Другая история Золушки

      Дверь неприметного седана закрылась, отсекая шум улицы. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным гулом двигателя. Королева сняла солнечные очки и платок, ее лицо было задумчивым. Она повернулась к дочери, которая, казалось, все еще переполнена впечатлениями. — Ну что, моя маленькая разведчица, — мягко начала Королева, глядя на сияющее лицо Ханыль. — Твое мнение? Каково твое заключение о мисс Асии? Девочка тут же оживилась, ее глаза загорелись. — О, мама, она была просто замечательной! — она начала говорить быстро, жестикулируя. — Она не стала на меня кричать, когда я чуть не упала! Она присела, мама, вот так! — Ханыль показала, как Асия опустилась на корточки. — И говорила со мной так тихо и спокойно. И она взяла меня на ручки, чтобы показать тортики! Она такая сильная и пахнет так вкусно, как ваниль и кофе! И она спросила про аллергию! Никто никогда у меня в кафе про аллергию не спрашивал! Королева слушала, и на ее губах играла теплая улыбка. — Да, я заметила. Она очень внимательна к детям. Это редкое и ценное качество. — А потом пришел этот страшный дядя, — лицо Ханыль стало серьезным, — и она его не испугалась! Она стала вся... строгая! Как ты, когда ругаешь министров! И он ее послушался и ушел! Она защитила нас! Она как настоящая принцесса-воительница! — Принцесса-воительница? — Королева тихо рассмеялась. — Хорошее сравнение. Да, она показала характер. И да, мне она тоже понравилась. Она искренняя, добрая и в ней есть внутренний стержень. — Значит, она будет женой Юнги-оппы? — с надеждой спросила Ханыль. — Я очень хочу, чтобы она стала моей невесткой! Она будет со мной играть и защищать меня!       Взгляд Королевы помрачнел. Она откинулась на спинку сиденья, глядя в окно на проплывающие огни города. — Хочешь... Да, милая, я тоже думаю, что для твоего брата она могла бы стать прекрасной парой. Но... — она тяжело вздохнула. — Все не так просто, Ханыль-а. — Почему? — девочка нахмурилась. — Она же самая лучшая! — Потому что она... слишком свободна. — Королева подобрала слова. — Ты видела, какая она живая? Как она улыбалась, как легко двигалась? Она как дикий цветок, который рос в поле, где хотел. А наша жизнь... наша жизнь — это самый строгий и выверенный сад в мире. Каждый лепесток должен быть на своем месте. Она повернулась к дочери, ее глаза были полны неподдельной грусти. — Если она придет к нам, ей придется забыть о своей свободе. Ее ждут годы уроков. Этикет. Церемонии. История нашей династии. Язык. Как сидеть, как ходить, как есть, как дышать на публике. Каждое ее слово, каждый жест будут под прицелом камер и критиков. Она больше не сможет работать в кафе, болтать с друзьями когда захочет, бегать по улицам. Ее жизнь превратится в золотую клетку. Самую роскошную, но все же клетку. Ханыль слушала, и ее детское личико постепенно омрачалось пониманием. — Но... но она же сильная! Она справится! — Возможно, — голос Королевы стал шепотом, полным внутренней боли. — А возможно, нет. И это самое страшное. Она замолчала, собираясь с мыслями, прежде чем поделиться самыми мрачными своими опасениями с дочерью. — Ханыль-а, ты должна понять кое-что о своем брате. Юнги... он не такой, как все. Он никогда ни в чем не нуждался и всегда получал то, что хотел. И сейчас он хочет ее. Он хочет эту девушку так сильно, как никогда раньше ничего не хотел. Она закрыла глаза, словно пытаясь отогнать тяжелое видение. — И я хорошо знаю своего сына. Если она скажет «нет»... если она попытается убежать от этой судьбы... он не отпустит ее. Он не отступится. — Королева открыла глаза, и в них читался ужас перед тем, что она сама предсказывала. — Он скорее похитит ее, запрет во дворце и женится на ней против ее воли, чем просто позволит ей уйти. Потому что в его мире нет слова «нет». Особенно когда дело касается того, что он считает своим. Ханыль замерла, ее глаза стали огромными от осознания. — Юнги-оппа... он сделает ей больно? — Не физически, я надеюсь, — быстро ответила Королева, беря дочь за руку. — Но он может сломать ее дух. Потушить в ней тот самый огонь, который его так привлекает. И тогда он получит не ту дикую, свободную птицу, которую полюбил, а сломленную, несчастную тень. И он будет несчастен тоже. В ее голосе звучала мучительная раздвоенность. — Как мать... мое сердце разрывается. С одной стороны, я вижу в этой девушке счастье для моего сына. Я хочу, чтобы он был с тем, кого желает. Но с другой стороны... я тоже женщина. И я смотрю на эту юную, полную жизни девочку и понимаю, что мы, по сути, готовимся принести ее в жертву. Ради традиции. Ради династии. Ради желания моего сына. Она смотрела в окно, и по ее щеке скатилась единственная, идеальная слеза. — Я желаю своему сыну счастья всем сердцем. Но я не знаю, смогу ли я смотреть в глаза этой девушке, зная, что мы обрекаем ее на пожизненное заключение в стенах дворца, пусть и самых красивых. Смогу ли я жить с мыслью, что мы уничтожили что-то столь же прекрасное и хрупкое, как она сама? Ханыль притихла, впервые в жизни столкнувшись с такой сложной и взрослой проблемой. Она прижалась к матери. — Может быть... может быть, она полюбит Юнги-оппу? Тогда это будет не клетка, а дворец с любимым человеком. — Я молюсь, чтобы ты оказалась права, моя умная девочка, — прошептала Королева, обнимая дочь. — Я молюсь, чтобы в этой истории была любовь, а не только долг и сила. Иначе... иначе мы все будем несчастны. И больше всех — твой брат и его невеста.