Зов сквозь молчание

Чонгук проснулся за пятнадцать минут до будильника. Он не ставил его уже давно — не видел смысла. Тело привыкло к режиму тревоги и бессонницы. Пару минут он лежал, глядя в потолок, затем медленно поднялся, по пути натянув худи. Умылся в холодной воде, не взглянув на себя в зеркало. На завтрак — ничего. Как всегда. Найдя пачку печенья в недрах шкафа, закинул в рюкзак, чтобы не урчал живот на уроке. На улице было пасмурно, моросил мелкий дождь. Он шёл в школу с опущенной головой, капюшон скрывал лицо. Его никто не ждал, и он ни к кому не стремился. Тэхён встал позже обычного, зевая, но без спешки. Завтракал лениво, на автопилоте — сок, тосты, взгляд в телефон. Его мать пожелала ему хорошего дня, он кивнул, уже выходя за дверь. Он знал, как пройдёт этот день: как он войдёт в класс, как его встретят взгляды, как одноклассники снова будут ждать его реплик, его одобрения. Он чувствовал эту власть — абсолютную. Он знал, что сегодня увидит Чонгука. И знал, что это снова будет больно. Для него. Не для Тэхёна. Школа гудела, как улей. Коридоры, перегруженные голосами, смехом, топотом ног. Но когда Чонгук вошёл, всё словно сжалось. Взгляды — скользящие, колкие. Кто-то нарочно толкнул его плечом. Кто-то прошептал за спиной: — О, крольчонок пришёл. Не заблудился в своей норе? Он не ответил. Не оглянулся. Класс встретил его привычной тишиной. Та тишина, что не значит «спокойствие», а «давление». Его место у окна — единственное, к которому никто не приближался. — Эй, слышал, — тихо усмехнулся Нам Ги, один из главных в классе. — Этот урод опять рисует. Наверное, портреты Тэхёна. Может, влюбился? Смеялись те же: Мин Су — всегда первый, кто смеётся громче всех, чтобы скрыть страх быть следующим. Юнха — с ангельским лицом и самой подлой ухмылкой. И Ёнбин — тот, кто никогда не говорил ничего вслух, но всегда был рядом. Он не бил — он снимал видео. Каждый из них знал, как бить, чтобы не осталось синяков. Как издеваться, чтобы взрослые не заметили. Они не били его руками — они били словами, взглядами, молчанием. Они разъедали его изнутри. И Тэхён… Он был центром этого круга. Иногда стоял в стороне. Иногда молчал. Но всегда знал. Чонгук знал: не будь Тэхёна, всё могло быть иначе. Но Тэхён был. И этого было достаточно. На перемене кто-то нарочно сбил с его рук тетрадку. Рисунки рассыпались по полу, словно чьи-то воспоминания, вырванные и разметанные без жалости. Один из листов скользнул по плитке и остановился у ног Тэхёна. Он наклонился, поднял его — и на секунду замер. На листе был пейзаж: море, закат, залитый алым и золотом горизонт, волны, будто живые, касающиеся берега. Картина была до боли красива — слишком настоящая, слишком тёплая. Не похожая на то, что обычно рисуют школьники на уроках. - Это ты нарисовал? — спросил он, голос спокойный, почти мягкий. Чонгук молчал, только сжал лямку рюкзака. Тэхён взглянул на него. Долго. Как будто пытался найти в лице ответ. Или слабое место. А потом — разорвал рисунок пополам. Медленно, с едва заметной усмешкой. Раз и ещё раз, пока не осталось ничего, кроме бумажных клочков, что тихо упали на пол. — Пустота тоже может быть искусством, — сказал он, и его голос больше не был мягким. Сзади послышался смех. Кто-то шепнул: — Он даже рисовать не может нормально. Жалкий. Чонгук не поднял ни одного клочка. В груди сжалось что-то острое. Не из-за бумаги. Из-за того, что это была единственная вещь, в которой он ещё чувствовал себя живым.