Зов сквозь молчание

Я пытался уйти от любви Я брал острую бритву и правил себя Я укрылся в подвале, я резал Кожаные ремни, стянувшие слабую грудь Я хочу быть с тобой Nautilus Pompilius Тэхён замахнулся, чтобы нанести второй удар, но в последний момент кулак застыл в воздухе. Сильные пальцы схватили подбородок Чонгука и заставили его поднять глаза. Тэхён всё так же ухмылялся — та же ледяная, до боли знакомая усмешка, что преследовала Чонгука день за днём. Большой палец осторожно стер кровь с уголка губ, будто опасаясь причинить ещё больше боли — ложная нежность, за которой прятались холод и насилие. Чонгук это знал. — У меня сейчас нет времени, чтобы поразвлечься с тобой, — тихо сказал он, голос звучал сдержанно, — но мы ведь ещё не закончили, правда, крольчонок? Чонгук ненавидел это прозвище — оно звучало как насмешка, ярлык, который Тэхён приставлял к нему снова и снова. В голове мелькала мысль: «Неужели сегодня меня отпустят?» Но он знал — это лишь отсрочка. Пауза. Тишина перед бурей. Тэхён отступил на шаг, взгляд его стал тяжёлым, будто таил в себе бурю. Он не мог нанести второй удар. Не сейчас. В глубине души что-то сдерживало его — не жалость, а спутанная смесь чувств, которые он сам боялся признать. Между жгучей ненавистью и чем-то... совсем иным, что порой разрывало его изнутри. Любовь? Стыд? Боль? Слова застряли в горле, и он разозлился на себя за эту слабость. Он вырвет это чувство из себя. Только вот какой ценой? Чонгук же чувствовал лишь одно — холодную, бесконечную ненависть. Для него Тэхён был мучителем — и ничем большим. Но за маской мучителя скрывалась совсем другая битва — глухая, несмолкающая, разрывающая его изнутри — та, о которой Чонгук не должен был знать.