Реакции героев "Наруто" на AU с Т/И

      Зал подношений встречает Саске полумраком и полной оторванностью от внешнего мира: даже рёва грозы здесь словно не существует. Учиха давно не верит ни в ками, ни в ёкаев, но что-то отзывается глубоко внутри полузабытым благоговением при виде твоего коленопреклонённого силуэта перед алтарём. Недвижимая среди извивающихся в змеином танце теней живого огня в традиционных фонариках, озарённая его призрачными отсветами сквозь тонкую бледно-голубую бумагу, ты сама похожа на духа. Незаметно для самого себя прикипев к тебе взглядом, Саске медленно приближается кошачьей походкой, невольно затаив дыхание и сложив руки на груди, чтобы падающие с пальцев капли не разбивались об пол громовыми раскатами.       Ты как будто вовсе не замечаешь чужого присутствия — в пору бы отчитать за беспечность, только Учиха лишь замирает рядом, всматриваясь в скрытое за вечной маской лицо. На первый взгляд ты кажешься спокойной и отрешённой, вот только напарник видит едва различимый влажный блеск на ресницах, читает трепетную улыбку в уголках прикрытых глаз. "О чём Т/И сейчас думает?" — Возникает в мыслях непроизвольно, и Саске, не желая признаваться в этом даже самому себе, чувствует укол страха от того, каким правильным, важным ощущается этот вопрос… Внезапно встретившись с тобой глазами, Учиха осознаёт, что за душевными метаниями пропустил момент, когда ты всё же заметила его.       — Саске? Что-то случилось?       Твои движения в этот момент особенно плавные, даже слегка заторможенные — как словно в толще воды. Тихий певучий голос тоже звучит иначе — Учиха никак не может описать словами, на ум приходит лишь дурацкое — как будто эхо приносит слова далёкой феи. Окутанный туманом взгляд точно видит нечто недоступное простому смертному. Саске вдруг ловит себя на мысли: "Надо же — Т/И будто очнулась от лунатизма". Но тут же одёргивает себя: ты ждёшь ответа. Он тщательно выравнивает тон, чтобы не звучало слишком поспешно:       — Нет, ничего такого. О чём ты молилась?       Вопрос вырывается сам собой. И Саске непременно поиронизировал бы над тем, какой у него сегдня "восхитительный" самоконтроль, если бы не нужно было срочно спасать ситуацию.       — Я просто… — он незаметно сглатывает, однако не позволяет себе растягивать заминку, — удивлён, что это заняло так много времени.       Ты улыбаешься. Без тени насмешки, искренне.       — Сегодня ровно год с тех пор, как я пришла в Коноху. Вот и захотелось поблагодарить всех, кто помог мне на этом пути.       — Том самом, на котором тебя не раз насиловали? — Скептически уточняет Учиха. — Неужели помощников было так много, что и за два часа всех не перечислить?       Ты разводишь руками с тенью печали на дне улыбающихся глаз и неожиданно становишься удививительно похожа на усуратонкачи.       — Ну да, я повидала достаточно всякого, что ещё долго будет сниться мне в кошмарах — куда ж без этого? Но ведь и хорошего бы ло не меньше. — Ты делашь рукой какой-то неопределённый жест, словно пытаешься подыскать слова, а потом вдруг выдаёшь. — Хочешь покажу?       — Что? — Нет, Саске всё прекрасно понимает, просто в голове не укладывается.       — Помощников. — Спокойно отвечаешь ты. — Понимаешь, это иначе не объяснить.       Саске медленно опускается на пол рядом с тобой, старательно контролируя дыхание. Ему уже далеко не единожды доводилось применять на тебе шаринган, когда ты училась противостоять гендзюцу, но чтобы так… До последнего какая-то часть сознания отказывается верить, что это всерьёз, но вопреки всему ты открыто встречаешь всплеск чакры в алых глазах. Миг — и на Учиху обрушивается цунами мыслей, ощущений, эмоций. Теперь он в твоей голове. В твоей душе. Он — ты.       Тянущая боль в животе уже стала естественным состоянием. Порой кажется, будто желудок сжался настолько, что начал переваривать сам себя и вот-вот исчезнет окончательно. Глупый страх, вот только знание, что обычные люди, даже не шиноби, жили без еды месяц, а то и два, значит за одну-единственную неделю уж точно ничего фатального страшного случиться не может, последние дни не особо помогает. В голову начинают лезть мысли о воровстве. И всё же каждая из них безжалостно вырывается с корнем: здесь не какой-то притон для бандитов — здесь хорошие люди. Тот, кто ограбит их, не достоин быть шиноби! Гордо вскинув голову, Саске напарывается взглядом на остановившуюся напротив женщину в дорогом кимоно. Он уже готовится убегать от рыночных охранников, как вдруг дама мягко ставит перед ним один из своих пакетов и, прошептав: "Тебе нужнее", — растворяется в толпе. А Учиха растеряно смотрит ей вслед, рефлекторно стиснув до белых костяшек натянувшиеся от тяжести ручки. Потом образы вокруг смешиваются в яркий калейдоскоп, и шумный рынок превращается безлюдную подворотню неподалёку. Ещё тёплое тесто приятно согревает руки, запах выпечки сводит с ума, начинка из нежной курицы тает во рту — Саске готов поклясться, что это самый пирог в его жизни! Только мысль о завороте кишок удерживает от того, чтобы умять всё за один присест. Учиха облизывает губы, собирая каждую крошку, и счастливо улыбается: теперь, если грамотно растянуть, он ещё месяц не останется без еды.       Всё тело колотит озноб. Холод пробирает до костей, но хуже всего промозглый ветер с озера. «Нужно уходить отсюда, если не хочу замёрзнуть насмерть!» — Бьётся в мозгу. Вот только тело уже сковал анабиоз — даже век не поднять. Постепенно онемевшее тело перестаёт ощущать и стылую каменистую землю, и обжигающе-ледяную сваю, на которую безвольно откинулась голова, даже колючие мокрые снежинки, что тысячами игл пронзают полыхающее лицо, уже не могут вернуть в сознание. Но за мгновение до того, как чёрная пустота поглощает сознание, Саске чувствует, кто-то подхватывает его на руки словно пушинку. В себя Учиха приходит уже на мягком футоне, укутанный в шерстяное одеяло. Тепло очага постепенно проникает под кожу, вытесняя засевшую там стужу. С усилием приоткрыв глаза, Саске различает сквозь муть лихорадки расплывчатый силуэт старого лодочника — он хлопочет у чайника с какими-то травами.       «Одну баночку антисептика, пожалуйста», — горстка монет с тихим звоном падает на прилавок. В кармане не остаётся ни одной. Окинув быстрым намётанным взглядом тощее тело, превратившуюся в лохмотья одежду и насквозь пропитавшуюся кровью тряпицу на боку, ирьенин велит сесть на диванчик, а сам стремительно проходит между полок, чтобы уже через пару секунд появиться в зале с несколькими склянками и мотком бинта. «Мне только антисептик», — слабо протестует Саске, — «у меня нет денег на остальное». Он пытается встать, однако тёплая мягко, но настойчиво надавливает на плечо. «Не переживай об этом», — качает головой медик, наполняя таз чистой водой. — «Я не беру денег с тех, кому нужна первая помощь. Лучше ляг поудобнее, только осторожно». Он промывает и обрабатывает рану так умело и ласково, что Саске невольно засыпает, разомлев. Когда он открывает глаза, ноги осторожно закутаны в плед, а рядом лежат знакомые скляночки с бинтам, горсть монет, которую ирьенин так и не забрал тогда с прилавка, и записка: «Возвращайся завтра в это же время на перевязку. Если ты в опасности или негде переночевать, то», — дальше выведен адрес.       Вынырнув из гендзюцу, Саске не сразу осознаёт где он: слишком крепко вросли в сознание свои-чужие кусочки жизни.       — И таких случаев были сотни, если не тысячи. — Возвращает в реальность твой голос.       Понимает ли напарник теперь, ты не спрашиваешь. Замершее на несколько долгих секунд дыхание, бешено пульсирующая жилка на шее, океан чувств во взгляде — ответ очевиден.       — И… — Саске замолкает на миг, собираясь с мыслями, — ты веришь, что им всем действительно воздастся?       — Хотелось бы верить, но, если честно, не знаю. — Признаёшься ты. — На самом деле эта молитва нужна в первую очередь мне самой.       Учиха хорошо справляется с лицом — удивление отражается в одних глазах. Но ты всё равно безошибочно его считываешь и легко поясняешь:       — Я вспоминаю, как много добра на самом деле видела в этой жизни.       Ты как ни вчём не бывало уплываешь обратно в мир своей молитвы, подарив напарнику светлую улыбку. А Саске ещё несколько долгих мгновений может только смотреть на тебя распахнутыми глазами. Эти простые слова отдаются внутри него гулкими ударами сердца. Разрывая вечную тьму боли и ненависти, в сознании встают моменты тепла, покоя, искренности, ненавязчивый поддержки, весёлого азарта — Саске и представить не мог, что их так много. Повинуясь внезапному порыву, он разворачивается к алтарю и поднимается на колени. Пусть у него есть лишь полтора имени — даже одно без половины таит в себе столько света, что с лихвой хватит на тысячи.