На шабаш не приглашать

      За годы работы в непростой системе правоохранения у Маши выработалась стойкая неприязнь к двум типам людей: опаздывающим и не отвечающим на звонки — к последним особенно. Не без оснований адвокат Завьялова считала, что любой входящий вызов от нее должно быть запрещено игнорировать на законодательном уровне. Маша не звонила по пустякам, не беспокоила во внеурочное время без причин, была предельно вежлива и лаконична в своих словах и ожидала того же от окружающих людей. Которые продолжали разочаровывать: в этот раз отличился Алексей Леонидович, а это был нонсенс. Он, во-первых, никогда не опаздывал, будучи буквально-таки дьявольски пунктуальным, и мог еще высказать Маше даже за самую небольшую задержку. А во-вторых, отвечал на Машины звонки либо сразу, либо с его телефона шла переадресация на секретаря; иногда отвечал Ежов, если его шеф был совсем уж занят. Однако сегодняшним утром у Маши никак не получалось дозвониться до Фомы — за глаза она его, естественно, только так и называла, не иначе как у Паши понабралась, — секретарь не смог сказать ничего внятного, а телефон Ежова постоянно оказывался занят, но вопрос был срочный и касался одного из людей Фомы, находящегося сейчас в изоляторе и имевшего все шансы получить реальный срок. Оставался, правда, вариант связаться с Пашей и поинтересоваться, где его ненаглядный, но что-то подсказывало — Паша скорее всего был по уши в работе и понятия не имел, с какой стати Фома ушел в режим радиомолчания. Разводить панику раньше времени Маша тем более не хотела, поэтому все-таки решила доехать до своего клиента самостоятельно: чутье подсказывало ей, что Фому надо было искать «Трёх кабанах». В девять утра ехать из центра оказалось, безусловно, приятнее, чем в обратном направлении, где в пробках стояли сонные и злые бедолаги, вынужденные тащиться на нелюбимую большинством работу. Не менее не выспавшаяся и несколько раздраженная Маша ехала мимо них с гордостью — свой труд она более чем уважала, как и те суммы, которые за него получала, в том числе от Фомы, у которого намеревалась вытребовать компенсацию за свой внеплановый выезд: Маше совсем скоро нужно было быть на другом конце города у очередного внезапно нарисовавшегося влиятельного подзащитного, а от «Трёх кабанов» туда было так же удобно добираться, как и тащиться по Пулковскому шоссе в дни очередного саммита. Поэтому к кабаку Фомы Маша приехала в боевой готовности к перепалке, потому что обе машины кортежа были припаркованы возле «Трёх кабанов» и совершенно точно не двигались с места ни ночью, ни утром, судя по чистому снегу вокруг. Маша сжала губы в тонкую недовольную нитку, задрала повыше подбородок и пошла к дверям, смутив обоих охранников своим грозным видом. Однако Ежова нельзя было смутить видом рассерженной женщины, зашедшей в главный зал, и он спокойно поздоровался:       — Доброе утро, Мария Сергеевна, — на что Маша с отчетливым сомнением протянула «доброе…» и направилась к большой железной двери, ведущей в кабинет Фомы, однако тут же оказалась поймана за локоть — очень бережно, но настойчиво. Несколько секунд Маша изучала Толино серьезное лицо, прежде чем вытащила из сумки папку с документами со словами:       — Это очень важно, — но столь исчерпывающее объяснение не стало достаточным аргументом. Толя не отпустил ее руку и выговорил сосредоточенным голосом, выдававшим некоторое внутреннее, тщательно скрываемое беспокойство:       — У Алексея Леонидовича мигрень. Сильная. От последнего слова Маша словно споткнулась, оставив попытки отобрать свой локоть у Толи, и слабо поморщилась от накативших воспоминаний. Про мигрень Маша знала не понаслышке, ее мучали приступы с семнадцати лет, вырывая из жизни по несколько суток, пока она уже во взрослом возрасте не узнала об одном современном методе лечения, весьма недешевом и включавшем в себя инъекции — а иголок Маша боялась, но в итоге это стало лучшим ее вложением: мигрень не беспокоила уже больше трех лет — совсем. Маша знала, конечно, что Фома страдает от такой же напасти, с его нагрузками это было неизбежно, и она чаще, чем хотелось бы, замечала, как Алексей Леонидович растирает висок или лоб с отчетливой гримасой на бледном лице, как прикрывает ладонью глаза, приглушает свет в каждом помещении, где бы ни находился, и иногда выпадает посреди разговора, когда боль перекрывала внешний мир: если случалось последнее, Фома очень быстро сворачивал любые дела и выпроваживал Машу, отнекиваясь от любых предложений помощи; звонил потом сам через сутки или двое. Маша сейчас почувствовала себя дурой — могла бы и догадаться, что Алексей Леонидович не просто так в молчанку играет с выключенным телефоном, а Толя, видимо, занимался решением вопросов, которые требовали внимания или присутствия Фомы сегодня, но теперь должны были быть отложены минимум на день, и Маша из-за этого не смогла дозвониться до Ежова. Весь её праведный гнев схлынул, утопленный волной незамедлительно пришедшего сочувствия, заставившего спросить:       — Давно он?.. — и Маша словно запнулась, это всё-таки было не её дело, но Толя ответил:       — С ночи. Он отлеживается, недавно заснул. Толя сказал это с достаточной уверенностью, убеждая, что за Фому можно не переживать, и кто-то другой удовлетворился бы подобным объяснением, однако у Маши сердце было не на месте. Она всегда была восприимчива к чужой боли, как физической, так и моральной, особенно если страдающий человек был ей близок, а Фома давно перестал быть простым клиентом — и Маша с удивительной ясностью сейчас точно знала: не спит, все так же мучается. Её тревога, должно быть, отразилась в глазах, и Толя это заметил, глянул теперь на дверь кабинета с долей смятения.       — Я всё-таки к нему зайду, — сказала, а не спросила Маша, на ходу снимая жаркое пальто, и попробовал бы кто остановить женщину, решившую причинить добро — Толя таким заниматься не стал, бесполезно; и Машины теперь уже светлые, нерабочие намерения он чувствовал, поэтому кивнул и провёл ее в кабинет. Верхний свет здесь не горел, одна только настольная лампа позволяла предметам отбрасывать тени в этой комнате без окон — пустой. Маша открыла было рот, чтобы спросить, но Толя опередил ее слова быстрым действием: он подошел к правой стене, словно собираясь пройти сквозь нее, и вдруг как-то хитро надавил пальцами, чтобы то, что Маша до этого считала декоративной панелью, оказалось дверью, отъезжающей в сторону, словно в купе поезда. Маша знала, конечно, что в «Трёх кабанах» у Фомы есть отдельная комната-спальня, но никогда там не была — и не особенно хотела после всех зимних событий, но четко понимала — надо, и выглянула у Толи из-под руки. После просторного кабинета эта спальня показалась Маше теснее чуланчика, почти все пространство занимала кровать — на которой лежал Фома, головой в изножье, прикрыв глаза и лоб маленьким влажным полотенцем. Полуобнаженный, закутавшийся в одеяло только до пояса, он притягивал взгляд: Маша невольно замерла, оглядывая красивые линии сильных мышц, мускулистые руки, широкую безволосую грудь и бесконечную россыпь шрамов. Таким она видела Фому лишь однажды, в ту ночь, о которой не то старалась лишний раз не вспоминать, чтобы перед глазами не всплывали мучительные картинки разваливающегося под ее руками Фомы, не то хранить эти моменты как величайший дар, потому что через день после этого Паша выловил ее в управе и сказал спасибо, а Фома, к которому Маша приехала потом еще раз обсудить линию защиты, вдруг очень осторожно обнял ее, и вместо бесконечной печали в его глазах Маша наконец-то увидела жажду жить. Фома больше не напоминал бледного призрака прежнего себя, которого Маша помнила за годы своей следовательской службы, и словно бы немного выдохнул, наконец согревшись в тепле другого человека, о котором годами мечтал. Маша боялась думать, как Фома пережил бы очередное попадание в изолятор, не успей тогда Паша спасти дочь судьи и сообщить через ее мужа, что ребенок жив-здоров. Фома отделался условным сроком, но Маша, однако, не знала, что ее обрадовало больше: то, что ее подзащитный остался на свободе, или то, что на следующий день она приехала в «Три кабана» сильно раньше обычного и нечаянно увидела, как выходивший из большого зала Паша крепко обнял Фому на прощание и прижался губами к его щеке, пробормотав негромко «я постараюсь вечером пораньше освободиться». Машино присутствие не смутило ни одного из них, Паша торопливо поздоровался с ней — улыбнувшись, однако: и это Павел Семёнов! В семь пятнадцать утра вторника! — и упорхнул на службу, провожаемый теплым взглядом Фомы, который спустя полчаса разговора с Машей ненавязчиво попробовал было обсудить с ней повышение гонорара, словно за отличную работу, но тут уж сама Маша принципиально отказалась, понимая, что дело не в ее блестящих способностях адвоката, а брать деньги за чужое счастье ей казалось чем-то глубоко неправильным. Маша всегда считала, что сваха из нее так себе: в институте двое одногруппников, которым она попыталась помочь устроить личную жизнь, в итоге разругались в пух и прах, из-за чего девушка отчислилась, а молодой человек до конца учебы называл Машу не иначе как «эта стерва». Но снаряд, очевидно, не упал второй раз в ту же воронку, и у Паши с Фомой все постепенно складывалось, а Маша продолжала ощущать некоторую ответственность за них обоих, поэтому не могла сейчас уйти. Рядом с Толей она стояла молча, не издав ни единого звука, но получила немедленное подтверждение своей теории о неспящем Фоме: он тут же зашевелился, неловкой рукой убрал полотенце со лба и поморщился, прежде чем воззрился на побеспокоивших его посетителей совершенно измученными глазами, по-старчески красными в сетке расширенных капилляров; Маша видела это даже при свете единственной лампы. Последний раз она общалась с Фомой позавчера поздно вечером, и он был здорово уставшим, но не более того, однако теперь выглядел изможденным, осунувшимся от боли, с сильнее прорезавшимися морщинами. Фома не выказал ни капли удивления такому внезапному появлению Маши и шепотом выговорил:       — Все дела завтра, хорошо? Я немного не в форме, — это не было сказано с его привычной полуулыбкой в попытке успокоить, скрывая собственные страдания — у Фомы на это, очевидно, не было сил.       — Какие уж тут дела… — покачала головой Маша и все-таки шагнула в спальню, чтобы не разговаривать, стоя на пороге. Фома чуть подвинулся, без слов предлагая сесть, и Маша осторожно опустилась на край кровати возле его локтя, прежде чем тихо спросила, едва размыкая губы: — Как ты себя чувствуешь? — Маша даже в неформальной обстановке при общении с ним плавно переходила от «ты» к «вы» и обратно. Их обоих это в полной мере устраивало.       — Бывало лучше, — пробормотал Фома, и голос его, слабый и чуть прерывистый, подтверждал слова. Толя немного постоял, глядя на них обоих, пока Фома не выговорил с заметным усилием: «иди, Толь», и Ежов кивнул, шагнул назад в кабинет, не до конца прикрыв за собой дверь так, чтобы свет настольной лампы попадал в спальню, но не тревожил глаза Фомы, слабо выдохнувшего, когда ласковая Машина ладонь легла ему на лоб и провела немного ниже, до подрагивающих век. Прохлада ее руки на миг перебила приступ, и Фома выдохнул длинное «м-м-м», его холодные пальцы сжали Машино запястье, не позволяя убрать ладонь. Маша легонько помассировала его висок самыми кончиками пальцев, ощущая ими стиснувший голову Фомы жестокий спазм, и огляделась: к кровати был придвинут столик со стандартным набором пациента: вода и яркие коробочки с лекарствами. Маша дотянулась до них свободной рукой, прочитала название первого препарата, второго, третьего, убеждаясь, что ни один из них не был специализированным лекарством, направленным против мигрени, только обычные нестероидные противовоспалительные.       — Ты только эти таблетки принимаешь, или есть что-то посильнее? — тихо спросила Маша, не убирая пальцы от виска Фомы, где был самый эпицентр боли, раскаленным колючим шаром поселившейся за правым глазом, но ранившей своими иглами еще висок и лоб, скулу и челюсть. Маша, оказывается, уже запамятовала, насколько интенсивным может быть приступ; от чужого страдания к её горлу подступила тошнота, которую пришлось подавить осознанным усилием, напомнив себе, что ни одно из испытываемых ощущений не принадлежало самой Маше. Мучился Фома — и, разумеется, не мог спать, что только ухудшало его состояние: беспокойная ночь и муторное утро не добавляли здоровья и никак не помогали организму справиться с безжалостным приступом. Фома лежал сейчас под Машиной рукой, каждый сантиметр кожи которой напитывался его болью, и ответил не сразу:       — Я пробовал другие, от них хуже, — признался Фома. Немного помолчал и добавил: — У меня судороги были, — выговорил он глуховатым шепотом и замолк вдруг, скрипнул зубами, когда плавящийся под костями его черепа очаг боли вдруг запульсировал сильнее, обжигая бровь — которую Маша немедленно погладила большим пальцем, физически буквально ощущая эту пытку вместе с Фомой — едва слышно застонавшим: сначала на высоте приступа, а следом — от крошечного облегчения, когда нежная Машина ладонь не позволила ему заметаться в постели, схватившись за голову с надрывным воем, но словно бы уменьшила высоту пылающего за его глазом пламени. Фома немного выдохнул, разжал сведенные челюсти и разомкнул губы с прорвавшимся жалобным звуком, совершенно беззащитный и бессильный перед такой мукой. Смотреть на него, бездействуя, оказалось невыносимо, и Маша, несколько мгновений проведшая в безмолвных попытках договориться одновременно с совестью и собственными принципами, решила — к чёрту, и подвинулась ещё ближе к Фоме, устроила вторую ладонь на его влажном лбу и ласково попросила:       — Не шевелись и не разговаривай, хорошо? — и Фома послушно замер, снова стиснув зубы на очередном подъеме приступа, которому не было суждено достигнуть пика: Маша с едва слышным выдохом позволила всей той силе, которую годами томила в надежно закрытом на семь замков сундуке своего подсознания, сломать наконец засовы и вырваться: будто веками дремлющий вулкан наконец проснулся, выбрасывая в воздух пепел и изливая магму в виде лавы на поверхность земли. Машины способности могли быть столь же разрушительными, но сейчас она собиралась направить каждую их крупицу на благое дело. Руководить безумным потоком оказалось не так трудно, как Маша это помнила: возможно, она, повзрослев, теперь лучше контролировала дар — или проклятие, а может быть дело было в её искреннем желании помочь человеку, так внезапно ставшему ею гораздо более близким, чем она могла предположить. Маша сдавленно ахнула, когда поле её зрения сузилось до небольшого просвета, обращенного на Фому, обездвиженного сейчас нечеловеческой, перешедшей к Маше по наследству силой старой ведьмы, способной как мгновенно умертвить хрупкого человечка, распростертого на кровати, так и вытащить его из плена сковавшего разум приступа. У этой магии было тёмное начало, зародившееся много веков назад, жаждущее крови и смерти, зовущее и завлекающее: позволить себе переступить черту, поддаться зову предков и погрузиться во мрак — в котором Машу ждали, нашептывая на древнем языке, но поддаваться она не собиралась, пусть и видела вторым зрением своё отражение в вязкой чёрной воде древнего подземного озера, ведущего к истокам. Всего-то нужно было окропить берег кровью, отдавая страшную дань, чтобы вода отступила, давая проход в поистине дьявольский мир, от которого Маша годами скрывалась, всей душой веря, что человеческая жизнь не должна превращаться в разменную монету между колдовским бытием и привычным существованием среди простых людей; а обездвиженный сейчас ее руками, измученный болью Фома не был ягненком на заклании, которому предстояло стать безвинной жертвой ведьмовских чар. Маша была сильнее клубящейся тьмы, частью которой не собиралась становиться ни при каких условиях, и невероятным усилием заставила мрак отступить, вернуться в тот же сундук, под крышкой которого он все это время бился, не находя выхода, оставляя после себя то немногое бережное и светлое, что с годами у Маши получилось воплотить в этой магии — и то, что она сейчас бережно направила к ворочающемуся в несчастной голове Фомы, туго переплетенному пламенному шару, ощерившемуся длинными иглами, теперь ломающимися, словно тонкие сосульки во время оттепели, и столь же быстро истаивающими. Маша это чувствовала — и одновременно видела, как Фому медленно начинает отпускать; расслабляется его бледное лицо с сизыми тенями под веками; разжимаются пальцы, урежается пульс, и успокаивается сердцебиение вместе с тем, как источник боли остаточно тлеет, погашенный плавной волной ласковой целительной магии. К Маше неторопливо возвращались зрение и слух — и скорость реакции, благодаря которой она придержала за плечи вскинувшегося Фому, которого, похоже, здорово напугало такое неожиданное воздействие. Его надо было предупредить, запоздало подумала Маша, однако внутренняя сила Фомы поражала: даже очень уставший от боли, он отчаянно сопротивлялся бережному потоку, утягивающему его в сон, позволившему бы спокойно прийти в себя после приступа.       — Нет-нет, тише, все хорошо, — Маше снова пришлось применить свои способности, чтобы погасить всплеск тяжелой энергии, заставившей Фому попробовать сесть так резко, что он едва не потерял сознание и привалился лбом к Машиному плечу, безвольно качнувшись вперед, задышал прерывисто: испуганный, беспокойный. Маша легонько коснулась его разума, воздействуя на вспыхнувший там очаг возбуждения, который, к счастью, хорошо реагировал на магию и быстро сгладился, позволив Маше уложить Фому обратно на кровать, уже с небольшой подушкой под головой, и легонько погладить его по волосам, успокаивая и убаюкивая. Маша негромко выговорила «поспи, не бойся», снова сжав ладонь Фомы, наконец смежившего веки, и накрыла его одеялом до самой шеи, подоткнув поплотнее мягкую ткань. В тишине этой маленькой комнаты без окон, поглаживая спящего Фому по взъерошенной голове, Маша едва вспомнила о встрече с другим своим подзащитным, которую теперь надо было отменять: и не только потому, что добраться до Янино за двадцать минут она бы не успела при всем желании — ей бы простили опоздание, следующий клиент прекрасно знал о занятости своего адвоката. Маша знала, что может теперь уйти, Фома даже не проснулся бы, но оставлять его одного не хотелось, просить Толю посидеть — тоже. Маше все еще было боязно: в конце концов она очень давно никого не пробовала лечить; последний раз, года полтора назад, решила помочь коллеге, маявшейся со спиной, но ничего не вышло — и даже стало хуже. Маша тогда зареклась пробовать снова от страха навредить кому-то ещё, но сегодня переступила через все свои принципы ради Фомы, и результат превзошел даже самые смелые ожидания, словно Маша зарабатывала на жизнь исцелениями, а не проводила рабочие дни в своем собственном кабинете, в очередной управе, в изоляторе — а иногда и в колонии, ну и в суде, конечно же. Который и использовала сейчас как отговорку, отправив короткое сообщение с извинениями и предложением обсудить дела ближе к вечеру, или перенести встречу на следующий день. Ответ пришел почти сразу, но читать его Маша не стала, потому что Фома вдруг завозился-застонал, уже не от боли, но из-за подступившего дурного сна, зыбкого и давящего, и Маша, недолго думая, впитала этот кошмар осторожным прикосновением, словно собрала губкой разлитую воду, и даже толком не разобрала, что именно снилось Фоме; зато клокочущий в глубине ее подсознания мрак радостно загрохотал, насыщаясь, и притих в своем сундуке, переваривая чужой кошмар. Маша вспомнила, что её бабушка делала точно так же: гладила по голове, забирая дурной сон всякий раз, когда к ней приезжала маленькая внучка, не любившая ночевать в старом доме — и находиться в деревне в целом. Маше тогда было лет пять, и она совсем не понимала, почему на бабушку косились соседи, перешептываясь, а некоторые и плевали вслед; и почему по дому у бабушки тут и там сушились пучки трав, а на чердаке за старыми ящиками таились завернутые в ткань кости. В очередной Машин приезд те же мальчишки и девочки, с которыми она играла прошлым летом, отказались с ней водиться и сильно толкнули, уронив в пыль, и простодушно объяснили, что она «ведьмино отродье». Маша проплакала всю ночь, наутро отказалась выбираться из постели и завтракать, в истерике требуя отправить ее обратно в город. Бабушка тогда помрачнела лицом, но уговаривать остаться не стала — в следующий раз Маша увидела ее, уже странно вытянувшуюся, с заострившимся желтым лицом, в гробу. Шепотки, однако, не прекратились, однако теперь касались самой Маши, которая от безысходности спросила у тёть Люды, главной сплетницы, в чем она виновата: даже если бабушка правда была ведьмой, она ведь теперь умерла, а ее дочь, Машина мама, никаких чудес творить не умела. Тёть Люда только сказала, приглушив голос, что колдовское бремя передается через поколение. Маша тогда сбежала в ужасе, но обмануть судьбу не смогла, пусть и скрывала всю жизнь свою «ненормальность», толкавшую иногда на опрометчивые поступки, когда темная сущность магии брала верх. Отношения с противоположным полом не ладились по этой же причине: и глупо ей тогда было надеяться, что с Фомой у нее что-то сложится даже на одну ночь — Маша ведь знала тогда, что он и не хотел, и чувствовал себя плохо, вдобавок реагируя на оплетавшую его ведьминскую энергию, жаждавшую подпитки за счет эмоций Фомы и его боли — не только физической. Маша в ту ночь несколько подрастеряла контроль и опомнилась, только когда ни капли не возбужденный Фома съежился на краю кровати, смаргивая слёзы, а часть Машиной души, принадлежащей ведьме, вдоволь насытилась, заодно поделившись с Машей всем тем, что жадно поглотила: и сколько же там было глухой тоски по одному-единственному человеку, и целого вороха теплых чувств к нему же. Меньшее, что Маша тогда могла сделать, внутренне сгорая от вины и стыда, так это хоть чуть-чуть успокоить Фому, отправить его домой досыпать оставшуюся часть ночи, и вызвонить Пашу, в весьма образных выражениях с применением обсценной лексики объяснив, куда ему немедленно надо ехать по известному адресу — нет, не туда, а за город к Фоме, и не оставлять его, что бы тот ни говорил, потому что «всё в порядке — это не аргумент, запомни, Семёнов». Что-то у Паши все-таки отложилось в голове, и они с Фомой теперь гребли вместе, в одной лодке, а не метались, словно два утлых суденышка, в бушующем море, налетая то на острые скалы, то друг на друга; и Фома уверенно шел на дно, как бы Паша ни старался его вытаскивать; но морская дева (ведьма) в Машином лице сначала едва не утопила одного из них с концами, но вовремя взяла себя в руки и направила на путь истинный обоих. И не иначе как в награду она сидела теперь тихонько возле Фомы, оберегая его сон, проводила мягонько пальцами по волосам, шее и плечу, собирая то и дело проскальзывающее напряжение в этом сильном, но совершенно вымотанном теле. Наверное, Маша провела бы подле него еще не один час, пусть и внутренне была теперь уверена, что Фоме не станет хуже, но спустя, наверное, три четверти часа, услышала, как открылась дверь в кабинет, впуская внутрь кого-то, мягко ступавшего, и так же осторожно сдвинувшего широкую створу, ведущую в спальню: в свете все той же лампы появился Паша в расстегнутой куртке. Маша поспешно прижала палец к губам, и Паша неожиданно понятливо закрыл рот, оглядел спящего Фому — а потом зацепился взглядом за лекарства. На лице у него немедленно заиграл невысказанный вопрос, которому не было места в этой спальне, и Маша осторожно встала с кровати, кивнув в сторону кабинета. Туда она вышла вместе с Пашей, сразу прикрывшим дверь до самого конца, чтобы не беспокоить Фому разговором. Паша выглядел не менее измученным, явно тоже провел всю ночь на ногах; веки у него припухли от недосыпа, плечи были отчетливо скованы усталостью, однако Маша чувствовала исходившую от него легкую тревогу пополам с недопониманием. Паша еще раз оглянулся к спальне, прежде чем негромко спросил:       — Долго он сможет спать? — словно Фома должен был пробудиться по выставленному Машей таймеру. Она на миг опешила: неужели Паша знал?.. но быстро сообразила, что вариант магического исцеления он едва ли мог предположить; скорее, думал, что дело в каких-то таблетках. По крайней мере, Маша надеялась, что Паше хватит ума не лезть дальше, поэтому заставила себя спокойно ответить:       — Точно не скажу, несколько часов, наверное, — сомнения в ее голосе вполне соответствовали ситуации: на самом деле Маша была полностью уверена, что Фома проснется в половину третьего, уже совсем не мучаясь от боли — чем, скорее всего, воспользуется, чтобы вернуться к работе в попытках наверстать потерянные за время приступа часы. Однако Маша успела прочувствовать, как сильно он нуждается в отдыхе, даже на один день, поэтому сосредоточенно предупредила Пашу: — Его лучше не надо оставлять одного, мало ли что… Паша кивнул — судя по сложному выражению лица, он думал о том же, о чем и Маша: как заставить Фому провести остаток дня в кровати, а не сорваться по делам или засесть за бумаги.       — Да, я с ним сейчас лягу, тоже подремлю. Всю ночь урода одного ловили, — неожиданно пожаловался Паша: Машины способности еще некоторое время располагали к ней людей больше обычного, кого-то и выводили на откровенность; и она сейчас сочувственно кивнула Паше. В ее компании больше не нуждался ни Фома, ни сам Паша, но Маша не собиралась так просто уйти и вытащила из сумки ручку и блокнот, куда под внимательным Пашиным взглядом написала имя-отчество и номер телефона, после чего аккуратно оторвала лист и вручила его Паше.       — Это кто? — поинтересовался тот, разглядывая выведенное ровным Машиным почерком «Павел Александрович, +7911…».       — Цефалголог, — ответила Маша, но поймала непонимающий Пашин взгляд и объяснила, — Специалист, который лечит мигрень. Хороший. Позвонишь, скажешь, что от меня, — Паша все равно смотрел с тенью сомнения, заставившей Машу чуть улыбнуться, тронуть его руку и успокаивающе проговорить: — Это просто отличный доктор, я сама к нему обращалась. Причину Пашиного недоверия она понимала в полной мере, у неё хватало сомнительных знакомств во врачебных кругах, включавших некоторое количество личностей, которым Маша в свое время помогла сохранить право на оказание медицинских услуг и избежать неприятной статьи. Разумеется, она сама и на порог к ним не ступала, прекрасно зная, что скрывается за выглаженными халатами, идеальными улыбками и обещаниями скорого выздоровления — и не стала бы никому советовать такого врача, разве что желала бы навредить собеседнику, но ни разу не опускалась до такой низости. И, безусловно, не предложила бы непроверенного специалиста для Фомы, который отчаянно нуждался в профессиональной медицинской помощи: Маша почему-то не сомневалась, что со своей мигренью он никогда не обращался к докторам, и даже специализированные препараты, скорее всего, назначал себе сам — с его связями достать рецептурный бланк не составляло труда, — что и привело к печальным последствиям, о которых сам Фома и рассказал часами ранее. Ему был жизненно необходим нормальный врач и правильно подобранная терапия — иначе Маша планировала потребовать прописать в своем соглашении об оказании юридической помощи дополнительный пункт, включающий обязанности личной целительницы. Теперь, когда она знала, насколько мучительные у Фомы приступы, то физически не смогла бы оставить его без помощи — но не хотела этого делать, искренне желая больше не взаимодействовать со своим темным «я», если не стоял вопрос жизни и смерти; поэтому и решила сейчас попробовать помочь Фоме с помощью Паши, который аккуратно сложил листок с номером телефона вдвое и спрятал под чехол телефона, прежде чем тихо произнес:       — Спасибо, — но Маша настойчиво перебила:       — Сначала заставишь его сходить на прием и послушать, что скажут, потом будешь благодарить, если поможет. Паша немного опешил от такого напора, но все равно покачал головой и объяснил:       — Не за это. За сегодня. Фома бы еще долго мучился. Паша говорил именно о мигрени, но Маша не могла не подумать, сколько бы страдали они оба, не случись та ночь, и какой страшной бедой все могло закончиться. Однако история не знала сослагательного наклонения, и сейчас самой большой проблемой была жестокая головная боль у Фомы — а с этим можно было бороться, Маша точно знала, убедившись на личном опыте, и просто кивнула в ответ на Пашины слова, прежде чем легонько подтолкнула его к спальне, мягко выговорив:       — Иди к нему, отдыхайте, — и сочла нужным еще раз напомнить: — Врачу обязательно позвони сам. Он выезжает на дом, если Алексей Леонидович откажется ехать.       — Я ему откажусь, — ворчливо пообещал Паша. — Поедет как миленький. Усталое Пашино лицо при этом выражало такое настойчивое упрямство, что Маша, уже уходя, подумала, что у мигрени Фомы нет ни единого шанса — как и, наверное, у любой другой его напасти, пока Паша был готов за него бороться. fin.