. Влажная. Росу ещё не иссушило солнце. Может быть, роса — это слёзы трав и полей из-за людских историй, что происходили перед ними. — Не раф, конечно, но тоже сойдёт, — бодро сообщает Минхо. Джисон обжигает язык и нёбо первым же глотком. Минхо хохочет. — Идиот, — практически ласково говорит он, — кто ж лакает кофе как собака. Джисон показывает ему язык. Они завтракают, покупают бутылку воды и едут куда-то дальше. Бегут ли они от катастрофы, что осталась в Сеуле, или же бегут к чему-то волшебно-счастливому, лежащему в конце пути? Джисон не думает, что где-то есть конец пути. Ведь это будет означать смерть, гибель всех чувств, что копошатся внутри. — Куда мы едем? — спрашивает он. — Не знаю, — легко откликается Минхо, — бежим. — Бежим, — эхом повторяет Хан, и сердце заходится в приступе тоски. — Когда я был маленьким, хотел сбежать в космос, — вдруг говорит Джисон, — думал построить ракету и улететь, чтобы никто найти не мог. Минхо скашивает на него взгляд. — Всё было так плохо? Этот вопрос не пропитан отчаянной попыткой пробраться внутрь — и не пропитан пустым любопытством, которое можно ждать от человека, которого знаешь день. Минхо даёт возможность сбежать от ответа. Даёт возможность отшутиться. Джисон ошеломлен этим открытием как ребёнок, узнавший, что жизнь иногда прячется в деревянных коробках, где лежат уснувшие навсегда люди. — Я люблю свою семью, — подумав, говорит Хан, — но мне спокойнее без них. Иногда я думаю о матери, которая сидит где-то на кухне и нарезает овощи для салата. У неё волосы собраны в хвост и на лице нет морщин. Думаю об отце. Как он уставший приходит домой и сил у него нет ни на разговоры, ни на улыбки. Джисон замолкает. Минхо не торопит его. Ветер треплет его чёрные волосы. — Но всё изменилось, конечно же, — продолжает Хан, — наверное, они купили новую плиту. Или холодильник. Кухня, которую я помню, уже совсем не та, но я не могу её представить. И мои родители не те люди, которых я оставил девять лет назад. Я не знаю их больше. Понимаешь? Минхо кивает. Детство выкидывает на обочины жизни и не говорит, как сражаться, будучи взрослым. Не говорит, как воевать с самим собой, неумелым и не знающим, что ты вообще такое. Оно оставляет тебя на обочине с горстью воспоминаний. И уезжает. И исчезает. — Моя матушка уехала десять лет назад. Сказала, что больше ей нечего со мной делать. Как будто я был надоевшей игрушкой, — спокойно говорит Ли, — отца я вообще не знал. Появлялся с пачкой денег один раз в год на своей блестящей синей машине и исчезал. Я ненавидел их, — он улыбается. В этой улыбке — застаревшее бешенство. Воющая обида. Это те раны, которые страшно болят, когда вспоминаешь о них. — Мне жаль, — тихо произносит Джисон, — ты заслуживаешь лучшего. Минхо смеётся — свободнее, легче. Словно ветер проскальзывает в окно и дышать проще. — Я знаю, — отвечает он с улыбкой, что на оттенок светлее, — я перестал думать о том, чем я так провинился. Поэтому вот они мы, Хан-ни, исполняем детские мечты. Радость селится в лёгких, и Джисон ловит себя на смехе. Они обсуждают фильмы, приходя к выводу, что "начало" лучший фильм века, а "великая красота" имеет прекрасный саундтрек. К полудню они тормозят где-то недалеко от речки. По крайней мере, Джисон видит переливы света на волнах и как солнце словно продолжается где-то внизу, любуясь собой. Дорога к речке — поле неровным ковром. Всё медно-золотое, и небо ясное-ясное. Минхо кивает сам себе и выходит из машины. — Ты куда? — удивлённо спрашивает Джисон. — Пошли! — Ли машет рукой, — твои волосы похожи на беспорядок в моем доме по воскресеньям от такой кучи вчерашнего лака. Пошли! — Ты не собираешься окунуть меня головой в речку, правда же? — с ужасом интересуется Джисон. В груди кувыркается счастье в оттенке розового золота. Как небо, что теряет себя от любви на закате. Он не будет против, совсем нет. Они добираются до берега в считанные мгновения. Как нелепо — оба в костюмах, стоимостью в тысячи тысяч вон, бегут к кромке воды, что похожа на разлитую ртуть. Или на краешек бриллианта. Минхо добирается первым. — Не смей, — грозится Джисон, — даже не думай, Хо… Тот хохочет. Река ещё не прогрелась нормально, и Джисон громко кричит, когда Минхо утаскивает его под воду. Она смыкается холодным и пронизывает насквозь. — Дурак! — О боже, ты похож на крысу! — Я тебя сейчас утоплю! Они носятся по колено у самого берега и хохочут, пока солнце не скрывается за пушистым облаком — "оно на ежа похоже", — "ага, который у тебя на голове" — "Хан-ни!", — и выползают на берег. Волосы мокрые, спутанные. Капает на руки, что покрыты гусиной кожей. Минхо падает спиной на траву, срывая себе травинку, и начинает её задумчиво грызть. Волосы мягко лежат на лбу. Капля с кончиков срывается вниз. Джисон думает, что на пиджаке останутся ужасные тёмно-зеленые разводы. Они не вымоются никогда и будут вечным напоминанием об этом дне. А если закрыть глаза и провалиться в тишину, что не является ею — птичья трель отзвуком из деревьев, шёпот воды, кузнечики прыжками будят траву, — то можно представить, будто их тут нет. Будто совсем другие они, знакомые годы и годы, влюблённые по-настоящему, сидят здесь, а мир — благословение и благосклонность, — обнимает их, даруя покой. — Мы как Бонни и Клайд, — задумчиво, словно в никуда, говорит Минхо, — бежим от совершенного нами преступления. Джисона пробирает дрожь. Становится холодно. Я не бегу, хочет сказать он, я не сделал ничего плохого. Но сделаешь. — Какого? — спрашивает он. — Это твоя работа, придумывать красивые истории из крошечных моментов, — вся серьёзность смывается с Минхо мгновенно, и он улыбается, — ты мог бы написать песню? Хан слабо улыбается. Мы прокляты, хочет он сказать. О, дорогой, я проклял тебя в ту секунду, когда согласился уехать с тобой, а ты даже не понимаешь этого. — Мог бы, — Джисон осторожно укладывается рядом. Их плечи соприкасаются. Влажно. До мурашек. Небо высокое и такое слепящее, что смотреть больно. — И о чём бы она была? — Мы уезжали в машине для побега, — задумчиво произносит Джисон, — и бежали, но далеко нам не уйти. Он чуть поворачивается и кладёт руку на грудь Минхо, привставая на локте. Сердце Минхо — быстрая, но ровная дробь. До дрожи — выстрелом. Кажется, будто с каждым ударом, с каждым выстрелом сирены становятся громче. Может быть, они влекут Джисона к себе — бессмысленное подчинение из-за очарования, — а, может быть, становятся роком, предупреждающим, что нужно отступить. — В твоём сердце я слышу звук сирен, — произносит Хан, и Минхо, яркий и бесконечно далёкий в своей свободе, улыбается ему. Приподнимается и целует. Они сталкиваются носами, и капли воды с волос стекают по щекам — маленькие дорожки непролитых слёз, — пока Джисону до горького сладко и хорошо, и глупо, и хочется бежать. — Я бы разбил тут палатку. Жил и ловил рыбу. — Ты умеешь ловить рыбу, Хан-ни? — Немного. Отец таскал с собой на рыбалку в пять утра, так что чисто технически изловить что-то я могу. Минхо улыбается. Его пальцы перебирают волосы у Джисона на затылке, а потом он тянется чуть и целует его. Мягко, ненастойчиво — Джисон всхлипывает у него в руках и обхватывает шею Минхо замёрзшими пальцами, целуя в ответ, вкладывая всю ту скорбь в этот поцелуй, всё своё извинение и сожаление. Они целуются, пока в реке не начинают отражаться звёзды вместо солнца. Всё внутри дрожит, потому что Минхо — до страшного — заботлив и добр, и от его поцелуев сладко тянет в груди. Пока морская пена — настоящее проклятье предателей и лжецов, — не затопляет изнутри. — Ты прекрасен, — говорит Ли искренне, — не знаю, как люди способны не любить тебя. Замолчи, хочет сказать Джисон. Умоляю. В нем всё дрожит и ходит ходуном как при землетрясении — выбитые пробки, разбитые окна — в стёклах неправильное отражение тебя самого — огромная пропасть постправды в каждом я тоже тебя люблю, — и Джисон позволяет себе укусить Минхо в шею, и поцеловать этот укус, и лизнуть его слегка подрагивающие губы. — А в тебя невозможно не влюбиться, — шепчет он, и в глазах Ли — сверхновые ярчайшим. (невозможно не влюбиться прости я всегда знал, что мы прокляты) Минхо обхватывает хрупкое тело обеими руками, пролезая одной под талией, и прижимает к себе, зарывается носом ему в волосы, вдыхая его запах полной грудью, и ладонью забирается под рубашку, оглаживая низ живота. Оставляет на коже невесомые следы кончиками пальцев, поднимаясь от живота к рёбрам. Перебирает их подушечками, вырисовывая ими причудливые узоры, и затем следует к груди с наслаждением медленно, изводяще, изучающе. Освобождает от пахнущих сливами прядей шею Джисона, начиная покрывать её поцелуями. Оглаживает пальцами ореолы, невзначай проводит по набухшим соскам и членом трётся о ягодицы, прижимаясь к ним и в следующий момент отстраняясь, двигая плавно бёдрами, чтобы повторить. Ли плавно ведёт от груди обратно, к низу живота, а затем спускается пальцами к кромке хановых брюк, проникая внутрь, и проводит рукой по члену, скрытому обтягивающим нижним бельём. — Хо… — Только скажи, и я остановлюсь. — Не останавливайся… Минхо выпускает парня из объятий, без особого труда стягивая брюки сразу вместе с боксерами к коленям, заодно лишая одежды и себя. Оголённые бёдра Джисона медовые и сладкие, Ли покрывает их невесомыми поцелуями, оставляет на ягодицах по укусу и, падая рядом вновь, прижимается меж них горячим членом. Впивается в бока ладонью, грудью наваливается Хану на спину и нетерпеливо подаётся бёдрами вперёд. — Сведи ноги, Хан-ни, — шепот Минхо обдает горячим уши. Влажный от предэякулята член ритмично скользит между бёдер, задевает чувствительную мошонку, и Джисон от удовольствия закрывает рот рукой, жмурясь, тихонько постанывая в ладонь, от желания ощутить Минхо внутри сгорая. Пальцы сжимают талию так властно, что лишних движений позволить себе попросту невозможно. А когда он вдруг обхватывает его член ладонью, когда огрубевшими подушечками скользит по головке, лаская при этом уздечку, — током и мурашками прошибает всё тело. Джисону кажется, он умрёт от электрического ожога сердца. Или от асфиксии, когда напрочь забудет, как дышать. Или от токсического шока — любимым передознётся. Бёдра Минхо вздрагивают, он утыкается носом в шею Хана и делает несколько особенно резких толчков, с громким стоном изливаясь между, снаружи, жаль, не внутри. Двигает ладонью по его члену быстро-быстро, дышит тяжело ему на ухо, шепчет нежные слова и прикусывает за мочку в момент, когда слезы ожогами катятся по мягким щекам, и Джисон достигает кульминации тоже.

***

В машине Джисон тянется за телефоном. На часах — час дня с небольшим. я не знаю, что ты задумал и что ты делаешь, но срочно приезжай. случилось дерьмо и тебе лучше вернуться, джисон. Джисон хмурится и смотрит на время. Отправлено сорок две минуты назад. что случилось? я с ли минхо зачем я тебе потребовался Сынмин отвечает мгновенно. Джисон смотрит на то, как Минхо курит, прислонившись к машине, и у него смешно топорщатся волосы на затылке. Он красив, и это больно. я знаю, что ты с минхо. и не только мы знаем, джисон. я же просил быть осторожнее. Следом приходит ещё одно сообщение. у нас большие проблемы. даже если я скажу не читать новости, ты пойдёшь и будешь их читать, поэтому послушай меня внимательно: мы со всем разберёмся, главное вернись. чем быстрее, тем лучше. Телефон сообщает о низком проценте зарядки. Джисон вылезает из машины, хмурясь, и, не глядя, выцепляет из пачки сигарету. Подкуривает. Костюм неприятно липнет к телу, но это мелочи. — Ты выглядишь так, словно тебя мешком ударили, — замечает Минхо, — что случилось? — Пока не знаю, — сосредоточенно откликается Джисон, — менеджер прислал крайне туманные и интригующие сообщения, видимо, я опять вляпался в какое-то дерь… Он не заканчивает. Хан Джисон флиртует с Ли Минхо, старшим хореографом JYP Entertainment, на вечеринке в честь дня рождения Лисы. Хан Джисон и Ли Минхо — две ярких звезды в медийном пространстве, — сбежали с вечеринки, держась за руки. Новая любовь? О Ён Су подаёт в суд на Хан Джисона из-за невыполнения его обязательств по договору о последнем романе певца "Сеул-Токио— бесконечный полёт". Хан Джисон в центре двух скандалов: разбираемся, что к чему, выясняем хронологию событий. Украденная идея: Хан Джисон ни строчки не написал сам? От первого хита "люби себя" до скандала с Пак Доюном: как популярность кружит голову и превращает людей в эгоистов. Джисон листает и листает, листает и листает новости, статьи, что бесконечным потоком льются на голову грязью. Он роняет сигарету. Цепляется за телефон так, словно сейчас пойдёт ко дну. Это конец, бьётся в голове мысль. Как муха об оконное стекло в душной кухне. — Отвези меня домой, — хрипит Джисон, — Хо, отвези меня домой.

***

Как познакомиться с отчаянием? Осознай, что все твои действия можно истолковать неправильно, а ты не сможешь этого доказать — доказать свою невиновность.

***

Иногда машина для побега - это не машина, ей может оказаться человек. Иногда дом - это не место, им может оказаться человек.

***

Для Джисона слово «дом» всегда было чем-то зыбким, неуловимым. В родительском доме, где воздух был пропитан запахом свежей выпечки, а стены хранили тепло, ему всё равно не удавалось найти покоя. Комфорт казался чем-то искусственным, словно мягкое кресло, в котором неудобно сидеть слишком долго. В собственной квартире, где повсюду валялись черновики — рваные листы, исписанные строчками мыслей, обрывками чувств, — Джисон тоже не находил уюта. Каждый клочок бумаги был частью его души, но даже они не могли заполнить пустоту. За окном рассыпался ночной мегаполис, огнями маня и пугая одновременно, но и этот вид не делал одиночество менее острым. Только сейчас, когда его взгляд задерживается на Минхо, Джисон впервые понимает, что такое дом. Минхо — с его угольными, будто нарисованными тушью, волосами, с глубокими кошачьими глазами, в которых можно утонуть, с мягкой улыбкой, которую хочется ловить каждое утро и каждый вечер. Минхо, в присутствии которого становится спокойно, даже если вокруг бушует ураган. Минхо, который смотрит на него с пониманием и нежностью, не задавая лишних вопросов. Джисон вдруг ясно осознаёт: дом — это не стены и не запахи, не черновики и не виды за окном. Дом — это Минхо. Его тепло, его взгляд, его улыбка. Всё остальное — лишь декорации к настоящему смыслу жизни.

***

Их с Минхо ловят на парковке у агентства. Вспышки камер ослепляют, и Джисон неосознанно вцепляется пальцами в пиджак Минхо, мгновенно понимая, что это будет завтра обсасываться и расщепляться на микрокадры, микроэмоции. Ли кладёт свои пальцы поверх его и сжимает, пока они быстро двигаются к входу. В голове обречённо бьётся мы пропали.

***

Минхо — драгоценная блестящая игрушка. Джисон не купился на него — выкупил целиком в своё пользование. Под вспышки камер. Под крики журналистов. Это — медленная смерть. Тихое, незаметное вонзание ножа в чужую спину. Джисон знает это. И ему жаль.

***

— Сегодня мы точно можем сказать, что карьера Хан Джисона под угрозой. — Да, несомненно. Этот юноша совершает ошибку за ошибкой с начала лета! — Теперь можно действительно предполагать, что его расставание с Пак Доюном было подстроено. Он проезжается по людям поездом, оставляя за собой след, и никогда не признает свою вину! — Скандал с Доюном стал началом. И, думаю, мы все должны быть благодарны ему за то, что теперь видим настоящее лицо Хан Джисона. — Не стоит забывать, что он украл целый сюжет для своего романа. Все мы слышали запись.

***

хороший день (чтобы быть мертвым) твитнул(а): лооооол карьера хана закончена помашите ему ручкой! лайков: 2,788 ретвитов: 172 точка не запятая твитнул(а): мне щас так СТЫДНО что я защищала джисона от нападок людей и верила будто он реально с не изменил первый. шейм он ю хан теперь я понимаю что ты за человек лайков: 1,623 ретвитов: 219 So it goes твитнул(а): я всё равно хочу верить джисону за все шесть лет его карьеры он ни разу не дал усомниться в своей честности лайков: 783 ретвитов: 79

***

Минхо лежит на диване. Он болтает свешенной ногой и лениво мурлычет какую-то песенку, наигрывая на гитаре. Джисон закрывает за собой дверь. Джисон мягко фыркает. Стягивает кеды и потягивается. Минхо продолжает перебирать струны. У него чуть прикрыты глаза. В приглушенно-кофейном свете — настольная лампа и брызги грязно-золотого с улицы сквозь окна, — он кажется ненастоящим. Каким-то волшебным. Тихо смеётся. Джисон ставит чайник и прислоняется бедром к столу. Город тонет в глубоком синем бархате. Как будто они под толщей воды. Он складывает руки на груди и вздыхает. Вытаскивает телефон. Хан устраивается на полу, откидывая голову назад. Она упирается в бедро Минхо. Тепло. — Переоденься, — мягко говорит Минхо, — выглядишь уставшим. Джисон улыбается ему уголками губ. Эта улыбка шита белыми нитками — миллиметры лжи стежками. Минхо рассеянно гладит Джисона по голове. Ласково перебирает волосы. — Мы как будто во сне, — говорит он, — все знают о нас, а мы делаем вид, что это ложь. — Как во сне, — бормочет Хан, — как в фильме "начало". На каком уровне сна мы сейчас, Хо? Тот смеётся. По тихом скрипу кожи Джисон понимает, что Минхо убирает гитару и встаёт, чтобы усесться рядом с ним. — Может быть, мы в лимбе? — их плечи соприкасаются, — всё слишком хорошо, а возвращаться в реальность не хочется. Джисон чуть поворачивает голову и ловит взгляд Минхо — обнажённая до постыдного любовь — вьюнки ревниво оплетают руки, — и улыбается ему. — Лимб. — Ага. — Тогда я не хочу просыпаться, Хо. Никогда. Минхо мягко целует его в висок. От него пахнет лавандовым кондиционером для белья и персиковым гелем для душа. — Если и проснешься, то со мной, — серьёзно произносит он. Они не включают свет и сидят в сгущающейся темноте, пока лицо Минхо не становится едва различимым. — Ты хотел бы поехать к морю? — тихо спрашивает Ли, — ты, я. Побег на край света. Никто не узнает. Джисон соприкасается с ним носами. Волосы Минхо щекочут ему щёку. — Мы могли бы потеряться там, — шепчет он. Они бежали бы быстро и далеко, пока время не стало бы чем-то ложным и обманчивым — махровым пледом вокруг плеч — честной клятвой длиться где угодно, — и любая красота обрела бы облик одного человека. — Украдешь меня для себя? — посмеивается Джисон, но от горечи в горле хочется плакать. Минхо дует ему на лоб. — Украду, — соглашается он, — если ты захочешь этого. — Лучший момент, худшее преступление, — бормочет Хан, — мы точно Бонни и Клайд. У него затекает спина и ноги неприятно покалывает, но двигаться не хочется. Величайшая ложь — всё серьёзно. Редкие всполохи фар обесцвеченным ложатся на их лица, выцепляя и смягчая небольшие улыбки. Лишая остроты и резкости. Хочется в детство, где любая проблема решаема. Где правда — всегда одна в формате эйчди. Где весь страх клубится под твоей кроватью и отгоняется, стоит включить свет. И звёзды кажутся ближе, и любовь кажется истинной — истина сокрыта в далёком будущем сновидений, не запоминающихся совершенно, — и всё в тебе сопричастно происходящему, и поёт, и сплетается в единстве с миром, искренне любящем тебя. И всё ярче в своих цветах и историях. Но потом приходится проснуться — повзрослеть, как будто пробки выбивает — и в тебе не остаётся той детской искренности. Она остаётся в ребёнке, уснувшем навсегда. — Но нас не догонит полиция, — Минхо смеётся, и ему до отчаянного хочется верить, — ты и я. Мы никогда не умрём. — Ну, тогда хорошо. Джисон закрывает глаза. — Хорошо. Они исчезают из медиапространства. Пока все притворяются и сетуют, что жизнь — и карьера, — Хан Джисона закончена, он делает то, что хотел долгое время: бесследно исчезает с улиц Сеула, оставляя людей, которым разбил сердце, задаваться вопросом, что с ним случилось. Ответ прост: пришло время возвращаться домой.