Сверхдобро vs Чёрное Благо

      Это в принципе фундаментальный вопрос для наших рассуждений. Любая утопия в первую очередь призвана обозначить некий идеал человека нового типа. Антиутопии и антиутопические произведения также показывают нам человека нового типа, только он изображён в ключе «так не надо делать». Обычно антиутопические произведения связаны с той или иной утопической традицией. Так Замятин и Оруэлл — это антагонисты авторитарного коммунизма и фашизма, Маркиз де Сад и Скотт Бэккер — антагонисты Просвещения, Петухов — антагонист глобалистического частнокапиталистического либерализма (не только, конечно, но выделим его), Лавкрафт и Хаксли — социалистического иерархического утилитаризма [1]. Среди авторов-утопистов можно выделить довольно большой спектр — так Уэллс был сторонником социалистического Просвещения, изображая высокотехнологичное и высокоинтеллектуальное будущее, его люди даже чисто внешне подобным античным богам. Ефремов где-то был в таком же ключе. Стругацкие прошли путь от похожей картины мира, сделав акцент на иерархию наиболее достойных членов общества, где лучшее правит хорошим, и закончив в чём-то похожей картиной Островной империи — сообщества, где люди также поделены иерархически и где, в том числе, всякому подонку и отморозку есть своё место — по иронии судьбы, Островная империя отдаёт уже Маркизом де Садом, чьи злодеи-либертины рассуждали на тему того, что порок, злодейство и преступление в общем-то тоже по своему полезны обществу, человечеству и природе и имеют право быть. Можно ли отнести к числу утопистов Толкина и Александра Немировского (ака Могултая)? Думаю, можно, как идеологов иерархической консервативной утопии, но со своей спецификой, что называется.       Рассмотрим несколько произведений, как утопического, так и антиутопического характера — как они показывают нам человека нового типа? Начнём, собственно, со Стругацких. Их сеттинг сделал акцент на том, что каждый новый житель Мира Полудня воспитывается правильным образом. Здесь либо вообще нет института семьи, либо он по крайней мере редуцирован, что выглядит, пожалуй, если так подумать, наиболее отталкивающей деталью для современного читателя, но подробностей Стругацкие не сообщают. Этот институт Учителей служит ключевым элементом всей социальной структуры — Учителя это очень уважаемые люди. Между там Стругацкий рассказывает сравнительно не так много информации — большая часть их произведений вообще вращается вокруг чего-то другого. Та информация, которая становится известной, однако, выглядит, по нашим меркам, откровенно ретроградной. Скажем, вскольз упоминается, что детям-воспитанникам запрещают отращивать длинные волосы — и это речь идёт о социальном институте, который призван в наилучшей степени раскрыть индивидуальные предрасположенности и таланты каждого конкретного человека! Сама система носит двойной характер — сперва Учителя доводят нового человека до юного возраста, после чего уже Наставники окончательно завершают подготовку. Такая система может дать сбой, но это исключение только подчёркивает совершенство этой системы. В наиболее чистом виде человек нового типа показан в «Понедельник начинается в субботу» — он выглядел как адепт труда и творчества, считающий, что креативный подход к работе во благо общества — это высшее наслаждение: Мы писали Мир-в-котором-нам-хотелось-бы-жить… В нашем понимании это мир, в котором высшим наслаждением и источником счастья является творческий труд. Все прочее вырастает из этого принципа. И люди там счастливы, если им удается этот главный принцип реализовать. Дружба, любовь и работа — вот три кита, на которых стоит счастье тамошнего человечества. Ничего лучше этого мы представить себе не могли, да и не пытались. Такой мир, как не трудно заметить, предполагает, что все личностные черты, которые противоречат этому, будут подвергаться коррекции. Ключевая проблема Стругацким именно как утопистов в том, что они не объясняют подробно, в каком масштабе и в какой мере общество использует насилие по отношению к тем, кто не соблюдает правила его поведения и в какой степени эти правил поведения могут быть гибкими? Можно подумать, что подобно многим прочим утопистам, Стругацкие пришли к выводу, что подобные идеалы и порядки формируются и возникают сами собой — они просто самоочевидны. Прямо как у Розова, в обществе которого идеалы автора самоочевидны и отрицать их могут только органически злые люди, подозрительные к свободе. Или как у Вознесенской, у которой истинность православия тоже самоочевидна и все католики дружно в него переходят потому, что так хочется авторше. Лично я не люблю, когда автор использует такие чрезвычайно общие абстрактные слова, как «любовь, дружба, мир, жвачка» — они уводят дело в сторону от того, как общество карает неугодных.       Насколько глубока будет коррекция инакомыслия и инаковости в Мире Полудня, насколько она толерантна к допустимым отклонениям, насколько она гибка, а также насколько она может быть подвергнута критике изнутри этого сообщества? Подразумевается, многое здесь зависит от индивидуальных взглядов конкретных Учителей и Наставников. Тот, кто критикует коммунистический идеал за бесчеловечность, обычно указывает, что создать подобную гомогенную среду просто невозможно и что всегда будут люди, мнения которых окажутся настолько противоположны, что их нельзя будет совместить, невозможно будет вместе заняться построением общего идеала. Поэтому антиутопии, критикующие коллективизм, коммунизм и социализм, фашизм, всегда делают акцент на том, что личности подавляющего большинства граждан были стёрты и сами они были превращены в рабов, в коллективный разум и в полуовощей, выполняющих волю верховного большого брата. Ведь если каждому человеку самоочевидны авторские общественные идеалы, то это значит, что что-то сделали с его мозгом.       Если рассмотреть антифанфик Крылова-Харитнова «Факап», то там Мир Полюдня представлен как откровенная антиутопия — она безжалостна к любым отклонениям от генеральной линии партии, всякий гражданин обязан доносить на того, кто смеет вести себя как-то не так. Так, например, в версии Крылова-Харитнова Антон-Румата — латентный гей, который пытался покончить в детстве с собой из-за этого, так как гомосексуальность в этом Мире Полудня рассматривается в качестве страшного и кромешного извращения и всё ещё служит поводом для депрессии и самоубийства; Учителя Антона при этом даже не разбираются в причинах, толкнувших его на самоубийство — вместо этого они просто манипулятивно-издевательски упрекают его в духе «вот наши великие предки подняли цивилизацию из пепла ядерной войны, а ты тут слюни распустил, как тебе не стыдно?!» Один из взрослых землян попадает в общину примитивных людей на дикой планете, становится последователем религиозного культа — всё что он делает, так это мирно и тихо выполняет периодически свои ритуалы и молится своему богу — уже один этот факт требует немедленно подвергнуть этого человека остракизму и одновременно всем окружающим вменяется на него доносить — тот, кто донесёт последним, будет расцениваться сам как девиант. Это не говоря о том, что на самом деле Миром Полудня управляет масонская ложа социопатических тагорян-рептилоидов, которые поклоняются гностическому демиургу и приносят человеческих детей в жертву Странникам (это позволяет им благодаря этим ритуалам продлевать их бесконечную жизнь). Если отбросить конспирологию, то общий мотив указан абсолютно точно — при желании Мир Полудня можно изобразить как жестокую иерархическую систему, которая ломает человека и где находят своё место наиболее лицемерные, лживые и подлые, но способные внешне прикинуться благочестивыми гражданами.       Рассмотрим теперь личностей нового типа из антиутопий. Тут, как можно заметить, авторы всегда богаты на детали, призванные продемонстрировать ужасы бесчеловечной утопии. Мир Хаксли построен вокруг кастовой системы индуистского типа — людей тут буквально выращивают на фабриках с заранее заложенными функциями. Надо сказать, среди всех антиутопий, эта наиболее гуманная — полицейские здесь используют водомёты со специальной парализующей жидкостью, девиантов они свозят в резервации, сперва пытаются переубедить, доказав, что нынешнее общество является «наилучшим из миров». У Замятина всё построено на абсолютизме государственного контроля, на стремлении уничтожить и подавить личность, регулировать всё подряд, вплоть до сквозняка в квартире — среди всех прочих классических антиутопий, Единое Государство наиболее всего похоже на Мир Полудня. В качестве официального смысла жизни рассматривается космическая экспансия, но по сути сборка космического корабля служит социальным ритуалом, призванным объединить усилия каждой личности — направить её на подобную сверхценность. У Оруэлла идеалы выглядят наиболее людоедкими — внутренняя партия находит единственным смыслом своего существования растворение собственной личности внутри коллективной воли партии, чья воля — это воля к власти; задача внешней партии просто страдать; пролы — нищие полуживотные. Между тем, у меня есть основание полагать, что даже этот общественный идеал является наилучшим из миров в данном сеттинге [2]. Скотт Бэккер изображает сообщество дуниан — аскетичных монахов-евгенников, которые в течении двух тысяч лет выводили сверхчеловека, полностью свободного от «тьмы, что предшествует»: дуниане пришли к выводу, что люди страдают и творят зло из-за того, что подвержены заблуждениям, в основе которых лежит вся привычная культура и сама психофизиология обычного человека. Эти просвященцы вывели безэмоциональных, безжалостных к себе и к другим манипуляторов со сверхчеловеческой когнитивной активностью. Дуниане манипуляторуют всеми подряд и рассматривают всех вокруг себя как предметы и средства для достижения своей цели — абсолютно свободной воли. Но наиболее броских людей нового типа изобразил Маркиз де Сад — хладнокровные сексуально озабоченные серийные убийцы, готовые каждый день есть какашки, чтобы достигнуть высшего наслаждения, и уничтожить всё живое ради оргазма.       Если рассматривать конкретных персонажей, то здесь авторы зачастую изображают людей нового типа со стороны кого-то, кто похож на человека современного типа. От лица человека нового типа далеко не каждый автор способен написать утопию или же антиутопию. Маркиз де Сад и Скотт Бэккер примечательны тем, что как раз выбрали в качестве протагониста именно антиутпического злодея. Жюльетта де Лонсарж начинает свой жизненный путь как молодая девушка из благородной семьи. В монастыре она была развращена либертинкой-аббатисой, которая привила ей принципы либертинажа. В дальнейшем Жюльетта становится проституткой, готовой пойти на любое извращение и на любую пакость — лишь бы добиться успеха. Благодаря этому она становится правой рукой злодейского министра Сен-Фона, намеренного заморить голодом треть Франции. Обнаружив в себе такую же тягу к мучениям других людей, Жюльетта полностью отдаётся своим омерзительным наклонностям и становится сексуально озабоченной серийной убийцей, прямо как все члены её окружения. Жульетта убивает отца, мужа и дочь, участвуют в некрофильской оргии с трупом её родной сестры. Сюжет построен вокруг того, что периодически Жульттеле выпадает шанс совершить добродетельный поступок, но де Сад всякий раз развивает сюжет таким образом, что именно он обрушивает беды на голову девушки — в свою очередь, чем более порочными, эгоистичными и коварными являются её преступления — тем большую выгоду она получает. Путь бэккеровского Келлхуса в сущности похож — он хладнокровно использует всех окружающих людей в качестве своих предметов, но искренне привязывается по крайней мере к двум из них — к своей жене и к своему напарнику-магу. Заканчивается всё тем, что Келлхус решает пока не убивать своего сына, который сам по себе враждебен ему и ничего для него не значит, однако его смерть доведёт до безумия его жену. Этот поступок оказывает роковым и Келлхус погибает накануне своего, казалось бы, победоносного триумфа. Подобно де Саду, Бэккер также конструировал сюжет таким образом, что протагонист-злодей должен окончательно выдавить из своего сердца привязанность к другим людям, чтобы избежать краха — ибо в их насквозь развращённой вселенной только порок вознаграждается — но Келлхус оказывается не достаточно зол для этого, в отличие от Жульетты.       В качестве примера последних утопистов, я рассмотрю Толкина и Немировского. В качестве утопии Толкина выступают сообщества эльфов-ваниар и ширских хоббитов — если вкратце, то это умы, способные главным образом умеренно наслаждаться жизнью, удовлетворяться тем, что они имеют и не стремящиеся ни к чему большему и полностью лишённые амбиций, но готовые мужественно сносить невзгоды и тяготы и готовые смиренно принять неизбежную биологическую смерть и упадок своего общества. В качестве своего рода иллюстрации можно вспомнить эпизод из жизни Эпикура — один из его последователей, услышав о том, что Эпикур проповедует гедонизм, пошёл к нему в дом, ожидая стать свидетелем распутной вечеринки. Вместо этого, Эпикур вытащил на стол какое-то нищенское козье масло, начал с таким кайфом его жевать, словно ему подмешали какую-то дурь. Утопия Немировского — это иерархическое общество, построенное вокруг идеалов корпоративного альтруизма, умеренного персонализма и плотского гедонизма. Кроме того, это напрямую вроде бы не оговаривается, но подразумевается — жители такой утопии должны быть честны с самими собой и с окружающими, напрямую говоря о своих желаниях. Проще говоря, политики тут должны напрямую говорить о том, что они хотят власти, но взамен готовы делать такие-то конкретные блага для населения. Мужчины должны знакомиться с женщинами со слов «я хочу тебя». Генералы должны говорить своим солдатам: «вы должны рискнуть за меня потому, что я обеспечиваю вам награды». Похвала Наполеона своей жене «прелестное животное», тут должна звучать без тени критики. Главное зло тут рассматривается, вслед за иранской традицией, как Драуга — стихия мировой лжи, подразумевая, что люди скрывают за противоположными идеологиями, особенно «высокоидейными» (большевизм, нацизм и глобалистический либерализм), свои наиболее низменные и разрушительные желания, которых они сами бы устыдились, если бы осознали их подлинную природу, перестав врать самим себе. Свои взгляды Немировский выражал в «Стране Хатти» и в «Пяти Адских Могуществах». К сожалению, на мой взгляд, Немировский не смог создать самобытного персонажа, способного выражать подобную социальную модель.       Я решил сделать это за него, когда писал свои фанфики-кроссоверы, и вот, если интересно, что у меня получилось. Предупреждаю, так как речь идёт об антиутопии плотского гедонизма, то ниже идущий текст не будет приятен: Синдзи обсудил с Тодзи ряд смелых идей. Друг весьма сильно задумался для начала, отказался, но в итоге согласился на предложенный план действий. — Хикари, — Синдзи подошёл к ней, — нам нужно с Тодзи кое в чём тебе признаться и кое-что тебе показать. Только должен предупредить, ты можешь отреагировать весьма эмоционально. — О чём речь? — интуиция Хикари подсказала, что это связано с сексуальной близостью. — Аска нам поможет, — Синдзи взглянул на свою подругу. — Идём. Все четверо появились в просторной комнате, здесь светлые окна, удобная кровать, выход в другие подобные комнаты, чтобы можно уединиться. Тодзи одет в свой привычный спортивный костюм, немного нервно расшнуровывает свои кроссовки у порога. Аска бегает тут в летнем жёлтом платье, босая. Хикари — носит просторный летний сарафан, мягкие домашние туфли. Синдзи — в таком же спортивном, как и Тодзи, шлёпает вьетнамками. — Что вы мне хотели показать? — Хикари невинно хлопает глазами. Тодзи и Синдзи нервничают, а вот нахальная и босая Аска в большом предвкушении. Синдзи сжимает и разжимает кулак у себя за спиной: — Присядь, Хикари-кун. Аска пододвинула стул. Хикари села. Тодзи смотрит на неё со смесью чувства вины, стыда, волнения и смирения. Синдзи берёт рукой за щёку Тодзи, поворачивает его к себе лицом и целует в губы. Хикари издала какой-то звук своими губами, вероятно, начало вопроса, но в итоге решила подождать — посмотреть, чем это закончится, хлопая глазами. Синдзи обнял Тодзи, грязно лизался с представителем своего пола, не собирался прекращать это и отпускать его. Хикари смогла оторвать свой взгляд и перевести его на Аску. Аска улыбалась до ушей и была рада этому эффекту. — Ну как тебе, а, Хикари-кун? Готова смотреть дальше? — Дальше?.. Давай, — Хикари уже решила досмотреть до конца перед тем, как начать делать выводы. Итак, Синдзи сосал язык Тодзи и давал ему сосать свой. Ах, если бы всё закончилось только этим! Синдзи вынул язык изо рта Тодзи. Тодзи вытер себе рот и в прежнем, ещё более стыдливом духе, взглянул на свою невесту. Хикари думала, что на этом всё закончится и приготовилась поговорить со своим парнем об этом. Но нет — Синдзи спустил штаны с её жениха, согнул колени и взялся растирать там член. — Смотри до самого конца, Хикари… Аска упиралась рукой на спинку кресла, на котором сидела Хикари. Хикари поняла, что дело дойдёт до секса, начала сжимать и облизывать свои губы от волнения… Итак, Синдзи поглотил член Тодзи, довёл своего любовника до некоторой степени возбуждения, после чего выпрямился перед ним, положил руки на плечи и опустил уже теперь его на колени перед собой. Хикари пронаблюдала за тем, как её парень спустил штаны с Синдзи, коснулся губами уже во всю торчащего там члена, своим языком начал сдвигать с него крайнюю плоть… Короче говоря, Тодзи пару минут делал минет и одновременно рукой дрочил себе. Аска всё время нависала над Хикари и приговаривала, что подруга должна дождаться до конца. Хикари нервничала, барабанила пальцами по подлокотникам, вся налилась краской. Ещё через некоторое время Синдзи взял смазку и сунул пальцы в очко Тодзи. У него все спущено ниже пояса. Тодзи спиной на кровати, его голые ноги лежат на плечах Синдзи, Синдзи орудует бёдрами и имеет своего любовника в дыру промеж ног. Хикари держит пальцы у рта, посматривает то на это зрелище, то на свою подругу — Аска держит руку теперь у неё на плечах. Тодзи часто вертит головой, поглядывает на Хикари и тот факт, что его возлюбленная наблюдает достаточно спокойно, вселяет в него уверенность. Синдзи видит это и решает сделать вот так: — Тодзи, теперь ты — наездница. Покажи Хикари, как ты кончаешь… — Угу. Хикари, сейчас ты увидишь мою сторону, ранее тебе неизвестную. Умоляю, смотри на меня… Синдзи вынул член из Тодзи, убрал со своих плеч его ноги, напоследок чмокну в пяточку; сам лёг спиной на кровати, где раньше лежал Тодзи. Тодзи не стал обнажать свою грудь, вместо этого он добавил в себя смазки и поспешил оседлать своего любовника как его верная любовница. Тодзи теперь поднимался и опускался, но куда чаще он просто рукой дрочил себе свой член так, чтобы это видела Хикари. И вот, как бы щёки смуглого Тодзи не наливались краской, сперма вышибла из уретры благодаря постоянному наседанию простаты на головку члена Синдзи. — Отлично, Тодзи. Синдзи дал ему слезть, в последний раз его обнял и поцеловал губы, после чего решительно направился к Хикари. — Итак, Хикари, я обещал тебе явить истину и вот я тебе её явил. Ты увидела, чем мы занимались с твоим парнем на протяжении этого времени… Знаешь ли, Хикари, Лев Толстой перед женитьбой дал своей будущей жене почитать дневник со своими любовными похождениями, чтобы она прекрасно понимала, за какого человека она выходит. Мы с Тодзи-куном не вели дневник и решили показать правду о наших отношениях подобным образом, чтобы ты всё видела и убедилась, какая между нами связь. — Хикари, мы говорили, что любим друг друга, но готова ли ты принять меня таким, какой я есть? Я готов услышать любой ответ — я только хочу показать себя буквально, — Тодзи стоял перед ней без штанов, со сникающим после оргазма членом. — В чём я есть. Кем я стал. Дальше Тодзи объяснил что он не гей, потому что всё ещё жаждет женщин и всё ещё любит Хикари — это совершенно точно и сомнению не подлежит само по себе. Просто его угораздило втянуться в роман с Синдзи, пусть даже обычно мужчины не в его вкусе, и так просто разорвать эти отношения он не может. — Ум, Тодзи!.. — Хикари испытывала в себе противоречивое желание — дать пощёчину и в ярости выбежать отсюда, горько расплакаться — а с другой стороны Хикари хотела обнять и расцеловать Тодзи и быть счастливой просто от одного того факта, что они могут обниматься. — Я не знаю, что мне сказать, Тодзи… Аска тоже была влюблена в Хикари, но честно пока молчала, чтобы не сношать подруге мозги ещё и этим. Аска тихо сочувствовала ей и хотела дать Хикари отдохнуть от круговоротов этого романа. — Возможно, нам стоит поговорить наедине, — Синдзи натянул штаны и пригласил Хикари в другую комнату, которая ничем не отличалась от прошлой. Там они скрылись за дверьми. — Синдзи! Я даже шокирована тем, что ты мне устроил… Тем, что ты с Тодзи!.. — Хикари, я предложил Тодзи это сделать и я думаю, уже это одно говорит, насколько велико моё влияние на него. Тодзи доверяет мне даже больше, чем тебе, Хикари. Я хотел, Хикари, чтобы ты увидела правду, хочу, чтобы ты увидела нас с Тодзи такими, какие мы есть на самом деле. Я не хочу, чтобы в наших отношениях были потом недомолвки. Я уже привил Тодзи мои убеждения, полученные мною от Каору, и я готов бороться за него, за Тодзи, если что-то будет влиять на него. Если мы тебе отвратительны, Хикари, то так и скажи — но мы такие, какие мы есть! Хикари с долей изумления похлопала глазами: — Синдзи, я не могу поверить, что мой бойфренд, которого все считали янки, готовый набить морду любому педику, если бы он домогался до него — в итоге отдался тебе как женщина!.. Ты трахнул Тодзи в жопу и он от этого кончил! Для меня это так же удивительно, как нападение Кайдзю! — Но таков настоящий Тодзи. Если ты продолжишь с нами общаться, я тебе подробно расскажу, как я сделал из него покорного педика… — О, да, мне это очень интересно! Синдзи, ты умеешь манипулировать людьми, не знаю, что ты сделал с моим Тодзи, но он, похоже, очень изменился пока меня похитили инопланетяне… — Нет, это настоящий Тодзи. Просто я раскрыл его дополнительные стороны, о которых он раньше не подозревал. У каждого человека есть такие стороны, не так ли? Разве ты сама не?.. — Достаточно, — Хикари набрала в рот воздуха и выставила руки. — Синдзи, я готова продолжать наши отношения. Пока я попробую так, как хочешь ты, Синдзи. — А я хочу вот что. Ты меня выслушаешь, Хикари? — Слушаю, — Хикари в сарафане сложила руки на груди. — Я хочу заниматься сексом с вами обоми тогда, когда мне захочется и столько, сколько мне этого захочется. В пределах разумного, само собой. Это как супружеский долг. Я сам буду спать с Аской, Каору и вообще со всеми с кем захочу. Вы меня ничем не можете стеснять, я перед вами ничем не обязан. Вот таковы мои условия. Если я буду встречать препятствия с этой стороны, то я буду бороться за вас. Хикари, сейчас я тебе открыл желания моего сердца. Я хочу, чтобы вы с Тодзи видели меня таким, какой я есть. Я знаю, что мне можно за это набить морду, я даже сам к себе питаю отвращение в какой-то мере. Но, Хикари, видишь у меня очень сильные желания и я их принимаю. Я принимаю себя таким, какой я есть со всеми своими грехами и перверсиями. — Синдзи нервно сжимал и разжимал правый кулак, у него немного сжимало горло от волнения, когда он всё это говорил, но взгляд голубых глаз отражал только отчаянную уверенность. — Хочу этого от вас и я готов взамен принять вас такими, какие вы есть. Возможно, я единственный человек на планете, который может это сделать. Хикари засмеялась: — Какой ты интересный, Синдзи! Ты очень странный, но, похоже, ты весь в отца. Я слышала, твой отец — грязный манипулятор. Синдзи, я скажу всё, что думаю о тебе. И я думаю — ты странный, я тебя немного боюсь, меня изумляет, что ты сделал с Тодзи, пока меня не было… — Хикари, я всё сделал, когда ты ещё была. Тодзи ночевал у меня. Тодзи не был с тобой дома. Хикари изумилась и хлопнула глазами, после что сама вспомнила, как поддалась на его соблазн. — Синдзи, у тебя прекрасное лицо, у тебя прекрасные глаза, ты можешь управлять людьми… Я не знаю, что это такое, возможно, это гипноз или колдовство, но ты можешь подчинять сердца. И меня ты завоевал, теперь я понимаю, что ты смог завоевать даже Судзухару… Хикари переварила всё это, закрыла глаза, после чего очень сознательно посмотрела на Синдзи: — Хорошо, Синдзи, я пока согласна. Она протянула руку и взяла за ладонь Синдзи. Они друг другу улыбнулись: — Синдзи, это возможно только потому, что ты покорил и моё сердце. Я чувствую, что сама тебя хочу, как женщина — мужчину. Я не буду говорить об этом Тодзи, но скажу об этом тебе. В благодарность за твою честность. Будь доволен собой, Икари… Синдзи всё это вскружило голову и мальчик весь был готов утонуть в экстазе от подобных успехов. — Хикари, мы просто обязаны скрепить это пролитием спермы! Хикари согласилась, она поняла, что если бы начала протестовать, Синдзи немедленно надавил на тот факт, что она сама изменяла Тодзи. Хикари также поняла, что полностью попалась и решила принять эту ситуацию… Здесь я подверг деконструкции подобный утопический образ, но не в том плане, что выставил Синдзи слишком уж плохим человеком — идеал Немировского как раз подчёркивает, что люди лишены совершенства и что они должны принять свою порочность (как это сделал Синдзи). Я хотел показать, что взгляды этого персонажа не являются самоочевидными. Напротив, вероятно, они будут противны подавляющему большинству читателей и найдут среди них отторжение.       Кроме исходного аниме-сериала «Евангелион», по которому написан сей фанфик и откуда взяты ключевые персонажи, я вдохновлялся проповедями протоиерея Вячеслава Рубского — этот (не) святой отец (с точки зрения ортодоксального православия — он кромешный ересиарх) высказал вот какую мысль: на самом деле человеку совсем-совсем не нужен человеку. Человеку нужны только социальные функции и он будет абсолютно доволен и счастлив, если его будут окружать просто философские зомби и говорящие боты. Сам Рубский приводит всегда такой пример. Вот представим, что у вас есть друг, и вы с ним дружите, но однажды выясняется, что этот «друг» трахает вашу жену, говорит про вас гадости у вас за спиной и ещё подворовывает. Будет ли ваш «друг» после этого вам другом? Очевидно — нет. Из этого Рубский делает вывод, что человек этот никогда вам не был интересен, вас по-настоящему интересовали только его социальные функции — которые вы по своему невежеству отождествляли с его настоящей личностью — и когда этот человек перестал эти социальные функции выполнять или начал делать что-то наперекор им, то вы от него избавились. Сам Рубский, по его словам, испытал экзистенциальный кризис, когда осознал, что на самом деле люди по-настоящему всё время одиноки и то, что люди расценивают как интерес личности к личности, на самом деле просто суть есть невежественное отождествление личности и её социальных функций. Так как аниме «Евангелион» поднимало те же вопросы, то я в своём фанфике представил его главного героя Синдзи в качестве своего рода экспериментатора — он хочет проверить, насколько любовь и дружба, которые связывают его с окружающими людьми, на самом деле являются любовью и дружбой, а в какой-то степени — социальными функциями. Для этого он показывает своей подруге Хикари, чем он всё это время у неё за спиной занимался с её женихом. Тодзи, принявший такую идеологию из любви к Синдзи, пошёл на тот же страх и риск. Обращу внимание, что гомосексуальность тут добавлена только для повышения накала — но дело не в ней самой; Хикари никак не отреагировала бы, если бы узнала, что Синдзи — бисексуал или даже, что Тодзи может испытывать влечение к мужчинам; Тодзи и Синдзи требуют, чтобы Хикари относилась к ним, как прежде, даже если она знает, что они раньше своими отношениями предавали её доверие и одновременно вот так наглядно показали ей всю суть этого предательства, чтобы, так сказать, «предстать нагими на Страшном Суде» — и после этого они требуют от Хикари смириться и принять их такими, какие они есть терпеть, так как они не намерены меняться. Никто из них ни в чём не раскаивается. Да и сама Хикари, изменившая Тодзи с Синдзи, тоже предала его доверие, правда более традиционным гетеросексуальным путём. Надеюсь, вы почувствовали нотки зловещего антиутопического идеала? Что если люди будут говорить друг другу правду и не стесняться вообще ничего из того, что они обычно делают тогда, когда никто их не видит — короче говоря, что будет, если люди покажут настоящих себя друг другу, сбросив все маски, как в пьесе «Король в Жёлтом»? [3] Подобно тому, как грудолом ксеноморфа прорывается из тела жертвы, сверхчестный и сверхискренний человек нового типа прорывается сквозь маску вежливости социальных условий и внешних социальных функций — и говорит, мол, любите его таким, какой он есть на самом деле, и дружите с ним таким, какой он есть на самом деле. Ну-ка, читатель, у тебя дрожат коленки при виде такого человека нового типа?