через стены — к тебе

6 июня — 1987 год. У Берлинской стены Боуи давал концерт, оставивший памятный след в сердцах жителей разделённой Германии. Эрен прознала о нём подпольно — старшему на пару лет Райнеру Брауну, с которым довелось вести сомнительную дружбу, всегда удавалось узнавать о свежих событиях, добывать музыкальные кассеты и различного вкуса журналы — от рокерских групп до банально-гламурной порнухи. Вся эта недоступная им легально "роскошь" находилась под строжайшим запретом. Ещё бы — ведь так рьяно рвущиеся в ГДР весси лишь разлагали идеальный социалистический строй! Реваншисты! Новость же о концерте резво разлетелась по восточной Германии. И она не была фальшивой, как та — о грядущем концерте The Rolling Stones. И вот — Эрен пробиралась сквозь беспрестанно сгущавшуюся толпу к ненавистной стене. С увязавшейся за ней Микасой она слушала выступление прямо так — за этой, казалось, непробиваемо-непреклонной стеной. Чувствовала, как распространялось по венам то необъяснимое — бесспорно охватившее тогда всех собравшихся людей. Стена падёт. Они освободятся и объединятся. Ничего не вечно. Надежда есть — о ней и пел тяжёлый лирический голос Боуи. Вот только внутренности Эрен, растерянно озиравшейся по сторонам, всё настойчивее скручивало иное чувство. Всё плотнее закреплялась уже давно отвердевающая мысль: бежать. Надо бежать. Поздним сентябрём того же года она всё же смогла настоять на своём — сподвигла семью выбраться из удушающей клетки ГДР. Ей было девять, когда родителей расстреляли — считай, прямо у неё на глазах. Лишённое жизни, тело матери ничком рухнуло наземь, и тогда Микаса силой отвернула голову застывшей Эрен. Последнее, что чётко отпечаталось перед этим в памяти, — Райнер, что останавливающе придерживал руку стрелявшего штази — лишь бы нарочно выстрелил мимо, — и его умоляюще-раскаянно блеснувшие глаза. В отчаянно-холодном бегстве Микаса торопливо потащила эмоционально истощённую девочку — всё ещё хрупкую, маленькую девочку — прочь. Но сейчас — Эрен семнадцать. И сейчас — она по уши влюблена в музыку, которую теперь законно способна слушать, потреблять, создавать и транслировать другим. Влюблена — и не только в музыку. А началось всё с импровизированных барабанов, которые и барабанами то назвать... ᅠ — Ты дрожишь. Микаса взяла Эрен за руку, сжав похолодевшую — не от погоды — ладонь в своей. — Эрен... Она не могла ощутить в полной степени то, в каком состоянии пребывала сестра. Но болело — она ведь тоже теряла родных. Болело — пусть и за Эрен, а не за Карлу и Гришу. Эрен хмурилась, крепко стискивала зубы до боли и скрежета — но дрожь не проходила. Злость, негодование, горе, страх, отчаяние, вина — этот ядерный коктейль совсем не походил на то, что она вкладывала в понятие "свободная, светлая жизнь". Ничего не вышло так, как она желала. Кроме лишь самого факта побега — да только тяжёлые шаги по западной земле не давали ощущения радости и реальности. Они уже с час молча бродили по западному Берлину. И в какой-то момент Микаса больше не смогла сохранять эту скорбную тишину. — Райнер — сука, — процедила Йегер, и Микаса едва ли не ахнула от того, как ожесточилась хватка её руки. — Теперь ничего назад не воротишь, — прошелестела она. Не знала, что стоило сказать. Не знала, как усмирить бурю чужой души. — Не нужно было с ним связываться с самого начала, — Эрен словно не слышала, слова пылко рвались наружу. — Я же всегда это чувствовала, что с ним что-то не так, нет, ты только вспомни: с ним ведь всегда были эти дурацкие штуки с Запада! Да теперь всё стало на свои места!.. И чем Я только думала?! Зачем вообще рассказала ему о побеге?? — Эрен. Хватит. В этом нет твоей вины. — Но я могла добиться другого исхода! Я могла бы!.. Эрен повернула лицо к Микасе — и вмиг рухнула уверенность в своих словах. Своих силах. Самой себе. Она была беспомощна. Она не спасла — привела родителей к гибели. От неё по итогу не было никакого толку. В ответ ей мерно покачали головой, накрыв серым, беспросветным взглядом. Разговор не помог — а громкое отчаяние лишь грубее вонзило когти в грудь. Найти ночлег оказалось задачей не из самых лёгких. Но они очутились в деревушке Любарс — и обе невольно подумали, что для них это был лучший расклад, нежели постучись они в двери иных районов этого округа. Пусть несколько раз приходилось слышать: "У нас что, своих забот мало?", всё же повезло им довольно быстро — с пятого домишки. На пороге сестёр встретила пышная женщина — не юная, но и не в летах. Приютить их на ночь вновь упрашивала Аккерман, и хозяйка честно ответила, что свободных спальных мест нет: семейство у них немалое. Девочки заметили высунувшегося из комнаты курносого мальчишку. Прикрикнув на сына и загнав обратно спать, женщина учтиво предложила амбар, где в качестве ложа послужит покров сена. Эрен и Микаса мгновенно согласились. И уже совсем сердечно растрогались, когда женщина вручила им баночку молока и каждой — по тёплому пирожку. В мерах предосторожности строго спросила, имеются ли у них спички, и изъяла, пообещав вернуть при прощании. Устроившись на сене под боком у Микасы, Эрен, отринув привычную чёрствость, прижалась к ней плотнее. — Дура, — обречённо произнесла Йегер. Над виском послышался робкий вздох Микасы, понимающей, что начиналось. — Я просто дура. — Не стоило нам рваться на свободу, — прошуршала Аккерман, поправляя подол юбки. — Что значит не стоило?? Мы не должны жить как скот в загоне, пока остальные там — то есть уже тут! — наслаждаются свободой! Пока нам же лгут в лицо и держат в ежовых рукавицах, да только потому, что предки однажды покусились на мир! При чём здесь вообще мы? Я, ты, мама с папой! При чём?! — Эрен... Но ты ведь и сама жалеешь, что... — Жалею! Я жалею, что Райнеру доверяла и что родителей не уберегла. Жалею, что ебальник ублюдку об эту чёртову стену не разбила! Конечно я жалею, ты что! Но не о том, что решилась бежать. Никогда! Ни за что об этом не пожалею. Они помолчали, задумавшись. Тишина вновь заставила Эрен испытать нагнетающий ужас и тревогу. Неужели — они теперь правда совсем одни? И как же они выживут? У них не было ничего — лишь рюкзак с парой вещей, которые совсем не обнадеживали. И дома у них теперь не было. И ведь даже возьми они с собой деньги — никто не примет здесь восточные банкноты. Родители могли бы трудоустроиться, но кто возьмёт работать детей, которым не исполнилось и десяти? Чем они будут питаться, где ночевать, как переживут зиму? И страх рассказывать о своём происхождении недобро щекотал внутренности: люди были разные — не все погладят по головке, узнай, что они беженцы. Но больнее всего Эрен било осознание, что родителей у неё — больше нет. Никто уже не полюбит, не приласкает, не обнимет её так, как мама... Рука потянулась к лицу, пальцы размазали по щеке выкатившуюся слезу. В надежде, что так больше не придётся стирать их, Эрен вновь опустила руку, ныряя ею в карман джинсовки с мехом. Дрожь пробрала насквозь: пальцы наткнулись на сложенный листок бумаги. Она скорее потянула его наружу, садясь и разворачивая лист. Микаса поднялась за ней, пробегая глазами по неровно выведенным строкам. Почерк Карлы. Эрен крепко стиснула листок, сминая, и зубы скрипнули, пытаясь сдержать нахлынувшие эмоции. Микаса глубже запрятала лицо в обвивший шею шарф, прикрывая дрогнувшие веки. Карла писала о предчувствии своей и мужа смерти. Благодарила Эрен за её упорство, упрямый и сильный характер и выказывала веру в то, что они обязательно вынесут это тяжёлое бремя. Просила Микасу заботиться об Эрен. Нет — их обеих заботиться друг о друге. Просила выжить. Карла прощалась с ними. Эрен тихо глотала горькие слёзы, смачивающие скомканный листок. Тело слабо потряхивало: она усердно сдерживалась, чтобы не закричать, окончательно разразившись рыданиями. Микаса прислонилась к ней, обнимая и утыкаясь целующим дыханием в висок. Когда наутро Эрен в полудрёме раскрыла глаза, в дверях амбара промелькнула чья-то тень. Девочка, потирая веки, поднялась и потянулась. Микаса с её чутким сном быстро проснулась за ней. А после — обе заметили ручеёк дыма, идущий от загоревшегося мешка напротив их ложа. Микаса мигом схватила рюкзак в одну руку и Эрен в другую — и помчалась на улицу. Огонь всполыхнул в мчащихся прочь радужках. И когда за дверьми они встретились с увиденным вечером мальчишкой, шестерёнки выкрутились на свои места. Детский крик разнёсся быстрее, чем Эрен успела обозлённо сорваться к ребёнку, заткнув ему рот. Из-за дверей дома выпорхнула хозяйка, ахнула в ужасе и, схватив стоявшую у порога метлу, с гневными речами понеслась на них. Но вдруг опомнилась и побежала в обратную сторону, крича домашним, что начался пожар: важнее было спастись. Девочки не стали терять времени и пустились наутёк. Бежали долго, стараясь не оборачиваться попусту. Погони за ними, казалось, не было, но они всё равно бежали до самых пор, пока совсем не иссякли силы и дыхание. Оказавшись в поле, Эрен рухнула на высокую траву, пытаясь отдышаться. Микаса оглянулась кругом, почувствовав неладное. И оказалась права — неожиданно на них выпрыгнула дворняга, всё это время по-киллеровски бесшумно преследовавшая их, и оскалила зубы, зарычав. Не успела Эрен опомниться, как перед носом стрелой пролетела Аккерман, вынувшая из-за пазухи перочинный нож. Раздался хрип девушки и отчаянный визг собаки. А за ним — глухой звук упавшей наземь сражённой тушки, после которого сердце Йегер мёртвенно сжалось. Микаса обтёрла лезвие о траву, — щёлк —сложила и вернула во внутренний карман кожанки. Тело собаки беспомощно подрагивало в судорогах. — Ты.. убила? — прохрипела Эрен, смотря на дворнягу. — Кажется, — сухо ответила Микаса. Эрен притянула колени к груди, обхватив голову мокрыми — от пота и утренней росы — ладонями. На душе не было спокойствия; она совсем не почувствовала должного облегчения. Но лучшего варианта у них не было — и оттого внутреннее противоречее неприятно жгло грудь. ᅠ Эрен не потратила много времени на самобичевание, твёрдо решив перестать жалеть себя. У них не было времени сдаваться: нужно было действовать, начинать новую жизнь, ведь выбор альтернативного пути пугал лишь сильнее — пусть и казался более простым. Зарабатывали на жизнь они всевозможными способами. Собирали стеклотару, бродя по стадионам, паркам, заброшкам, свалкам; мыли машины у аэровокзала; раздавали театральные и концертные брошюры. Микаса, будучи сильнее физически, получала мелочь за помощь заселяющимся в новостройки: тяжёлую мебель ей не доверяли — она таскала стулья, тумбы и коробки. Эрен, правда, заупрямилась и тоже к ней в этом деле присоединилась — останавливать её у Микасы всегда плохо выходило... Первую свою сигарету Эрен скурила в десять. Стрельнула у Флока — мальчишки, сбегающего из дома от своего папаши алкаша-наркомана. Неудивительно сложилось так, что сам Форстер промышлял закладчиком. Эрен же — закашлялась, покраснела под его смешок и попыталась, не позорясь совсем, затянуться вновь. Дым заслонил глаза, а в следующую секунду — она почувствовала на губах что-то шершавое и тёплое. Флок её поцеловал. Микаса оттащила Йегер, разозлённо уставившись на ухмыльнувшегося мальчишку. А Эрен зажала сигарету в зубах, чуть улыбаясь с пустой обречённостью, и поняла, что в поцелуях — ничего особенного, а первый — отнюдь не предвкушающий и запоминающийся. Первым своим сексом Эрен занялась с Форстером-же весной 89-го. Позже в компании приятелей Флока Эрен, опустошая бутылку пива, шумно жаловалась на то, как сладка была бы жизнь, будь у них с Микасой дохрена марок. "Малышка, ты наверняка не пробовала один быстрый и прибыльный способ", — звякнули браслетами, похлопав тлеющую сигарету о горло бутылки. Криста. На ней была короткая яркая юбка, топ и леопардовая шубка. Она поманила Эрен наклониться и шепнула на ушко, что отведёт "куда надо". Микаса долго отговаривала. Эрен — упрямо не слушала. "Ты мне мать, что ли, чтобы указывать?! Я и сама могу решать, что делать, чтобы улучшить нам жизнь!" — и доход у них с тех пор правда стал расти. На детей спрос большой: брали они дешевле, да и было это доступнее взрослой проституции. Плюсом — не особо опасно: в основном клиентами Йегер были женщины. А если были иностранки — карман её набивался только плотнее. В конце лета Эрен и Микаса впервые побывали на концерте. Флок помог с билетами, и вот: Эрен, теперь по-настоящему, стояла в забитом, душном, вопящем зале и с горящими глазами — их изумруд, ослепленный, сверкал в лучах прожекторов — высматривала на сцене скорпионов. И когда в один момент Шенкер на чей-то негативный оклик публики заявил, что они "пришли с гитарами, а не с танками", — сердце Эрен сжалось на мгновение и — отпустило, забилось настолько сильно, что ей казалось, будто именно его энергией и запускался этот гул пульсирующего пола, стен, зала и сердец вокруг. А через несколько месяцев — "пала" Берлинская стена. И Эрен... Эрен не понимала, что творилось в её душе. Навязчивая мысль о том, что от свободной жизни их семью отделяли жалкие два года, стала её регулярным спутником. Она больно вгрызалась, разъедала, надоедливо распространялась цепкой заразой по всем внутренностям. В ней противостояли друг другу вина — за гибель родителей, и преданность себе — она в любом случае не смогла бы совершить иной выбор, отринув борьбу за свободу. Она не могла не дать этому шанс. Но теперь не могла и не замечать внутреннего разлома, заставляющего сходить с ума. Эрен не находила себе места, пока жители ликовали и радовались победе и скорому объединению. И пока всё больше денег пропивалось и прокуривалось — расходы их с Микасой заработком едва покрывались. Стоял конец этого победного для немцев ноября, когда Эрен задумчиво и хмуро пинала жестянку газировки, пробираясь по переулку к площади. Когда ушей коснулся дерзкий ритм ударов о, кажется, барабаны?.. Нет, этот ритм точно выдавал определённую композицию, но... Эрен приостановилась. Она не помнила, чтобы слышала о грядущих концертах — а кому бы пришло в голову вытаскивать установку на площадь? Да и звук был грязноватым, не таким ярким, как на барабанах — она ведь слышала настоящий в клубе и на записях! В ней пробудился интерес, и она ускорила шаг, выходя на площадь. Брови приподнялись, и с губ сорвалось удивление. Взгляд недоумевающе вцепился в девушку, выбивавшую музыку из... Из перевёрнутых пластмассовых вёдер, медного таза и влажной после дождя брусчатки. Эрен снисходительно поджала губы, но глаза предательски выдавали восторг. Палочки виртуозно касались "инструмента", рождая исключительный, наполненный неповторимой энергией и настроением бит. Бит, в такт которому сосредоточенно, но с откровенным чувством и наслаждением двигалась управляющая всем процессом девушка. На вид — не старше самой Эрен. Та тем временем сглотнула и для самой себя незаметно продвинулась ближе, вместе с собравшимися вокруг музыкантки становясь её публикой. Эрен очнулась, стоило музыке прерваться — окунуть площадь в тишину. И через мгновение — наполнить её разнородными хлопками и бряцанием монет. Йегер не заметила, что всё то время, пока толпа подкидывала вознаграждение и рассасывалась обратно по своим делам, она пристально смотрела на эту артистку. — Ты пялишься, — вывел её из ступора чуть хриплый голос, и Эрен увидела, как свелись брови над носом с аккуратной, едва заметной горбинкой. — Не пялюсь я, — буркнула она и отвернула голову, цыкая криво разведёнными губами. — Да ну? Ей едко усмехнулись, и Эрен вновь обернулась. Девушка тыльной стороной ладони протёрла капли пота с висков и наклонилась за водой. Эрен осмотрела её с ног до головы, пока губы жадно забирали глотки. — И чё ты думаешь, ты вообще делаешь? С этого резкого выступа карие глаза ошарашенно распахнулись, уставившись на Йегер. — Чего? — Чё ты вытворяешь, спрашиваю. Чё ты, блядь, вообще себе позволяешь? — Прости?? — Ну ты издеваешься, серьёзно? — Эрен закипала, сама не отдавая себе отчёта, зачем и почему. — Ты ведь богачка! — С чего ты решила, что... — У бедных не начищены так ботинки. И серёг в ушах нет. И волосы у них выглядят, как обоссанная помойка, а не аккуратно уложены и шелковисты. Да и воняет от тебя, — она подалась вперёд, — парфюмом, а не грязью и потом. — Ну, и к чему всё это сопоставление? Типо одно моё существование тебя так ущемляет? — Нет, да ты совсем охуевшая!! Нахер тебе, богатой, ещё и на улице деньги с людей собирать?! — Ты!.. Я и не ради денег играю! — Ой, попизди мне! Я ж слепая — не вижу банку! — Так она не моя даже! Её мужик сам поставил, а я не просила никого мне деньги кидать! — Да-да, конечно! Ты лапшу на уши не вешай! Я не понимаю, вот для чего ты врёшь? И с какого хера я вдруг поверю этому? Не хотела бы денег, не принимала бы и отдавала обратно! Чёрт возьми, ты просто наглая свинья! Мерзко!! Эрен взвизгнула, когда её схватили за шею, начав трясти. Она сжала запястья и попыталась оторвать от себя, но не удалось — и в ход пошли ноги. Девушка отлетела, спотыкаясь о свой тазик, и с грохотом свалилась. Пока Эрен разминала шею, на которой явно расцветут синяки, музыкантка поднялась и с гневным воплем набросилась вновь. Они хватали и грубо тянули друг друга за волосы, царапали лица; один раз "богачка" даже вгрызлась в руку Эрен, а та, в свою очередь, больно одёрнула за серьгу, видимо задевая сосуд — хлынула кровь. Ещё серьёзней драка стала, когда бедная незнакомка до крови заехала Йегер по носу, за что отхватила будущий фингал. Затянись схватка на дольше, они могли бы, может, и поубивать друг друга, но их вовремя оттащили по разные стороны, пригрозив вызвать копов. Эрен иметь дело с полицией было уж совсем не на руку, и она сплюнула, напоследок грозно сверкнув на противницу, и побежала прочь. Она искренне надеялась, что больше никогда её не увидит. Года два спустя они с Микасой вновь помогали заселяться, на этот раз таская вещи новоиспечённой парочки. Они уже окрепли, стали посильнее и на этот раз помогали донести мебель покрупнее. А пара была явно состоятельная: многоэтажку выбрали дорогую, взяв многоквартирку... Когда Эрен подняла с земли очередную коробку и шагнула к дверям — кто-то выскочил навстречу, едва ли не свалив Йегер с ног. Она было раздражённо вскрикнула — но вдруг узнала ту самую девушку-богачку. Девушку-богачку-невероятно-играющую-на-барабанах, но это она открыто признала бы только через свой труп, почему-то при жизни всё продолжавший вспоминать эту-самую-игру-на-барабанах. Эрен настороженно обернулась, и губы непроизвольно дрогнули. Она плакала. — Мика, я скоро вернусь! — Кинула Йегер, ставя коробку, и скорее понеслась вслед. — Куда ты, Эрен? Эй! Эрен не слышала — как и не понимала, почему вообще сорвалась с места. Остановилась она вблизи скейт-площадки. Девушка скатилась в пул и опустилась на холодный бетон, прижавшись к стенке оголённой топом поясницей. Зазвонила нашумевшая нокиа — судя по недовольному стону, не впервые, — и она сняла трубку. — Да отстань уже от меня! Сто раз же говорила, что не хочу с ни... Я не могу, мам, просто не могу!! Зачем ты привела его? Я не просто так ведь у бабушки остаюсь! Ма... Мам!! Ты ведь сама устала от него! Ты даже ругаться сейчас громко не можешь: боишься, что услышит! Если сама не пытаешься что-то изменить, то не мешай хотя бы мне! Она замолчала, вслушиваясь в динамик, и Эрен уловила, как напряжённо ладонь стиснула коленку. — Мам, я не это!.. Мам? — Она отстранила телефон от себя, уставившись в экран, и с криком отшвырнула в стену. Теперь уже обе коленки притянулись к груди, а ладони нервно зажали уши. Эрен помялась на месте, закусив губу. Наверное, просто уйти теперь было бы как-то..? Она небрежно спустилась, наделав шуму, и на неё обратились заплаканные глаза. Удивлённые: видать при столкновении не узнала. — Ты... — Должно быть вспоминая, девушка мотнула головой. — Преследуешь меня? — Ещё чего! — Эрен фыркнула, уперев руку в талию. — Не преследую я. — А, ну да. — Услышала, что тут нюни развели, вот и подошла проверить, — ботинки шаркнули о бетон — Эрен уселась. — Вернее, подошла поиздеваться. Девушка нахмурилась, шмыгнула мило покрасневшим носиком, протёрла влажные ресницы. Эрен закатила глаза, но не ответила. Неловко перевела взгляд на валявшийся посреди бассейна телефон. — А они и правда живучие такие? — Кто? — Ну, мобилки эти, — Эрен уложила щёку на ладонь, улыбнувшись. — Ну, типа? Да не знаю я. Какая разница? Всё равно не хочу, чтобы звонили. — С отцом проблемы? — Ты мне кто? Не твоего ума дело. — Да ладно тебе. Мы всё равно уже знакомы. И давно, знаешь ли! — Эрен наклонилась к ней, заглянув хитро в глаза. Потом отстранилась, подогнула ноги под себя и улыбнулась. — Мои вот родители мертвы, — губы дёрнулись, но улыбку не бросили — выпустили горький смешок. — Из-за меня. Она поймала смешанный взгляд. — Из-за тебя?.. — Ну, бежали-то мы по моей инициативе, а этот ублюдок, Райнер, предал меня. И их убили. Эти чёртовы штази! Я долго злилась, ненавидела их всех, а сейчас понимаю: что там, что здесь — всё одно. Сплошной мрак — и только. — Постой, ты... Беженка? Осси? — Лицо барабанщицы-богачки заметно скривилось. — Можно было и не корчить рожу. Вечно вы, весси, — Эрен особенно презрительно выговорила это слово, — такие: заносчивые, самодовольные выскочки. Девушка затихла, опустив взгляд. Хотелось бросить едкий комментарий в ответ на открытую провокацию — да что-то остановило. Поддаваться стереотипам, ветрено ложась под них, она не желала. — Ну, так или иначе, ты вообще-то смело поступила... И не виновата ты, как по мне. И... Насчёт родителей — мне жаль. Хотя, тебе так многие говорили наверное, но, ну... Она не смогла найти нужных слов, надеясь на чужое понимание. — Я не могла поступить иначе, — серьёзно отозвалась Эрен и потянулась в карман за лаки страйк. — И нет, ты первая. Всем как-то похуй. Взгляд упал на сверкнувшую зажигалку и обхватившие сигарету пересохшие губы, выпускающие дым, от которого невольно защекотало нос. — Как тебя зовут? — Эрен. — Жанна. Эрен прочитала в её глазах живой интерес и рискнула вновь спросить про отца. Не успела Жанна ответить, как раздался голос Микасы. — Эрен, я заберу всю оплату себе, если продолжишь отлынивать. — Блядь! — Эрен вскочила — забыла о работе! — и вскарабкалась наверх. — Жанка, а ты где щас выступаешь? — Я... — Она на секунду сконфузилась, но быстро собралась. — На перекрёстке у здешнего фудкорта. Завтра. — Ну, ты уж жди! Эрен выразительно улыбнулась и помчалась к своим коробкам. С того дня они встречались по несколько раз на неделе. Обе никак не ожидали, что так легко найдут общий язык. Особенно после их давнишней, не предвещавшей ничего доброго первой встречи. Но учитывая, что из близких друзей у Жанны были только полудурошные Конни и Саша, а у Эрен и вовсе одна Микаса (Флок был озабоченным приставалой, совершенно безразличным Эрен, а с другими она не сдружилась) — на удивление обеих у них хорошо вышло делить интересы и мысли. Эрен узнала, что у Жанны, несмотря на её очевидную предрасположенность к музыке, настоящих барабанов никогда не было. Отец-нефтяник не одобрял её желание стать музыканткой: мол, ничего путного из таких не вырастает. А матери не удавалось ему противостоять — она выбрала путь смирения. Но против увлечения дочери она ничего не имела; отец же желал, чтобы Жанна покорно продолжала его дело. И Жанна совсем не понимала, что ей делать. Тёплое местечко на почётной должности манило — да только ничто не разжигало сердце так, как мысль о создании собственной группы, пусть этот путь и был труднее. У той же Саши отец был куда более расположенным к интересам дочки: сам обладал коллекцией гитар, личное предпочтение отдавая акустике. А Сашу больше увлёк бас — и у Жанны в голове навязчиво мостился путь к заветной мечте. А Эрен со временем начала думать, что это всё — судьба. Ведь после того, как впервые услышала игру Жанны, она загорелась желанием всё-таки взять в свои неумелые руки гитару. Но сбережений не хватало: ей не удавалось накопить даже жалкую половину необходимой суммы. Пока Саша — не подарила ей эту возможность совсем бесплатно (Эрен, правда, всё равно благодарила её за "уроки" разными снеками). И в какой-то момент Эрен поняла: теперь она сама разделяла мечту Жанны. И теперь она чувствовала, насколько необходимо Жанне совершить верный для себя выбор. Открыть сердце этому миру. К тому моменту, как они общались уже больше года, поведение Эрен стало заметно для девочек и Конни меняться. Она с Микасой уже жила в квартире бабушки Жанны — не без самой Жанны, конечно, ведь брать так детей с улицы мало кто решился бы. Эрен перед этим долго дулась, упрямилась, настаивала на том, что такие подачки терпеть не будет, но стоило ей принять горячую ванну, оттерев от тела всю не смывавшуюся в банях полностью грязь, окунуться после в махровое полотенце и поужинать тем, что так напомнило ей еду мамы — она не заметила, как по щекам потекли горячие слёзы, и уже не захотела покидать всё это тепло. Особенно тепло бабушкиной улыбки и руки Жанны, мягко потрепавшей тогда по голове. Жанна тогда ещё, узнав, что Эрен промышляет проституцией, много кривилась-ругалась и всё твердила, что не понимает, как можно так с собой поступать. Вот только привыкшая Йегер чувствовала: понимает. Оттого и злится. Вернее, злилась: пока Эрен внезапно не сообщила, что бросает это дело. Все облегчённо выдыхали, но не все — видели истинную причину, затаившуюся за развязным "да надоело". Эрен сама не осознавала. И догадывалась обо всём, возможно, одна Микаса. Жанна на собственном опыте узнала, что Эрен во время сна нуждалась в тёплом теле рядом. И любила обниматься. Пожалуй — слишком любила. На отказывающие выступы Жанны она оправдывалась тем, что так часто делала её мама, когда ей было грустно, и что Эрен скучает по этому. Жанна фыркала (и ведь не то чтобы ей было так невмоготу), но после этих слов таяла — и привыкала к время от времени забирающейся к ней в постель девушке. А ещё Эрен нравилось — очень нравилось, когда нежные пальцы перебирали её волосы, заплетая в незамысловатые, но аккуратные причёски: сама Йегер отвыкла от этого, ходила всегда с распущенными, реже — с небрежными пучками, если находила резинку. Нравилось, когда она закатывала глаза на её попытки накраситься — Эрен последний раз из косметики в руках держала лишь мамину помаду лет в семь — и брала всё в свои руки. Всё просила не смотреть так пристально на каждое движение и в глаза, но Эрен поступала наперекор, ненавидя подчиняться запретам. Нравилось выводить на эмоции: забегать в душ к раздетой девушке или закидывать кубики льда за шиворот, когда спина той, занятой готовкой, дразняще маячила перед глазами. Но почему-то совсем ей не нравилось, когда Жанна вдруг упоминала в их разговорах Микасу, говоря о том, как та красива. И ещё больше ей не понравилось, когда Аккерман, напившись, охотно ответила на поцелуй во время дурацкой игры в бутылочку. Развеселившаяся Эрен, давая задание, не учла возможности такого исхода, изрядно пожалев о своём безрассудстве слишком поздно. А Жанна, зачем-то открыв глаза и любопытно взглянув на Эрен, только углубила поцелуй. Они сильно поссорились после этого. Эрен не за что накричала на Жанну, а та, не понимая (или отказываясь понимать) причины, естественно ответила агрессией на агрессию. Они снова умудрились подраться: Конни с Сашей, случайно оказавшимся рядом и офигевшим не на шутку, пришлось их разъединять. А потом за одну ночь Эрен неожиданно для всех написала текст песни. Своей самой первой. И, собрав всех, исполнила соло на гитаре, без стеснения распевая слова, вырывая строки из самой души. Осознание оглушающе пробило тогда, когда со второй части песни ритм подхватила Жанна, быстро схватившая палочки и всё-таки купленные пэды. Поймав нужное настроение, она отстукивала бит, заводя сердце Эрен в нечто необъяснимое, но — она чувствовала — понятное только Кирштейн. Эрен путала свои же слова, пальцы нередко слетали с необходимых нот, но обе того не замечали, наслаждаясь процессом и до краёв наполнившими каждый участок тела чувствами. — Оу, да это ведь любовная песня, — произнесла уверенно Саша, когда комната погрузилась в неловкую, ошарашенную тишину после мини-выступления. Услышав это, Эрен не поверила своим ушам. Это было что-то на грани фантастики. Саша — святая простота... Но до чего же она была проницательной и чуткой. От смятения их спасла бабушка, вошедшая в комнату с приглашением на пироги. Эрен чувствовала себя так, словно все всё поняли, все теперь знали это про неё. Но обе не стали ничего обсуждать. Только Саша позже позвала Эрен к себе, и они вместе подкорректировали некоторые куски. Брауз записала свой аккомпанемент на басу, и Эрен, внутренне дрожа, сгорала от непреодолимого желания кричать от восторга. Через неделю оказалось, что Жанна нашла студию. Чёртову студию для них троих. Боже. Эрен порывалась было обнять её, безумно вопя, — но они всё ещё не разговаривали, сохраняя это давящее напряжение. Только когда после Жанна пропала на пару дней в родительском доме, Эрен не находила себе места, подозревая неладное. И сильно разозлилась, сдавшись и подойдя вплотную, огладив осторожно нерассосавшийся след пощёчины. Жанна прикусила дрогнувшую губу, и Йегер притянула её, принимая плечом дрожащие слёзы. — И как долго ты собираешься прогибаться под него? — Шипела она, слишком ласково на контрасте со словами гладя рукой спину. — С мамы пример берёшь? Ты же сама кричала о том, что не будешь такой прилежной, как она! Возьми себя уже в руки! Перестань быть такой слабой, почему ты недостаточно борешься?? Жанна безрадостно, но в характере усмехнулась. — Определись, ты поддерживаешь меня или обвиняешь? — Я не хочу видеть тебя разбитой, вот и всё! Жанна рвано выдохнула и молча ответила на объятие, прижимая Эрен к себе. После слов Йегер, хоть и высказанных далеко не впервые, Жанна таки набралась смелости дать отпор отцу. К тому дню она узнала, что любимый папочка изменяет маме, и дело стало ещё серьёзнее и противнее. Она, расщедрившись на отборный мат, накричала на него. За маму, за себя, за его мерзкий, гнусный характер. Получила за это разбитым отцом стаканом и слезами мамы, но отчего-то — почувствовала себя наконец такой свободной, наполненной и счастливой. Она знала: теперь конец так близок, как никогда раньше не был. Выбежав из дома, она со всех ног понеслась к Эрен с доброй вестью. Мгновенно увидев порез на щеке, Эрен обеспокоенно нахмурилась, но сразу после — взгляд уловил радостный блеск в глазах, и сердце рухнуло. — Они... — девушка почти задыхалась от бега и волнения, — они разведутся... Эрен, они разведутся! У Йегер глаза стояли на мокром месте, а яркая, бессловесно обо всём громко кричащая улыбка — затмила всё перед Жанной. Она не выдержала: наклонилась, обрамляя щёки, и прижалась к губам, заставляя Эрен зависнуть в пространстве, сжавшемся до них двоих. Не обнаружив ответа, она быстро отстранилась, испугавшись, что на эмоциях поступила импульсивно и Эрен воспримет всё просто ужасно. — Прости, мне стоило спросить и всё в... Но договорить не удалось: её притянули к себе, проведя подушечкой по запёкшейся крови, и напористо поцеловали, столкнув зубами, но быстро исправившись, обхватив с желанием, скрывавшемся внутри так долго. Жанна крепко обвела руки вокруг её талии, и Эрен, запрокинув руки за шею, навалилась так сильно, что девушка оступилась, утянув Йегер в падении. — Извини, это я всё... — Нет, ты не причём, я даже не думала, что ты в порядке. В смысле, с этим. Со мной. С тем, что поцеловала и... — Блять, дурочка, я люблю тебя. Пиздец. Эрен уронила нервную улыбку и смущение от признания в её грудь, впиваясь ногтями в джинсовку на спине и вдыхая взаимную тревожность. Услышала, как бешено колотится сердце Жанны и поймала её обнимающие ладони и нос, зарывающийся в волосы. Раковинкой уха услышала тихое — я тоже. — Нам бы теперь клавишника, кстати, — между делом бросила Жанна, и Эрен, посмеиваясь, тихо согласилась.

***

У Эрен в жизни — всё стабильно. А значит и у Жанны и всей группы — тоже. Иначе было бы уже подозрительно. Судя по лицам Саши и Микасы, Кирштейн слишком громко думает о том, какими словами покроет Эрен, когда та соизволит-таки добраться до концертного зала. Чёрт возьми, да почему нужно опаздывать в первое выступление Paradise Devils на действительно большую аудиторию?? С нервно-истеричной улыбкой Жанна постукивает палочками по пэду. До концерта — несчастных семь минут. Микаса смотрит на неё, ожидая, когда палочки окажутся у стрессующей девушки в висках. Саша сопереживающе поглаживает её плечо, думая уже палочки перехватить и начать по-азиатски есть ими перекус, к которому Жанна и не притронулась. Их выход уже объявляют, и Брауз садится перед ней на корточки, сжимая коленки. — Она придёт как пить дать. Не сомневайся. Это же Эрен. Идём! Жанна, как раз таки зная Эрен, сомневалась уже во всём. Расположившись за занавесом, Жанна в ужасе поглядывает на Сашу, успокаивающую себя размеренными вдохами-выдохами и готовящуюся выдавать какую-нибудь убедительную речь в оправдание отсутствия их вокалистки. В стороне Микасы всё совсем скорбно: глаза закрыты, губы сурово поджаты, аура — хладнокровной убийцы, не иначе. Эрен пизда, — заключает мысленно Кирштейн, когда ей чудится крикливый голос Спрингера. — Успели!! Девочки дружно оборачиваются, и камни спадают с плеч. Проведя рукой по взмокшим, стриженным под каре волосам, Эрен выбегает на сцену, совсем не виновато произнося: — Деньги на такси забыла, сорян! — Она подключает гитару, поправляет микрофон под свой рост. — Хорошо Конни с его тарахтелкой встретила! Спрингер тянет лыбу, показывая пальцы вверх. Жанна пялит Йегер во все глаза и не знает, как сохраняет здравый рассудок, не набрасываясь. Пожалуй, не только в агрессивном смысле, ведь прикид девушки вынуждает всё внизу болезненно-знакомо перевернуться. — Смертница, — она шипит — Эрен шалит, высовывая проколотый язык. — Дай выступить, а после — вся твоя! Эй, — кричит она работнику, — мы начинаем! Занавес поднимается — и их первый LP залетает массовке на ура, собирая аплодисменты с каждой души в зале... Покончив с концертом, Саша и Микаса пропадают в другой гримёрке, не решаясь ни девчонок стеснять — ни себя, боже упаси. А Эрен клянётся, что читает во взгляде родное "я б тебя убила, не люби так сильно". — Не перебор? — с пылкой улыбкой — с ней рождаются и милые ямочки — она пытается отдышаться. Чёлка потно прилипла к лицу, по вискам стекают капли-последствия ночного штурма сцены. На Йегер топ-бюстгальтер, обнимающий аккуратную негабаритную грудь и на удивление Микасы и Жанны не улетевший сегодня в толпу. По тазу ластятся короткие кожаные шорты, а ниже — сжавшие бёдра ремешки (и как же Жанна хотела ими быть!). Крепкие стройные ноги обтянули розовые колготки, потонувшие в потрёпанно-изношенных берцах. И в довершение всего... Вернее, конечно, это бросалось в глаза первым делом и маячило перед лицом всё выступление, но Жанна эти самые глаза упрямо пыталась уцепить за всё-всё — только не за идиотскую карминовую шубку. Дерзко-вызывающую карминовую шубку, на которую — под которую — Жанна лишь нетерпеливо пускала слюни (надеялась — только мысленно). Благо та прикрывала упругую попку. Просто спасибо. Иначе барабаны бы получили никакие не овации, а гнилые помидоры. (И пускай она знала, что Эрен всё прекрасно понимала и действовала нарочно — Жанна уже привыкла и если и злилась, то показательно. За это она Эрен тоже любила.) И единственное-откровенное, что с этой шубкой хотелось сделать всё это мучительно выступление — так это скользнуть её искусственной мягкостью по плечам, стягивая, и заменить настоящей — обжигающей, нежно-безумной мягкостью губ. "Не перебор?", — толкается в уши эхом, достигая наконец сознание, и Жанна приближается, протягивая руку к всё ещё обнимающей вокалистку гитаре. — Перебор, — тягуче медленно проводит она ногтем по струнам, и за встретившимися взглядами — от живота мигом пробегает дрожь, утопая сладким комком ожидания в горле. — Ты бесстыдница, Жанка, — фыркает Эрен, руки в боки. Жанна поражённо ведёт бровью — кто бы говорил, — а руки охотно скользят по ремешку для гитары. — Аж бесит, что куда бы руки свои ни присвоила — везде им самое то место! — И не говори... Кирштейн ухмыляется, снимая гитару с девушки и бережливо откладывая. — Но всё же думаю, — она притягивает Эрен к себе за талию, и та — тая — неуклюже припадает к мягкой груди, по-кошачьи заглядывая в глаза снизу-вверх, — больше всего им нравится быть здесь... Жанна большими пальцами проводит по рёбрам — ловит краткий предвкушающий вздох — и скатывается ладонями ниже, заползая за шубу, загребая плотнее к себе. Эрен — жарко — тянет руки за шею, сгибая в локтях, в цепком объятии давит на себя, скорее накрывая родные потрескавшиеся губы своими, пересохшими после пения. — Эта ерунда, — Жанна дёргает за шубку, — вообще дурацкая. Слишком. — Да уже поняла, — Йегер закатывает глаза, — что без неё лучше. — Гораздо. Мохнатая ткань сползает с плеч, слетая в сторону. — Ага. Эрен запрыгивает на столик, Жанна — сметает в сторону всё лишнее, нетерпеливо притягивая за бёдра. Пальцы скользят под ремешки, оказывая на кожу большее давление, а губы уже цепляются за отклонившуюся под них шею. Эрен оглаживает её грудь под футболкой, зарывается в отросший маллет, путая пряди, и находит рот своим — переплетается. — Никогда не кидай свои лифаки поклонникам, — опаляет дыханием Йегер, расстёгивая за её спиной бюстгальтер. — Ага, а тебе-то всё можно? — Когда всё с рук сходит — отчего же нельзя? — Она забирается под одежду, оставляет поцелуй на сердце. — Ты всё позволяешь. — А вот прекращу. — Знаю — не прекратишь. — Прекращу. — Нет. — Прекращу, говорю же! Эрен вылезает из-под футболки, внимательно смотря в глаза. Взгляд становится настолько жалостливым, что Жанна сдаётся. Знает: наигранный, театральный, выводящий — и всё равно сдаётся. — Не прекращу, разумеется. И прижимает к себе за голову, целует, растворяет на языках уверенность Эрен в том, что главный выбор её жизни — всегда был правильным и не заслуживает сожалений.